Дискретка

Освежающий, но все еще теплый ветер из приоткрытых окон гулял по кухне, играл в приглушенном полусвете и наверное, пытался призвать двух запозднившихся мужчин к отрезвлению, стараясь проветрить их головы. В кухне стоял стойкий, терпкий запах хорошего виски, и при любых других обстоятельствах он бы не отказался от возможности такой дегустации. Но сейчас алкоголь был очень не кстати. 23:10 Ты просто сумасшедший Он из последних сил старается замаскировать свое смятение. В горле застревает ком, смешивающийся из страха, выпитого виски и долбящегося в ушах сердца. Это не смешно. Бакуго не понимает, что крашеный имеет в виду под: «За ним следят прямо сейчас». Значит ли это, что через пару мгновений Кацуки поймает пулю в лоб буквально из ниоткуда или он слишком драматизирует? Он уже не уверен. Тем временем Тодороки с противоположной стороны стола стал еще более незаинтересованным в переписке, едва глянув в чат, но Бакуго уверен, что и секунды хватило, чтобы он действительно прочитал его последнее сообщение. Голень двигается все также осторожно и слабо, но этого хватает, чтобы Кацуки забыл вдохнуть. Он не мог думать, находясь в такой острой и буквально опасной ситуации, где они ходили по грани. Женщина все еще там, слушает их за стеной, граничащей с аркой на кухню. — Что ты делаешь..? Ему уже все равно, как отреагирует брюнетка, услышав это, ведь он не поскупился на громкость голоса. Ему все равно, как женатик будет выкручиваться и что отвечать. Но на огромное удивление, черт не теряется. — Инвестирую в будущее. Кацуки неверяще смотрит в его глаза, пытаясь прочитать там что-то. Через пару мгновений уже слышится несколько шагов, и этого времени им хватает, Шото немного подтянулся на стуле, снова заинтересовавшись телефоном. И совсем скоро на кухне снова появилась женщина. Кацуки едва успел спрятать свой битый телефон в брюки. — Дорогой, о чем говорите? Что-то интересное? - она ненавязчиво улыбнулась. И честно говоря, Бакуго немного потерялся от ее вида. У брюнетки была... Была сладкая фигура. Она переоделась в легкий шелковых халат, не доходящий даже до колен, заделала волосы с небрежный пучок, сняла все украшения, но косметику не смыла. Мелькнула даже мысль, всегда ли она действительно так выглядит даже дома. Она прошла к их столу, и Кацуки смутился еще больше, резко отводя от нее глаза. Момо точно заметила, как он потратил несколько секунд на то, чтобы опомниться от ее вида. Черт побери. Но Тодороки лишь мимолетно поднял на нее совершенно незаинтересованный взгляд и снова опустил в телефон, что-то нажал и поднял перед ней экран. Женщина округлила глаза, смотря на него в неприкрытом удивлении. Она уперлась ладонями в стол, — Это куда? Что это вообще? — Мы с братом говорили об инвестициях в будущее, вот, смотри, - он что-то пролистнул в экране, — Мы вложились в постройку. Не волнуйся, точно окупится. Момо взяла в обе руки его телефон и еще что-то пролистнула, — Что за застройщик? — Там написано, читай. И брюнетка действительно принялась что-то читать, стоя прямо над ними. Бакуго молчал, убедился в том, что женщина очень взволнованна и увлечена чтением, поэтому перевел взгляд на Тодороки. Что это за фокусы? Инвестиции в будущее? Кацуки казалось, он имел в виду немного не те инвестиции, но вот, конечно, пришла его жена и он предоставил ей, видимо, какие-то доказательства. Он не мог скрыть того, насколько он впечатлен, и Шото уловил его настроение, но сам не поменялся в лице, ни одна мышца не дрогнула. — Да ты просто... Удивляешь, дорогой, - она неверяще отдала телефон ему обратно, но с трудом переварив увиденное, вздохнула, — Ладно, я... Я не гоню нашего гостя, ни в коем случае. Господин Кацуки, вы можете остаться, у нас есть три гостевые спальни. Но уже поздно, если честно, я валюсь с ног. Я могу... Могу вас оставить? Она обращалась скорее к Бакуго, но при этом смотрела на мужа. Было в ее взгляде что-то тайное, что-то, в чем точно был какой-то подтекст. Тодороки, как и всегда, выдержал недоверчивый, немного кусающийся и колющий взгляд, словно даже если она отправляется в постель, она все равно не спустит с него глаз. Словно у стен есть зрение и слух. — Конечно, отдыхай. За ним приедет водитель, мы посидим еще немного. Момо еще пару секунд молча стоит над ними, приглядываясь к уровню виски в бутылке, и медленно уходит, оглянувшись один раз. Ее мягкие отдаляющиеся шаги слышны на ковролиновом покрытии. — Видишь? Даже женщин радуют инвестиции, так что стоит удивлять их почаще. Согласен? Затем шаги уже на лакированной лестнице на второй этаж. Бакуго уже не видит смысла фальшиво отвечать. Он надеется, что женщина действительно покинула их. И вместе с этим он сразу чувствует чужую голень. — Ты явно не в себе... - шипит Кацуки, — Что за инвестиции? — Смотря о каких речь. Если ты про то, что я ей показал, то это старый чек и договор. Мы инвестировали в постройку комплекса еще год назад, она просто забыла, - он немного нервно хмыкнул под нос, — И знаешь, там были даты. Если бы она обратила на них внимание... В общем, это было опасно. — Все, что сейчас, черт возьми, происходит - опасно! Убери ногу! - он дергается