Не его

— Я знаю, что ты хочешь. — Ну хорошо, хочу. И что? Я не пойду сейчас. Я останусь с тобой. И вообще ты сам этого добивался! Олег бы закрыл ладонями лицо, если бы двигать руками не было так больно. Только обвинений сейчас не хватало. К счастью, вид Олега, видимо, вызывает у Серого жалость, так что тот не раскручивает свою мысль, замолкает. Но никуда не уходит. Готовит Олегу поесть в меру своих способностей, приносит чай, работает с ноута, лёжа рядом в кровати. Олег же не оставляет попыток и на следующий день упорно пробует снова: “Со мной ничего не случится”, “Не надо за мной присматривать”, “Я всё равно ещё долго не смогу”. Серый наконец взрывается, кидает пульт от телевизора на пол, так, что из него вылетают батарейки, и начинает молча и яростно собираться. Олег только думает: “Господи, какой же я дурак” — и получает от наблюдения за этими сборами какое-то странное болезненное удовольствие, перемешанное с ощущением собственной глупости, того, как он сам сознательно всё портит, делает хуже — вот теперь я полностью несчастный, теперь страдания хватает. Серый набирает что-то в телефоне — очевидно отправляет сообщение Вадику, потом надолго закрывается в ванной, выходит оттуда в одном халате и одевается прямо перед Олегом — давай любуйся. Олег любуется, и ему хочется спросить, что они там будут делать, как, выпьют ли вина перед или сразу приступят к делу, но понимает, что если он только заикнётся о таком, Серый его просто прикончит. Напоследок Серый вырубает телевизор, бросает на прощание злой взгляд через плечо и молча уходит. В одиночестве Олег погружается в желанное страдание. Боль в теле хорошо этому способствует — он решил слезать с обезболов, и сначала казалось, что получилось нормально, а сейчас вернулось всё опять, но теперь пить таблетки кажется поражением — после Венеции он долго и тяжело слезал с морфия, и теперь этот опыт неприятно возвращается, пугает. Тело гудит и тянет в множестве мест, и в принципе он всё потерпит, только в боку ноет как-то особо пронзительно и навязчиво, впивается в плоть и не даёт ничем отвлечься от этой боли — только если подумать о том, как он сам выгонял Серого, о том, сколько вспоминал тот раз с Вадиком — засыпая и просыпаясь с осторожным и чутким Серым рядом — тогда в груди открывается чёрная дыра и засасывает в себя с такой силой, что все остальные ощущения в теле поддаются, улетают в неё. Олег долго варится в самоуничижении, пока оно полностью не переваривается, выходит, и оставляет после себя только какую-то гулкую пустоту. Тогда он берёт в руки телефон и позволяет эту пустоту заполнить соцсетям. Наконец из коридора доносится звук открываемого замка, шорох, затем затишье, и Олег ожидает увидеть Серого, но вместо него в спальне появляется Вадим. Он останавливается на мгновение, а потом притворяет за собой дверь, подходит ближе, осматривая Олега серьёзными глазами. И тут же его рот снова искривляет улыбка: — Вот видишь, жив — а боялся! — Откуда у тебя ключи? — Серёжа дал. Попросил помочь с перевязкой. — Что ты врёшь. Вадик смеётся. Уверенно идёт в ванную и возвращается с бинтами и антисептиком. — Он мне дал подробные инструкции. Вставай. Олег не понимает, что происходит. На совместном задании такая сцена была бы естественной, но после того раза ничего не будет, как раньше, — Олег своим безумным желанием перечеркнул всё, что было. Тем не менее, капризничать кажется глупым — Олег представляет, что будет выглядеть, как упрямящийся маленький ребёнок — перед Вадиком он сейчас примерно настолько же беспомощен. Поэтому Олег осторожно приподнимается и с поддержкой Вадика садится. Тот сразу принимается за работу — умелые руки распускают старые бинты, аккуратно отдирают там, где они прилипли к ране. Когда всё оказывается снято, Вадик отстраняется, и Олег представляют, как тот любуется своим произведением — копией креста с груди Серёжи — и под его взглядом становится стыдно и неуютно, и такое же стыдно неуютное возбуждение начинает тянуть внизу. Вадик наклоняется со спины близко-близко и рокочет низким голосом на ухо: — Хорошо я тебя пометил? Олег прикрывает глаза. Теперь вот пронзает до конца — глубже, чем если бы ему на заднице написали “шлюха Дракона”. Вадик тем временем ведёт пальцем вдоль раны и продолжает: — Снова раскрылся. А Серёжа сказал, что уже не кровит. Ворочался? Такой трудный пациент… А затем рану трогает шершавый язык, и Олегу хочется завыть от того, как это. Но он сидит смирно, как следует пациенту, и сжимает зубы до того, что сводит челюсть. После Вадик