запертый в красивую упаковку

Чанбин вглядывается в непроходимую чащу леса, как будто сможет разглядеть в темноте хоть что-нибудь, если чуть сощурит глаза. На долю секунды он замечает какой-то шорох в кустах неподалёку от него, а потому делает несколько осторожных шагов назад: в лесу любая живность может причинить вред. Чанбин не боится, что может пострадать; единственное, что его волнует, пожалуй, больше всего, — это то, что в случае погони придётся бежать настолько быстро, насколько его ноги способны выдержать. Но если он решится на это, то непременно приведёт врага туда, где тот быть не должен. Лес таит в себе множество опасностей, от которых следует держаться как можно дальше. Живя здесь достаточно долгое время, Чанбин также понимает, что он является единственным человеком, которому удаётся миновать беду раньше, чем она наступит ему на пятки. На самом деле это даже хорошо. Достаточно вести себя осторожно, и ничего страшного не произойдёт. Чанбин всегда так жил — с опаской относился ко всему, что происходило вокруг. Поэтому, когда ему и Чану довелось встретить в нескольких километрах отсюда загадочного парня, приехавшего сюда черт знает откуда, Чанбин закономерно насторожился: уж не случится ли чего плохого… Та усадьба всегда была поводом для сплетен среди его друзей. Конечно, они устраивали там вечеринки столько же раз, сколько и говорили, что находиться в том месте небезопасно. Но как будто кого-то могло волновать мимолетное ощущение дискомфорта, возникающего сразу же, как они переходили порог большого здания. С одной стороны, может быть, и хорошо, что у усадьбы нашёлся новый владелец: Хенджина и Сынмина будет меньше тянуть на приключения. Когда шорох повторился, Чанбин напрягся, потянувшись рукой к ножу, что лежал в кармане его брюк. Чаще всего в лесу можно было встретить волков, изредка — кого-то побольше и более грозного. Волков Чанбин различил бы сразу: они воют ночью столько же раз, сколько он за день делает пробежек вокруг своего дома. Это не мог быть и лось — определенно нет. Тем не менее Чанбин все равно не убрал руку от кармана, намереваясь в случае чего защитить себя тем, что у него было. Если бы на него решил напасть какой-нибудь крупный зверь, он бы, конечно, не отбился от него простым ножом, но Чанбину все равно нравилось ощущение хотя бы мимолетной безопасности из-за того, что у него было чем врезать кому-нибудь по морде. Правда, это все ещё не гарантировало то, что он выйдет из этой схватки живым. За эти секунды, тянувшиеся, казалось бы, целую вечность, Чанбин успел подумать обо всех своих друзьях, которые ждут его в относительно безопасной зоне, куда обычно никто просто так не забредет. Только какой-нибудь безумец, потерявший все. Или кто-то, кого приведёт непосредственно лесной житель. Второе, по правде говоря, случалось редко: в большинстве своём что Чанбин, что остальные предпочитали умалчивать о том, где живут. Именно поэтому Чанбин надеялся на то, что в кустах засел лишь какой-нибудь небольшой зверёк. Он, вздохнув, осторожными шагами направился вперёд, к той самой неизвестности, которая пугала. Ему не нравилось, когда он не знал, чего следует ожидать от будущего. Неизбежность была лучше. Так ты понимаешь, что тебя ждёт, даже если ты никак не можешь это изменить. Однажды он из чистого любопытства поинтересовался у Чана, что из двух зол тот считает более страшным, и тогда Чан ответил… Чанбин раздвинул колючие кусты одной рукой, другой крепко сжимая нож — на всякий случай. И, когда оттуда внезапно вылетела птица, он заметно расслабился: в самом деле, неужто испугался какой-то мелкой пташки?.. Но в тот же момент он вдруг услышал непонятные хрипы, которые не могло издавать животное. Переломанный человек лежал на земле, свирепо уставившись прямо на опешившего Чанбина своим единственным уцелевшим глазом, видным из-под треснутой фарфоровой маски. Чанбин, отходя в сторону, споткнулся о торчавший из земли корень и свалился на мокрые после дождя листья. … тогда Чан ответил, что неизбежность всегда пугала его больше.