под столом, — Я могу уехать? Сюда вообще ездит обычное земное такси для простых смертных или надо заказывать вертолет? Уголок губ Тодороки снова едва заметно, устало дергается. Что бы он из себя не строил, невооруженным глазом видно, как он сам измотался от этого сумасшедшего вечера, как расслабился от алкоголя и как устал играть роль в театре двух актеров и одного зрителя. — Смешно. Да, такси приедет, только скорее всего, нужно будет прилично подождать. Если поедешь на обычном, а не на бизнесе - особенно. — Отлично, - гаркает Бакуго и встает из-за стола, наконец отделавшись от чужой голени. Не спрашивая ни разрешения, ни дороги, он вдруг шатко направляется в коридорчик, где хлопает дверью в ванную комнату. Его немного замутило, стоит признать, когда выпиваешь сидя - эффект чувствуется не так остро, и стоит только подняться на ноги, как мир начнет слегка покачиваться, но это ему не впервой. Так что опасаться чего-либо не стоило. А вот чего действительно стоило побаиваться, так это случайно промахнуться мимо туалета в этой до ужаса вылизанной ванной комнате. Он еще раз оглядывает ее, яркие споты режут глаза, широкое зеркало все также забрызгано еще с того раза, как Бакуго намеренно его испачкал. От этой небольшой ребяческой нелепости даже захотелось довольно улыбнуться самому себе. Весь этот чокнутый день практически позади, осталось только вызвать такси и спокойно доехать до дома под глухой эфир ночного радио, следя за дорогой, огнями фонарей и вывесок в окне. Он всполоснул руки и даже умылся прохладной водой, чуть задержав взгляд в зеркале на себе и своих потрепанных волосах. Какой вывод вообще можно сделать из этой ситуации? Ну, дерьмо случается. К черту этот Тиндер. Ну и пусть, пусть он проживет до конца своих гребаных дней в одиночестве и окочурится, и пусть о его пропаже узнают только через неделю и то, случайно. Пусть у него не будет спиногрызов, пусть у мамы не будет внуков. Да пошли они все! Тут вон ведь что, вот такие семьи сейчас у людей, простроенные на выгоде и лжи, на изменах и конфликтах, на недоверии и деньгах. Бакуго открывает дверь, машинально нащупывая телефон в кармане брюк. Но тут же натыкается на половинчатую морду. Тодороки прислонился спиной к стене рядом с дверью и сложил руки на груди. — Что? — Ничего. Жду очередь. Кацуки нахмурился, слегка кивнул, мол, все, иди. Но его хватают за предплечье и дверь снова хлопает. И возможно, громче, чем стоило бы. Его прижимают к плитке, прямо как тогда, пару часов назад, на том же месте, только тогда прижимал он. На плечи неожиданно ложатся ладони. Бакуго задерживает вдох в груди, когда к нему прижимаются вплотную. Нет, ну серьезно, пожалуйста... Он уже даже не удивляется, хотя стоило бы. Тодороки спускает одну руку, молча движется ладонью по его помявшейся рубашке, чуть горбится, прижимаясь скулой к его линии челюсти и тихо-тихо вдыхает, будто пытается скрыть то, что хочет вдохнуть его запах. Бакуго тушуется, поджимая губы и повыше поднимая подбородок, словно не хочет его касаться. Он упирается руками в стену позади и почти клянется, что не поднимет их, чтобы не произошло. — Почему молчишь? - вдруг шепчет Шото ему в шею, и кадык Кацуки непроизвольно дергается, когда он так близко ощущает чужое теплое дыхание с горечью виски и заговорческий тон голоса. — Не будешь больше говорить о том, что правильно, а что нет? — Да ты... Ты издеваешься, да? Что ты задумал теперь? - шипит Бакуго, стараясь смотреть куда-то в сторону, в то время как чужая ладонь опускается на его талию, чуть сжимая бок. Все еще осторожно, но чуть более уверенно и напористо, но так маняще, завораживающе просто от одной мысли о том, настолько это неправильно и запретно. Внизу что-то щелкает, но ему и не нужно смотреть, чтобы понять, что пряжки их ремней тихо задевают друг друга снова и снова. И этот звук кажется таким подстегивающим, будто издевается, будто даже пряжки уже ко всему готовы и пытаются подать знак своим владельцам, что им хочется игриво, как бы невзначай расцепиться. Бакуго боится, что все его благие речи о морали в итоге скрутятся жаром в животе и чуть ниже. Как теперь он сам будет оправдываться? Это не стоило того. — Знаешь, я бы хотел, чтобы ты не думал обо мне так, как думаешь сейчас, - и Тодороки касается его шеи губами, крепче и чуть увереннее вжимая в светлую плитку ванны, — Наверняка, тебе уже все равно, верно? Я собираюсь разводиться в судебном порядке и наконец пожить так, как я хочу. Кацуки шумно вдыхает, стараясь не открывать глаза, чужие руки медленно, не торопясь гладят его плечи и бока, словно просто нежно разминая, даже опускаются к бедру, отчего он немного напрягается, чуть сжимают и снова поднимаясь выше. Он не может. Он знает, что в этом доме, помимо них, находится жена этого человека и его дочь. Бакуго уже просек фишку их лживой семьи, контроль Момо и ее отношение к мужу, ни о чем не подозревающую маленькую девочку и власть названных отцов над своими взрослыми детьми. Даже несмотря на все это, он не мог намеренно сломать в себе здравый смысл. Как Кацуки потом будет сам себе в глаза в зеркале смотреть? Что ему останется думать? Он вообще