тщательно обрабатывает крест антисептиком, специально медленно, чтобы Олег пошипел от того, как жжёт, а Олегу хочется только попросить пройтись ещё раз. Но перевязка заканчивается: Вадик быстро заклеивает раны, фиксирует плечо. — Молодец, с неприятной частью разобрались, теперь будет приятное. Серёжа тебя не трахает? — Боится повредить… — Ну, мы осторожно. — Что, бля, осторожно, Вад? — А ты, что, не хочешь? Вадик сверлит его искрящимися глазами и почти смеётся, и под его взглядом Олегу ужасно, и одновременно он чувствует какое-то счастье — вот так с ним надо, так, как он мечтал. Вадик достаёт из кармана блистер и выдавливает таблетку. — Выпей. Чтобы ничего не отвлекало, — подмигивает и подаёт стакан с водой, чтобы запить. Олег глотает, как загипнотизированный, даже не спрашивая, что это именно за лекарство, — сопротивление покидает его. Вадик помогает Олегу аккуратно улечься на живот, бесцеремонно берёт подушку Серёжи и подпихивает ему под бёдра, спускает его трусы. Олегу кажется, что происходит какая-то странная часть медицинской процедуры. Почему он слушается? Потому что ему очень хочется? Потому что у него уже встал от рук Вадика на своей спине, от воспоминаний о том, что Вадик делал с ним на складе? — Главное, не дёргайся и будешь весь в порядке. Где у вас смазка? — Под кроватью с другой стороны. — Не бойся, членом я не буду. Тебе пока нельзя. Сделаю тебе хорошо пальцами. Пока Вадик тянется за смазкой, щёлкает крышкой флакона, момент застывает, растягивается, предвкушение мучительно неправильно, стыдно и обжигающе возбуждающе. А потом входа касаются грубые пальцы — в прошлый раз они потонули в общем водовороте ощущений, а сейчас Олег ярко чувствует, как они совсем не похожи на пальцы Серёжи. Вадик пропихивает первый, спрашивает: — Что ты так меня сжимаешь? Расслабься. Он сразу начинает гладить хорошо, там, где надо, считывает реакции Олега и делает всё так, чтобы он трепетал — медленно полностью вынимает пальцы, массирует чувствительный анус снаружи, потом снова погружает внутрь и обводит простату. Олег старается не стонать — получаются только громкие выдохи, и Вадику, Олег уверен, их достаточно, чтобы всё понимать. Вадик нависает над ним, сопровождает толчки пальцев вкрадчивым: — Снова ты весь беспомощный, жалкое забинтованное тело. И снова из-за него, да? Нравится тебе так? Жертвовать собой? Олег зажмуривает глаза и представляет, что это не слышит, старается сосредоточиться только на ощущениях в своей заднице. Или наоборот, прогнать слова Вадика в голове ещё раз, но делать это под движения его пальцев в себе просто невозможно. Слишком хорошо… Глубоким шёпотом, в самое ухо Вадик говорит: — Ты подстилка, об которую он вытирает ноги. И я вытру. И не делай вид, что тебе не нравится, я по твоей заднице всё чувствую. И его пальцы продолжают ходить уже в открытом, расслабленном. Олег хочет сказать, что болит плечо, попросить перестать, но так невыносимо тянет, так нужно кончить, чтобы это натяжение оборвалось, выплеснулось чем-то — может, не спермой, а слезами. И Олег кусает подушку и позволяет Вадику довести его до… — Покажи мне, как в прошлый раз. — Можно… ещё палец? — Пожалуйста! — смеётся — и пальцы выходят, чавкают смазкой, и входит больше, грубое, широко раздвигает стенки. Вадик снова наклоняется низко, почти ложится, но держит весь свой вес на своей руке, густо шепчет: — Так ты любишь принимать… Тяжело тебе трахать Серёжу? Хочется самому быть дыркой? “Бля, Вад, это слишком, завали” — хочет сказать Олег и не говорит. Вместо этого он про себя отвечает на его вопрос: “Да”. “Да. Да. Да”. Ему кажется, что Вадик слышит его мысли. На этом он, натянутый на четыре пальца, кончает. Кончает странно, не яркой короткой вспышкой, а замедленно через всё тело, оргазм скручивает его, как судорогой, и блаженно отпускает, опускает расслабленного обратно на кровать. Задница позорно пульсирует на пальцах Вадима, которые тот не торопится убирать. Олег лежит, уткнувшись лицом в подушку, не шевелясь, наслаждаясь этим кайфом, с подбирающимся жгучим стыдом, с пальцами Вадика всё ещё в себе — застывшие они ощущаются теперь иначе, чем когда они играли на его простате — и даже так ему нравится быть заткнутым ими. Наконец Вадик вытаскивает, шуршит салфетками. Олег глухо спрашивает, не поднимая головы: — А ты? — А мне поможет твой дорогой. Да, Серый? Олег оборачивается так резко, что боль ярко пронзает плечо, и Серого он видит сквозь пелену выступивших в глазах слёзы. — Когда… Когда ты пришёл? — Вместе с Вадимом. Я был в соседней комнате.