Сломай меня

      Минхо бесстыдно тянет свою дрожащую руку к чужому запястью, чтобы удержаться за единственную оставшуюся надежду в своей несчастной жизни. Его мир рушится; его мечты идут крахом, а сердце изнывает от боли. — Ты мне нужен, Джинни, — Ли держит свои эмоции под контролем, пока это ещё возможно с жалким остатком сил, — Просто останься со мной.       Хван поджимает свои пухлые губы, будто знает, в какой мере Минхо считает его виноватым во всём произошедшем. Может, он и правда виноват; может, и правда стоило бы прямо сейчас кинуться в родные объятья, наплевав абсолютно на всё. Ли Минхо, такой недосягаемый и замкнутый, — человек без эмоций, — прямо сейчас стоял перед Хёнджином и умолял его не уходить; просил дать шанс на что-то большее, без всякой напускной драмы и жертв. Хван не любил Минхо, — ему нравилось его заплаканное лицо, — он бы раскладывал его каждый раз на своём чёртовом столе в комнате, как карты таро, когда слёзы Ли падают из глаз на его же одежду, заставляя мокрым следам проявляться сквозь тонкую ткань. Хван не любил Минхо, но снова и снова мучил его своим безразличием, — привязывал к себе, словно неприрученного пса; водил по лучшим ресторанам, кусал в чувствительную шею, оставляя себя в памяти парня, — заполнял собой абсолютно все свободные мысли в голове Минхо. Ему нравилось быть в центре внимания, — нравилось быть кем-то важным в чужой жизни. — Ты знаешь, что я не люблю тебя, — сказал как отрезал. Хёнджин смотрел с холодом в глазах, боялся открыть душу, ведь это означало бы проигрыш; означало бы начало его слабости.       Слова ножом по сердцу, — Минхо кусает свои губы, надеясь, что он сможет сдержать болезненный порыв слёз. Их отношения были чем-то отравленным, чем-то неправильным и чем-то, что никогда не должно было произойти, — иначе всему миру придёт конец, — вселенная сузится до размеров чёрствого сердца Хёнджина, если у него таковое вообще имеется; Минхо надеялся, что имеется. Ему казалось, что Хван был способен на любовь, — иначе зачем ему вдалбливать парня в свою кровать по ночам, шепча на ухо что-то неразборчиво-нежное. Ли надеялся, что Хван любил его, когда бережно гладил щёки и тянул к себе, чтобы поцеловать. — Ты сам себе врёшь, — смотрит прямо в чужие глаза Минхо, пытаясь найти хоть что-то похожее на того Джинни, которого он видел по ночам, — Я не чужой тебе человек. — Но уж точно не самый близкий. — Куда уже ближе, Хван? — Я трахал многих. Тебе сказать, какой ты по счёту? — Хёнджин вскидывает бровью, и с усмешкой устремляет свой взгляд на чужие проступающие слёзы. — Мы разве говорим о несчастном сексе? — истерично смеётся Минхо, не успевая сообразить, что его лицо внезапно становится заплаканным, — Мне важно знать, кто касался твоего сердца. И готов дать руку на отсечение, что я был единственным.       Хван хочет спрятаться. От правды, вероятно, — от жалкой и очевидной правды, которую он не может сказать даже сам себе. Он не готов к тому, что может произойти: любовь, отношения, совместная жизнь. Он никогда не любил, никогда не был открытым, — лишь заготовленная маска, отточенные пунктики, по которым он всегда действовал, — но Минхо был не таким, как все остальные; Минхо ломал систему с самых первых моментов. Он дарил любовь и не ждал её взамен очень долго, — пришла пора платить по счетам. И Хёнджин знал, что однажды его стена изо льда сломается, — знал, что он не сможет врать даже самому себе, знал, что захочет попробовать, — захочет вкусить это запретное счастье. — Если ты ничего не скажешь мне, то я поцелую тебя, — продолжает настырно Ли, слегка заикаясь от сбившегося дыхания, — Если нечего сказать мне, то покажи.       И Хван молчит. Ждёт, пока его одарят самым желанным и долгим поцелуем, вперемешку с солоноватостью от слёз, — ждёт, пока его сердце застучит в совершенно ином для него темпе. И оно стучит, — еле слышно, — но оно где-то там, под рёбрами; оно живое и оно слишком долго было одиноко.       Минхо приближается вплотную, руками обвивает чужую шею, жмётся всем своим телом к Джинни, — целует сразу с языком, с мокрыми причмокиваниями по всей комнате. Томительная тишина заполняется чем-то вязко-тёплым, приятным, живым. Чем-то новым и, однозначно, взаимным.       Хёнджин обнимает парня за талию и тянет на себя с большей силой, — на лице проступают горькие слёзы, — Хван впервые плакал при ком-то. — Твоя взяла, — словно поднимая белый флаг над головой, мямлит Хёнджин.       И Минхо улыбается сквозь поцелуй, — эта ночь была решающей главой, — они оба должны были сломаться, чтобы построить себя вновь.