простит себя? — И как ты хочешь..? Свет ванной неприятно слепит глаза, и ему снова становится невыносимо душно, он ощущает себя вспотевшим и смертельно утомленным. Есть просто огромный список причин, почему ему нельзя здесь оставаться и делать то, что задумывается прямо сейчас. Первая причина точно в том, что Тодороки женат, а самые последние причины в списке более простые и мерзкие: Бакуго выпил, он устал, он вспотел и он не уверен, что у него вообще найдутся силы в кого-то вставлять, долго растягивать и ждать. — Тебе интересно? Я рад, - на шею снова опускается поцелуй, более громкий и плотный, отчего Кацуки начинает ненавидеть себя в ту же секунду, потому что его руки покрываются крупными мурашками. Тодороки замечает это, прижимаясь губами к подрагивающему кадыку, оставляет поцелуи вдоль линии воротника рубашки. — Когда нам сказали, что мы должны пожениться, это было не вежливое предложение, у нас не было выбора. Мы с ней... Почти в одинаковых ситуациях, но все же я думаю, Момо повезло больше. Не хотелось бы жаловаться... Но ты хоть представляешь, какого это, пытаться кончить в какую-то девушку, которую ты даже не то чтобы особо не знаешь, а которая тебя ни капли не привлекает? Он шепчет в сгиб шеи, уходящий в плечо, когда наконец подбирается к пуговице чужой рубашки. И Бакуго чувствует себя безумцем, он хочет горько рассмеяться, шлепнув себя по лицу, но вместо этого просто растягивается в странной улыбке поражения, всеми фибрами души надеясь, что Тодороки передумает. Этот человек вообще без тормозов, может, его заводит как раз тот факт, что у него есть жена и дочь, и они сейчас здесь? Может то, во что Бакуго пытается тыкать его носом на самом деле приносит ему какое-то удовольствие? Надо было догадаться раньше, хотя он и не совсем уверен. Но вместе с этим он никак не может противиться чужим рукам, блуждающим по его торсу, будто они так и добиваются того, чтобы Кацуки сам снял эту чертову рубашку. Но он не спешит. Неужели это все? Неужели вот так вот и сломались его принципы? Если бы Бакуго действительно хотел... Он бы применил силу и просто ушел. Получается, он не хотел. Получается, он точно такой же ублюдок, как эта половинчатая морда. Отлично. Сердце стучит быстро, он уверен, что Тодороки это чувствует, как и чувствует жар, образовавшийся в до смешного небольшом расстоянии между ними. Глаза Бакуго перестают бегать по комнате и углам, ведь теперь он поднимает руки, грубо и резко впиваясь в чужую талию и вжимаясь в бедра плотнее, так, что пряжки снова начинают пощелкивать друг о друга. Тодороки издает какой-то странный, удивленный звук во вдохе, когда Кацуки впивается в его губы, сразу покусывая и ни капли не церемонясь. Он заслужил грубость. Всего мгновение позже тот подхватывает, не имея ничего против, поднимая ладонь и придерживая его за скулу. Рука Бакуго наконец опускается вниз, сжимая его бедро сильно, возможно, даже больно впиваясь пальцами. Но и Шото оказывается не промахом, кусает в ответ, ведет языком и добивается раскрытых губ Кацуки почти насильно. Всего один упущенный момент, и его язык оказывается во рту Бакуго. Он придерживает Тодороки за бедра бесконтрольно, не давая отстраниться и уменьшить трение хотя бы на чуть-чуть, когда Тодороки делает то, чего явно давно хотел. Он начинает на каком-то интуитивном уровне толкаться вперед, то нежно скользя по чужим бедрам, буквально повторяя их изгибы, то прерываясь на более грубый и рваный толчок, и Бакуго уже не может себя винить, ведь непроизвольно толкается в ответ, открыто подставляясь и следуя движениям, до одури наслаждаясь щелчками пряжек, крепким боком под одной ладонью и более мягким бедром под другой. Он проходится по широкой спине, ведет пальцами линию позвоночника, достигает тугого ремня и возвращается вверх к лопатке. Как же это необычно, снова необычно чувствовать в такой близости не хрупкую девушку с нежным телом и тонким голоском, не мягкую грудь, не небольшие ладони. Кацуки все еще до конца не понимает, нравится ли ему то, что в такой близи ему приходится чуть поднимать подбородок, чтобы встретиться с требовательными мокрыми губами, нравится ли ему обнимать широкую спину с крепкими плечами и скользить по не выбритым рукам, где закатаны рукава рубашки. Он как-то слишком отчаянно, не скрывая лапает бедра, словно это все, чего он хочет от жизни, словно давно хотел. Проходится пальцами по затянутому кожаному ремню, что так и манит расстегнуть, вжимается крепче и задыхается от того чувства, которое оказалось почти забытым, но все еще таким сумасшедшим: как ощущается жадное трение, как поджимается внутри, когда другой член прижимается к твоему, как они, черт побери, просят друг друга через слои одежды. Просятся наружу, просят не просто касаний рук в сжатых кулаках. Хочется вжикнуть ширинками вниз, притереться хотя бы через белье, грубо схватиться, сжимая и чувствуя пульсацию в кулаке. Хочется ощущать судорожное подергивание под пальцами, услышать, как что-то мужское и крепкое все-таки тихонько надламливается под твоей все еще властвующей рукой, а потом надломиться самому, стыдясь влажного пятна у головки под бельем. Тодороки не может