______

Джисон снимает шторы для того, чтобы постирать их, — в конце концов, он не делал этого с самого переезда. И едва ли вообще когда-либо, если честно. Для него шторы всегда являлись каким-то своеобразным врагом, с которым он вынужден бороться чуть ли не всю жизнь. Такое противостояние началось ещё с детства, когда мать сказала ему убраться в гостиной, а он, по глупости своей, разумеется, случайно запутался в бордовых занавесках и сорвал их с карниза… Он надолго запомнил то выражение лица матери, которое так и кричало том, какое он нелепое ничтожество. Она не кричала на него, но постоянно бросала косые взгляды, и Джисон чувствовал себя виноватым за то, в чем виноват не был. Ведь то была случайность! Абсолютная случайность, которая могла произойти с каждым! Просто в тот день не повезло именно ему — так бывает. Жизнь в целом устроена как-то по-особому несправедливо именно к детям. Наконец-то он расправляется с ними. Это победа. Больше эти гнусные шторы, желающие напасть на него исподтишка, не будут мозолить глаза… Бордовые. Мать любила бордовые занавески, все в доме ими обвешивала. Интересно, любит ли мама такой цвет сейчас? Джисон озадаченно кинул ткань в корзину для белья, уже собираясь спуститься вниз, как его остановила чья-то рука, схватившая его за запястье. Холодная. Почти инстинктивно он захотел сбросить её с себя, но вовремя остановился, повернув голову в сторону человека, вставшего рядом с ним. На лицо сама по себе наползла улыбка, которую он не мог и не хотел сдерживать. — Доброе утро, — поздоровался Джисон, чуть кивая головой. Чужие растрепанные сиреневые волосы казались ему неземными, а вечно скучающее выражение лица, отчего-то не меняющееся с каждым днем, — удивительно милым. У всего есть свой шарм. У идеальных людей таких шармов ещё больше. Джисон считает, что ему невероятно повезло видеть идеал перед собой все время. — Да. Доброе утро, — с заминкой кивают ему в ответ. — Как спалось, Минхо? — Не знаю. Мне было больно. Неудобно. Минхо поджал губы, и Джисон легко рассмеялся, вместе с ним спускаясь по лестнице. Дом выглядел лучше, чем когда Джисон только заселился. Раньше такого уюта он мог достичь только благодаря посторонней помощи, но спустя время он понял, как сделать подобное самому… Теперь ему не нужен был кто-то, кто помогал бы ему на постоянной основе. Скульпторы — существа независимые, самостоятельные. И очень забывчивые. Время пролетает для них слишком быстро, и особо погруженные в творчество люди всегда забывают о таких бытовых вещах, как, например, приемы пищи. Джисон немного лукавил, когда говорил, что ему не нужен кто-то, кто будет о нем заботиться. Когда в его жизни появился Минхо, он понял, каково это — стать человеком, для которого делают слишком много всего. Настолько много, что Джисон не может описать это словами. Чувства неоднозначные сами по себе, и если Джисон когда-либо найдёт им объяснение, то больше никогда не сможет творить. Он бы не хотел такого развития событий. Но кто знает, как повернутся однажды стрелки его часов... судьба изменчива. И непостоянна сама по себе — что ей не в плюс. — Неудобно? О чем это ты? — небрежно спросил Джисон. — Если есть какие-то проблемы, можешь мне сказать. Минхо кивнул, задумчиво рассматривая дверь, ведущую в прачечную. Большую часть времени он молчалив и лишь изредка изволит с кем-нибудь поговорить. Сколько бы Джисон ни старался вывести его на полноценный диалог, ничего не получалось: если Минхо этого не хочет, то едва ли его можно будет заставить. Поэтому Джисон смирился с тем, что его спутник может быть замкнут в себе чуть больше, чем… возможно, все люди, вместе взятые. — Ладно. Мне больно, — просто отвечает Минхо, пожимая плечами. Джисон оборачивается, недоуменно смотря на него, но ничего не говорит. В конце концов, он толкает дверь, заходит внутрь и исчезает среди стиральных