скрыть свою дурацкую улыбку в поцелуе, и Бакуго отчетливо ее чувствует, когда жаркий поцелуй становится не таким плотным. Он не пускает шанс задать вопрос. — Просто ответь честно, тебе нравится, что твоя семья сейчас здесь? Хриплый шепот Кацуки немного выводит его из строя. Шото чуть отстраняется, глубоко дыша, заглядывает ему в лицо. Думает. Неожиданный вопрос, кажется, его удивил. Он сжимает талию Бакуго, но с придыханием отвечает. — Скорее нет, чем да... Хотя, я бы посмотрел на лицо Момо, если бы она нас увидела. Бакуго почувствовал себя странно. Видимо, он все-таки чего-то не понимает. Может, семья здесь ни при чем, но он уже не хочет забивать этим голову. Испортил что-то? Так порть до конца. Эта женщина многое упускает. Он не дает Шото задать какой-то попутный вопрос, снова вжимаясь в его губы. Также, он не собирается церемониться и нежничать, хотя сам побаивается. А что такого? Он слишком давно не занимался всем этим и сейчас придется собрать всю свою трезвость в кулак и направить в нужное русло. Честно, Бакуго и не знает, чего ожидать. Вариантов того, чем можно занять два жарко вставших члена было... Много. Но Кацуки уже сдается, признавая себе, что все-таки хотел бы вставить, вознаграждая себя за сегодняшние мучения. Складывается такое чувство, что они оба медлят. Бакуго все еще не совсем уверен, но Тодороки снова поднимается к пуговицам его рубашки, продолжая свою работу и решая эту небольшую проблему заминки. Он покусывает губы в поцелуе, тягуче и приторно-сладко облизывает нижнюю, случайно создавая мокрые звуки, что кажутся слишком громкими в тихой ванной. Но от этого Бакуго только томно выдыхает, все еще гладит его по бедру, сжимает и медленно разжимает, касается поясницы, что вдруг вульгарно прогнулась под его ладонью. Он даже немного отстраняется, чтобы вопросительно заглянуть Тодороки в глаза, но тот лишь слегка дергает уголком губ вверх и молчит, пользуясь моментом, чтобы побыстрее расстегнуть его рубашку, но он не доходит до последних пуговиц, так припадая к открывшимся ключицами влажными губами, поднимает руку, чтобы бесстыдно положить ладонь на крепкую грудь Бакуго, задеть сосок и спустится ниже. Он невесомо водит пальцами, стараясь четче разглядеть торс и трогать все, что видит, пока это доступно, но Бакуго задирает его голову, не давая отстраниться от крепкого поцелуя со вкусом виски. И здесь Кацуки даже не винит его, потому что сам жадно упивается от того, как давно не трогал мужчин, не чувствовал власти, за которую был дикий, горячий азарт побороться, буквально перетягивать одеяло на себя, доминируя до тех пор, пока твою доминантность не перехватят. Он давно не чувствовал, как можно быть жарко желанным для другого. Какого это, осознавать, что у него на тебя стоит и просит твоего внимания. Бакуго переходит к его рубашке, ведет ладонями, нащупывает ребра и покрепче сжимает грудь. Он дождался момента, когда гребаные пуговицы можно было расстегнуть, они манили его весь вечер, но он не признается в этом вслух. Они ненадолго отстраняются друг от друга, запыхавшись и тяжело дыша, оба опускают глаза вниз, где Кацуки пытается быстро справиться с рубашкой, но черт бы всех побрал, руки потряхивает. Его грудь судорожно вздымается, и Тодороки сверлит ее глазами, когда расправляется с последними пуговицами Бакуго, когда тот расстегивает его. Но только с ними стало покончено, Шото выворачивается, быстро целуя его в скулу, пока пытается стянуть рубашку к плеч. И его неожиданно останавливают. Бакуго перехватывает его за предплечье и ловит вопрос в разнопалых глазах из-под растрепанной челки. — Не снимай. Хочу тебя в рубашке. Тодороки замер, сглотнул. Ему нужно было пару секунд, чтобы понять сказанное и ощутить удовольствие только от одних тихих слов. Они снова сцепляются, хватая друг друга везде, куда дотягиваются руки. Бакуго все еще не знает, на что именно рассчитывать, но толкает его бедрами, перехватывает запястья, ноги путаются, но они оказываются у зеркала с раковиной. Бакуго снова видит недоумение в его глазах, но ему это только нравится. Он широко ухмыляется Тодороки, прижимая его поясницей к бортику. Кажется, уже хватит. Кацуки немного осмелел, хотя был железно уверен, что на его лице еще не скользнуло ни тени сомнения в чем либо. Бакуго снова припадает к его уже покусанным губам и опускает руки на его грудь, упиваясь этим чувством, берется за бок Тодороки, скользит по линии прямой мышцы пресса, отмечая, что хотел бы пройтись по ней языком и он вряд ли сможет удержаться. Но наконец, долгожданно опускает руку на ширинку. Шото протяжно выдыхает в губы и отстраняется, спуская взгляд вниз. Он хочет это видеть. Кацуки на это только поджимает губы и чувствует, что боится напортачить. Он кладет ладонь сначала нежно, даже аккуратно, Шото зачесывает пятерней волосы назад и смотрит вниз. Бакуго сам дышит неровно, понимает, что член не стеклянный и вообще он не хотел нежничать. Он сглатывает, расстегивает ремень, но вспоминает, что черт возьми, они должны быть тихими. Поэтому Кацуки старается не греметь, когда полностью вынимает ремень из шлевок, и тот опадает им в ноги. Тодороки держит его за талию, слегка потирает кожу большими пальцами и старается выровнять дыхание, челка снова лезет ему в глаза. Бакуго подбирается к пуговице, расправляется с ней также быстро, как и с ширинкой, и его почти будоражит этот звук, но не больше, чем белое белье с тугой резинкой. В этот момент он метает взгляд чуть поодаль, теперь собственный ремень гремит и также падает в ноги. Тодороки быстро делает все то, с чем немного медлил Кацуки, уже приспускает его брюки. Сам Бакуго старается не отставать, он получает поцелуй в щеку, подбородок и линию челюсти, когда ныряет ладонью в жар, долгожданно и сладко сжимая, ощущая горячую пульсацию. Он сжимает и чуть разжимает, свободной рукой приспуская края чужих брюк пониже. Тодороки дышит ему на ухо шумно, но явно сдерживается и сам сжимает руку в штанах Кацуки. От небольшой неожиданности такого напора, он шипит, напрягает спину и плечи, но не хочет больше чего-то ждать. Приспускает брюки еще ниже, и останавливается, чтобы заглянуть в эти бесстыдные глаза. — Видел бы ты себя... Еще помнишь, что ты уже чей-то отец? Бакуго забавлялся, злорадствовал, но понял, что сам ловит от этого восторг. Вот вам и дискретная математика. — Например... Твой? Кацуки хрипло, тихо посмеивается ему на ухо, — А ты хочешь? Тодороки шумно выдыхает, оттягивает резинку его белья и теперь чувствует член Бакуго горячее и ближе, чем когда либо. Он нащупывает головку и сразу же придавливает большими пальцем уретру. По телу Кацуки буквально проходит ток, отчего, кажется, даже выпрямляется спина. — Может быть, хочу, - шепчет Тодороки, явно насладившись чужой дрожью. И Кацуки незамедлительно желает отплатить той же монетой, полностью достав из белья его член и сжав посильнее, надеясь, что в этот момент Шото увидел звезды в глазах. — Как тебе не стыдно..? Тот тихо шипит, но берется за Бакуго поувереннее и сразу же начинает рвано надрачивать. Кацуки было все тяжелее сдерживать слишком громкое, как ему казалось, дыхание, такое отрывистое и почти жалкое. Он жмуриться и водит крепким кулаком по Тодороки на тот же нахальный, грубый манер. Бакуго интуитивно толкается вперед, в кулак Шото, в то же время подставляя свой. — Очень стыдно, - тем временем усмехается Тодороки. Святые угодники... Да ему вообще плевать. Но и это не все, чего Бакуго хотел. У него есть еще пара идей и неплохая фантазия. Тодороки все еще упирается поясницей в бортик раковины, время от времени слегка подрагивая, но Кацуки неожиданно решает взять все в свои руки. В прямом смысле. Буквально. Он молча отпускает руку, почти физически чувствуя недовольство Шото, но он больше не дрогнет. Бакуго берет себя, сжимая и быстро проводя по длине пару раз. Он встает поудобнее, сильнее вжимая Тодороки в бортики, поднимает руку и мокро сплевывает в собственную ладонь. Шото молча наблюдает, тяжело дышит в предвкушении чего-то сладкого. Теперь Бакуго, снова взяв себя еще более мокрой рукой и не выпуская свой член из ладони, вытягивает скользкие пальцы, опять прижавшись ближе к его бедрам одним жарким толчком. Тодороки смотрит вниз завороженно, держит его за плечо, чувствует и видит, как Кацуки вылавливает пальцами его член и почти сразу же берет в руку оба, прижимая их друг к другу, так что оба подергиваются от слишком горячей близости и влаги. Он пытается надрачивать одной рукой, другой крепко сжимая талию Шото. Сам Тодороки кусает собственную губу, смотрит и кладет свою ладонь поверх, натирая пальцами головки, уделяя внимание уретрам и распределяя выступающую из них смазку, когда ноги почти сводит судорогой. Делать это стоя непривычно, от от этого даже горячее. Он чувствует горячую влагу между пальцами, рваные движения и старается не шуметь, но это становится все сложнее и сложнее с каждой секундой. Брюки все еще висят на бедрах, свет ванной комнаты все еще слишком сильно слепит глаза, как вдруг Шото подает хриплый голос. — Подожди, я... Я не хочу так быстро. Бакуго поднимает на него затуманенный взгляд, и Тодороки даже кажется, что сначала его не понимают. — Есть презерватив с собой? По каким-то неизведанным космическим причинам, тело Кацуки снова прошибает током. Ну вот, вот оно. Вот и все. Движения его мокрой руки замедляются, пока полностью не останавливаются и только сжимают оба пульсирующих члена вместе. Кадык дрогнул, он шумно сглотнул, — Ты хочешь..? — А ты нет? - в глазах Тодороки можно увидеть неприкрытое разочарование, как и в тоне его голоса. Мысли Бакуго немного заземляются. Он в чужом доме, в ванной с чужим мужем и чужим папой, который спрашивает презерватив. И Кацуки застопорился, медленно переваривая информацию и глубоко дыша. — Подожди... Что, прямо здесь? Сейчас? Шото фыркает, пытаясь выглядеть как-то серьезно, несмотря на то, что его член сейчас буквально в чужой руке и жмется к другому, как гребаный магнит. — А когда еще? Так что, есть? Кацуки тупит взгляд в пол и задумывается, — Черт, по-моему, нет... Он отчетливо помнит, что не готовился сегодня ни к чему и был точно уверен, что до такого не дойдет. Бакуго вообще рассчитывал на простое свидание обычным пятничным вечером, возможно, в какой-то степени даже милое и неловкое, как в типичном