машинок, оставляя Минхо снаружи одного. — Больно? — Да. Ты можешь помочь мне? — Минхо мнется у порога, не зная, можно ли ему зайти вслед за Джисоном. — Кажется, ты просто не выспался, — отвечает Джисон, и голос его отчего-то нервный и злой, приглушенно доносящийся из-за стен прачечной. — Будет хорошо, если ты проведаешь маму, вместо того чтобы жаловаться. Минхо кивает — самому себе или Джисону, спрятанному за стеной. Он ничего не говорит, словно и так понимает, что его ответ увидели. Джисон понимает, что Минхо ушел, только по звуку шагов, который разносят полы усадьбы. По правде говоря, привычка Минхо не уведомлять о своём уходе немного раздражает… Исправить это сложно. Но не невозможно. Возможно, с ним обошлись слишком резко и впоследствии Минхо затаит обиду. Он все ещё не до конца понимает, можно ли кому-то доверять в этом мире, и Джисону иногда становится совестно от того, что он не может выделить время на то, чтобы все Минхо объяснить. Впрочем, даже если бы попытался… Джисон отряхивает руки от пыли, складывая грязные шторы в стиральную машину. Тогда, включая её, ему кажется, что в барабане шторы смочены вовсе не водой. Он чувствует запах — тошнотворный, распространяющийся по всей комнате. Но это просто игры разума. Джисон же знает, что шторы всегда были бордовыми.

______

Неизвестно, чем на самом деле занимался Минхо все это время, потому что, поднявшись на второй этаж, Джисон увидел с десяток приоткрытых дверей — и это жутко его разозлило. Он принялся закрывать их все, попутно заглядывая в каждую, чтобы убедиться, что оттуда ничего не пропало. Или никто не ушёл. Только в последнюю зашёл, даже не включая свет, сделал несколько шагов и заметил фигуру, сгорбившуюся на кровати. Она не меняла своего положения с тех пор, как Джисон приходил сюда в последний раз, и он не знал, смеяться ему или плакать от этого. Тем не менее кое-что не давало ему покоя: второго существа в комнате не было. — Ты, — прошипел Джисон, подходя к сгорбленному уродцу, пытающемуся спрятаться среди рваных подушек и одеял. Оно что-то хрипит, и один его жалкий вид вызывает у Джисона отвращение. Пытается раствориться в темноте, это очевидно, а ещё: желает, чтобы Джисон поскорее ушёл — его присутствие пугает это несчастное тело до дрожи. — Где она? Оно нечленораздельно мычит, вжавшись в стену ещё больше. Краска шелушится, ранее небольшие трещины кто-то расковырял до глубоких дырочек. Джисон не обращает на это внимания, потому что то, в каком состоянии находится эта комната, вовсе не его дело. В конце концов, он никогда не лез в чужой монастырь со своим уставом — кто он такой, чтобы высказывать претензии в чужом жилище? Джисон невесело, глумливо усмехнулся: даже если здесь все переломают, ему не будет до этого никакого дела. Присев на край кровати, он попытался дотронуться до существа, но оно завизжало так громко, что у Джисона едва не заложило уши. В прошлый раз оно вело себя тише, покорнее. Вероятнее всего, эффект от седативных прошел. Джисон решил однажды смешать антидепрессанты, которые ему выписал врач, с воском, и результат невероятно порадовал — даже представить было сложно, что получится успокоить кукол таким образом. Это во многом облегчило перевозку: никто не кричал и не впадал в истерику. Проблема была лишь в том, что это временная мера, которая впоследствии требовала неоднократных повторений, но Джисон, надолго закрывшийся от всего дома в подвале, совсем об этом забыл. И сейчас пожинает те плоды, что созрели слишком не вовремя. — Заткнись уже! — Джисон чувствовал, как вена на его шее вздулась от гнева. Он слишком часто позволял эмоциям бушевать внутри него, не давая им волю, и сейчас не мог никак справиться с накатывающей на него яростью. Она ломала его изнутри. Джисону было страшно даже самому себе признаться в том, что он не может её удержать, и потому он утешал себя тем, что его