ромкоме. Но вот, теперь он здесь. И в голове почти сразу всплывает вопрос. — Так это же твой дом, и ты хочешь сказать, у тебя нет? Ты так себя не уважаешь или что? Тодороки снова фыркает, — А у тебя значит, нет из чистых побуждений? Я даже польщен... Но Кацуки не забывает о своем преимуществе, тем более им нужно скорее решать проблему, он сжимает члены посильнее, словно наказывая и поторапливая их обоих, и Шото едва ли удерживает выдох, почти перетекающий в не такой уж и тихий стон. Бакуго сам жмурит глаза, стараясь быть тихим, но как бы ему самому хотелось бы во весь голос... — У меня-то есть где-то в комнате... Но это на втором этаже, ты уверен, что, ну, то есть, - Тодороки немного тушуется, заговаривается, смотря то в его нетерпеливые глаза, то вниз, — На втором спят Момо с Махоро. В этот момент на душе начинает что-то неприятно скребсти, будто его только что вернули с небес на землю, но... Как бы то ни было, рыпаться уже поздно. Здесь уже сто́ит только ярко выругаться. Но вдруг Кацуки озаряет идеей, хотя, он в ней очень не уверен. Он не знает, каким образом его телефон все еще не выпал из заднего кармана брюк и тут же достает его, откладывая в сторону. Бакуго освобождает обе руки и начинает заправляться. Тодороки вскидывает брови, смотрит неверяще, уперевшись одной рукой в бортик раковины сзади, а другой, от нечего делать, тоже заправляется. Он не понимает, что происходит. Кацуки неожиданно поднимает на него взгляд, одновременно застегивая пуговицу своих брюк, и смотрит так, слово оценивает вид Шото, а после закатывает глаза, отодвигая его от раковины. — Ты чего это? Я просто вспомнил, что у меня может быть один в бумажнике. Бумажник с ключами я выложил на кухне. Я быстро, - он споласкивает руки под водой, даже без мыла, немного забрызгивает рубашку, которая снова оказалась застегнутой. Все труды насмарку. Как только дверь ванны снова щелкает, Тодороки остается один и конечно же, начинает себя невольно накручивать. Это плохо. Казалось, это была плохая идея. Казалось, хороших исходов у этой ситуации не будет. Хотелось верить, что они с Момо разведутся мирно, правда, придется еще хорошенько поспорить с отцом, но это не ему уже решать. Только недавно в свои двадцать восемь он понял, что все это того не стоит. Кому это нужно? Ему не надо. Когда им сказали, что нужно будет расписаться, им было всего по двадцать два, они оба боялись ослушаться, оба были в похожих ситуациях. У них не было выбора, Тодороки тогда начинал успокаивать себя мыслями, думал о том, что Момо симпатичная и все могло бы быть и хуже. Только вот он не мог сказать родителям, что ему не нравились женщины, никого это не интересовало, что ему нравится, а что нет. После свадьбы он увидел то, какой девушка была на самом деле. У нее с его отцом были какие-то свои секретные связи между собой, как потом догадывался Шото, спустя года в этом чертовом браке, его отец платил девушке за какую-то информацию или что-то такое. Сколько лет уже прошло, а он до сих пор не знает. Хотелось бы что-то изменить, и чем быстрее, тем лучше. Дверь ванны снова щелкает, и Тодороки так закопался в свои мысли, что даже испугался. Он сразу же увидел между пальцами Бакуго заветный квадратик. Тот быстро кинул его на раковину, встал перед Тодороки и снова начал расстегивать рубашку, но остановился, присмотревшись к нему, и вздохнул. — Что? - недовольно буркнул Кацуки, — Мне казалось, ты сам хотел. Тодороки немного сконфуженно сглотнул, все еще упираясь поясницей в бортик и держать за него руками, — Да, я просто... Нет, ничего. Бакуго недовольно, но заинтересованно вскидывает бровь и подходит к нему вплотную. Он заглядывает в лицо, рассматривает глаза и выражение небольшой потерянности и Шото начинает чувствовать себя совсем неуютно, будто вот-вот Бакуго выдаст что-то такое, что его не порадует. Что-то страшное. — Я буду сверху. Тодороки молча вылупил на него глаза. Он ожидал чего-то совсем иного, ведь Кацуки выглядит таким серьезным и сосредоточенным, таким внимательным прямо перед его лицом. — ...Хорошо? На это и был расчет, - и отводит глаза в сторону. Бакуго кивает, будто сам себе. Он успел расстегнуть только пару верхних пуговиц, но все еще почему-то не спешил. Кацуки продолжал подозрительно вглядываться в его глаза, отчего Тодороки снова стало не по себе, серьезно, хватит... Это было слишком долго и совершенно беззвучно. Неловко. — Эй, ты чего это погрустнел? Меня не было то всего минутку. И Шото крупно вздрагивает в тот же момент, потому что с этими словами Бакуго без какого-либо предупреждения, совершенно неожиданно опускает руку и резко сжимает его через снова застегнутые брюки, в которых уже не так жарко, как вот-вот было. — Не делай так! - шепотом кричит Тодороки с явными упреком. Но Кацуки только хмыкает, снова что-то замышляя. Действительно, его не было всего минуту или около того, и Шото не хочет признавать, что «настроение» немного изменилось и чуть-чуть упало. — Тогда... Мне придется помочь тебе снова повеселе́ть, да? - довольно прошептал Бакуго, предварительно приблизившись к его уху. И спустя всего пару секунд Тодороки понимает, что отдал бы все на свете, чтобы видеть такое каждый день. Бакуго медленно опускается перед ним на колени. С его лица не сходит легкая ухмылка. Он ведет руками по его бокам, оглаживает тазобедренные косточки, и Шото моментально завораживает этот вид. Пуговица снова расстегивается, ширинка вжикает, а края брюк приспускаются сразу вместе с бельем. Бакуго берет его в руку, надрачивая прямо перед своим лицом, надавливает на головку, и Шото не может отвести глаз и унять дрожащие колени. Он думает о том, как бы ему хотелось в голос выразить то, что чувствует в этот момент. На самом деле хотелось бы, чтобы Кацуки поднял взгляд и встретился с его глазами, но Тодороки не в праве жаловаться. Он закусывает внутреннюю сторону щеки, сдерживая голос, и жмурится, когда Бакуго берет в рот почти уверенно, но очень настойчиво и напористо, помогает себе рукой, хлюпая, берет за щеку и старается глубоко вдыхать через нос, беря поглубже. Он делает это явно не в первый раз. Интересно, и много членов уже побывало на его языке..? Тодороки наконец запускает пальцы в его жесткие волосы, он не давит и даже не направляет, потому что побаивается причинять дискомфорт или вовсе - боль. В какой-то момент он замечает, что Бакуго напрягся, пытаясь сделать что-то еще с помощью свободной руки и не выпуская изо рта. Он с трудом расстегнул пуговицу на собственных брюках и спустил ширинку, запустив в белье руку. Тодороки подрагивал, вскидывал голову и снова опускал, зажмуривался и открывал глаза, с наслаждением наблюдая за происходящим, впивался пальцами свободной руки в бортик, но и в этот раз он все обрывает, когда слегка дергает Кацуки за волосы, отводя его голову в сторону. Он сразу получает вопросительный взгляд снизу вверх. Бакуго утирает рот тыльной стороной ладони, смотрит как-то неодобрительно, облизнувшись. Уже хочет сказать что-то, выражая свое недовольство, но Шото не составляет труда дотянуться до лежавшего на раковине презерватива и молча вытянуть перед его глазами. Тодороки дышит шумно, загнанно, ему безумно нравится вид Бакуго на коленях перед ним, а ведь пару часов назад все было тоже интересно, там, в ресторане, потом вообще не весело, даже грустно и глупо, опасно и нервно. Но в итоге, они все равно пришли к этому. Может, стоило сказать этому человеку, что у Тодороки были не только такие гнусные или грязные, если хотите, планы. Кацуки поднимается с колен, выхватывает пальцами презерватив и тут же припадает к его губам, в их мокром поцелуе мешается не очень приятный вкус, но Шото не сказал бы, что ему противно или что он против. Он снова расстегивает его рубашку до конца, но решает оставить ее просто висеть расстегнутой. Это будет справедливо, потому что Тодороки помнил, что его самого хотели именно в рубашке. Он надеется, что Бакуго знает, что делать, поэтому просто ждет, упиваясь поцелуем, хватая его за крепкую талию и впиваясь в бедра. На себе он чувствует такие же напористые руки, что не хотят ждать. Они снова притираются друг к другу, когда Кацуки наконец отстраняется, молча целует его в скулу и хватает за плечи, резко разворачивая к зеркалу. Тодороки изумленно молчит, дышит быстро и часто, смотря в их отражение в забрызганной поверхности. Как он не обратил внимание на то, что вероятнее всего, они будут делать это перед зеркалом? От этого вида и даже само́й мысли, колени чуть дрогнули. Он уперся руками по обе стороны от раковины, когда почувствовал, как его брюки съезжают еще ниже. Но вдруг его берут за волосы, резко поднимая голову. — Э-э, нет, так не пойдет, - шепчет Кацуки, чуть пригнувшись, — Будешь смотреть. Их глаза в зеркале встречаются, Шото сглатывает, — Как скажешь. И видно, Бакуго падок на повиновение. Теперь Тодороки не смеет опускать взгляд, смотрит в отражение, когда теплая ладонь ложится на его поясницу, Кацуки снова нагибается к его уху, снова смотрит в зеркало, — Ну, что? Рассказывай, половинчатый, - он задирает одной рукой полы чужой рубашки, снова кладет руку на поясницу, но теперь кожа к коже, и ведет пальцами вниз, в ложбинку, но несерьезно, словно играется, — Давно у тебя там что-то было? Тодороки немного тушуется от того, как оказалось, сложно смотреть ему в глаза в этот момент, он старается выровнять дыхание, надеясь, что голос не дрогнет, — Недавно. Но Бакуго тут же меняется в лице, хмурится, — И часто тебя кто-то трахает, а? Видно, ему не понравился ответ. Шото чувствует себя загнанным в ловушку, которую сам же и возвел, но он не сказал бы, что ему не нравится, — Только если я сам, - шепчет в ответ. И на этот раз получает одобрительную ухмылку в отражении и даже быстрый чмок в висок, — Мило... Значит, нам не придется слишком долго возиться? Вопрос не требовал ответа, но возникла заминка. Бакуго вдруг начал оглядываться, словно забыл, где он находится, и Тодороки почувствовал себя странно, стоя вот так перед своим отражением. — Ну-у, сойдет, - будто бы сам себе пробубнил Кацуки, когда без какого-либо разрешения взял с одной из навесных полок какой-то крем. Тодороки не разбирался, но знал точно, это был крем Момо. Ему хотелось бы возразить, и на самом деле, даже очень, но... Это было бы глупо. Он мысленно извиняется