вынудили. Да, это оно виновато. Оно должно было быть послушным. Должно было быть тихим. Как и всегда, черт возьми. — Ты что, хочешь, чтобы я злился? Тебе нравится, когда я кричу на тебя? Оно умолкло. Стеклянными глазами уставилось на Джисона прямо из-под одеяла, и это выглядело донельзя жалко и отвратительно. Джисон чувствовал себя так, будто находится в зоопарке и смотрит на безмозглую мартышку, бьющуюся головой о стекло в поисках внимания. Впрочем, некоторые куклы и правда ничем не отличались от обезьян. Он ещё раз осмотрел комнату, когда глаза привыкли к темноте достаточно. Её действительно нигде не было, и Джисон даже не мог представить, куда она могла бы уйти. Он же просил Минхо её лишь проведать! Просил посмотреть, как она себя ведёт, но не просил же выпускать из комнаты! Джисон был зол. На Минхо или в большей степени на себя — он пока не мог точно ответить на этот вопрос. И, когда он только собрался выйти, отправившись на поиски неотесанной беглянки, на пороге в отсвете коридорных ламп заметил взлохмаченные лиловые волосы. — Минхо? — позвал Джисон из темноты. — Да, — отозвались в ответ, — это я. Тело на кровати размякло, полностью пропав под грязным одеялом. Джисон бросил на него последний взгляд, прежде чем встать и подойти к Минхо, ожидающему его у прохода. — В чем дело? — опершись рукой о дверь, спросил Джисон и сразу понизил голос: — Где она, черт возьми? — Я не знаю… окно было не закрыто. И действительно: окно в комнате было нараспашку открыто. Джисон подлетел к нему как раз в тот момент, когда ставни с громким стуком ударились друг о друга, едва не потрескались стекла. Он выглянул, взглядом прошёлся по фасаду и кустам под окном, пока не нашёл то, что искал. Вот она. — Твою же мать! Минхо стоял сзади, и Джисон не сразу его заметил. Он словно стал его тенью, безмолвной и наблюдательной, не говорящей ни слова. Глаза его, когда Джисон обернулся, выражали смесь тоски и жалости, но было там что-то ещё… что-то, чему Джисон не мог дать названия, и это что-то его нервировало. Ему не понравилось то, что он успел разглядеть, пока Минхо не отвернулся первым. Джисон ненавидел, когда его жалели. Ненавидел, когда все шло не так, как он хотел. Он же скульптор! Его создания были величайшими, но что теперь?! А теперь одна из лучших его кукол лежит на земле, вся грязная и сломанная! Почему… почему мама поступила с ним таким образом?! — Чёртова! Дрянь! — Он ударил кулаком по подоконнику. — Что тогда, что сейчас! Раньше, когда Джисон ещё жил в доме матери и каждый день страдал от нападок мужчины, которого она привела к ним, жизнь тоже не казалась ему справедливой. Он спрашивал, почему мать его не любит — и каждый раз, конечно же, получал одинаковый ответ. Что-то вроде «не придумывай», которое обычно говорят детям, когда они рассказывают родителям о монстрах под кроватью. Джисон, разумеется, никаких монстров не боялся — больше нет. К нему тянули свои когтистые лапы куклы множество раз, стоило им прийти к нему в комнату, и он свыкся с тем, что они просто так никогда не уйдут. Став старше, Джисон начал грезить о том, что все изменится… первая кукла, которую он создал ещё в подростковом возрасте, оказался бракованной, и с тех пор Джисон осознал, что для создания шедевра ему нужно что-то… невинное. Не такое, как тот мужчина. Но сейчас, смотря на тело мамы под окном, затем — на Минхо, Джисон не может понять, точно ли он смог создать шедевр. Он искренне считал, что Минхо вышел именно таким — идеальным. Джисон оцепенел из-за того, что мог ошибиться. Впервые. Ведь для скульптора нет ничего ужаснее скульптуры, оказавшейся испорченной. — Почему ты её не остановил? — шёпотом спросил Джисон. — Я не смог. И это была ложь. Джисон знал, что это была ложь. И именно поэтому его мир только что разбился на сотню трещин. Он усомнился в том, что из-под его руки вышел шедевр. Джисону было страшно.