перед кремом, который, вероятно, очень дорогой, но не перед женой. Бакуго смазывает пальцы не жалея, быстро отставляет тюбик, но не далеко, он им еще понадобится. И Тодороки все еще не отводит глаз, как ему и сказали. Он опускает одну руку вниз, сжимая себя и мысленно ликуя, что ему не запретили этого делать, когда сжатого кольца мышц касаются сразу два скольких пальца. Свободной рукой Бакуго гладит его бок, водит по ребрам, спускается и трогает бедро, но все-таки пробует вставить пальцы. В этот же момент Тодороки шипит и жмурится, горбится, трогая себя, но старается до последнего смотреть в отражение. Там они встречаются взглядами. В отражении Бакуго выглядит слишком довольным, не сводит глаз с лица Шото, целует в лопатку и немного ниже. Пальцы скользят сначала медленно, осторожно, и они оба чувствуют, что на это все равно придется потратить прилично времени. — Смотри и запоминай... Горе-папаша. Вдруг пальцы другой руки снова оказываются в волосах Тодороки, немного тянут, путаются в прядях. Он смотрит в зеркало и кусает губы, ему нельзя быть шумным, но он чувствует в себе, как скользят костяшки, как сжимаются мышцы, как в узость снова и снова врываются, когда он не может сдержать длинного выдоха, переходящего в отчаянный стон. Бакуго неожиданно спохватился, и в следующий момент его пальцы выпутываются из двухцветных волос, и ладонь оказывается плотно прижата ко рту. Тодороки смотрит в отражение немного сконфужено, он стоит перед раковиной, растрепанный, с зажатым ртом, с плеч все еще свисает рубашка, в которой он, между прочим, ходит на работу в офис. — Вот это было опасно... - томно и жарко шепчет Кацуки в висок, ловя в отражении взбаламученный взгляд, — Я бы хотел послушать, но тебе нельзя. Помнишь? В ответ Тодороки несколько раз дергано кивает, и Бакуго самого сводит этот вид с ума. Он добавляет еще жирного крема и проталкивает третий палец, получая приглушенный собственной ладонью крик и напряженные плечи Шото перед глазами. После растяжки, на которую, как не крути, пришлось потратить время, он наконец раскатывает презерватив, ловя в зеркале затуманенные, полуприкрытые глаза. Уголок губ сам тянется вверх, и Кацуки давно этого не скрывает, он сжимает чужое бедро, рассматривает судорожно сжимающееся кольцо мышц жадно и неожиданно думает о том, когда, как и почему однажды отказался от таких видов и полностью остановился на женщинах. Он дразнит вход головкой, чувствует, как они оба подрагивают, Шото покрывается мурашками, и Бакуго прижимается к его спине грудью, сжимает ладонь на его лице сильнее, сам сдерживается, прикусывая внутреннюю часть щеки и видит гребаные мириады звезд под веками. В зеркале разнопалые глаза сходят с ума. И не то чтобы Кацуки совсем дурак и не понимает, что скорее всего, так делать не стоило как минимум по двум причинам: во-первых, это больно, во-вторых, это громко, но как только головка входит внутрь, Кацуки ждет не больше пары секунд, прежде чем без предупреждений толкнуться до конца, войдя полностью с одного размаху. Кажется, шлепок был громковатым, как и вскрик в зажатую ладонь. Но как бы то ни было, в полуприкрытых глазах в зеркале Бакуго не видит возражений. И он доволен.

***

Время перевалило за полночь и близилось к часу. Что-то сегодня он уж слишком припозднился. Они вместе смывали следы чего-то явно не очень этически-правильного, постояли две минуты посреди ванной комнаты как два дурака в раздумьях, куда деть завязанный презерватив, и в итоге Тодороки решил, что Момо все равно не полезет в мусорное ведро, мусор выкидывает их дом.работница, поэтому можно выкинуть прямо здесь. — Черт, такси еще ждать... - буркает Кацуки. Он облокачивается о бортик и тыкается в телефоне. Тодороки притирает зеркало, поглядывая на него. Он стал как-то слишком молчалив. — А ты... То есть, ну- Бакуго поднимает глаза от экрана и вскидывает на него бровь, — Не мямли. Тот тушуется, чувствуя себя как-то неловко, думает о чем-то, — Мы еще увидимся? Они молчали неприлично долго и странно, Бакуго потупил взгляд в пол. Тоже думал, смутившись. — А ты хочешь? — Хочу. — Сначала покажешь мне свидетельство о расторжении брака, кретин, - но это не звучит жестоко, что необычно, а скорее, по-доброму, как странная дружеская шутка. Кацуки устало пожимает плечами, — А там посмотрим. Тодороки старается спрятать свою утомленную улыбку, вздыхает, — Хорошо. Так... Ты уже заказал такси? Я мог бы тебя отвезти. — А ты уверен, что хочешь сейчас сидеть на заднице всю дорогу туда и обратно, тем более, после виски? - звучит с издевкой, когда Бакуго засовывает битый телефон в задний карман. Тот лишь фыркает в ответ, мысленно соглашаясь, что да, вероятнее всего, это плохая идея. Они еще раз неспеша оглядывают ванную, удостоверившись, что все выглядит так, как и было до них, и Тодороки тихо щелкает дверью. Но сердце в этот же миг падает вниз. Он останавливается в дверях, забыв, как дышать. — Эй, ну чего там у тебя? - недовольствует Кацуки из-за спины. Прямо на полу, под дверью, ни живая ни мертвая, сидит Момо. Она прижалась спиной к стене. Ее взгляд пусто застыл перед собой. В руке - телефон. В телефоне - диктофон.