LOVE и не только

      Ноябрь пролетел чередой уроков, занятий в библиотеке, завтраков, обедов и ужинов в Большом зале с неизменной чашкой кофе с корицей и вечеров в компании друзей возле камина. Декабрь под руку с зимой пришёл на смену осени, припорошив всё вокруг тонким слоем первого снежка, принеся холодные ветра и желание закутаться в плед с головой с согревающей пальцы кружкой тёплого какао или чего покрепче в руках.       Рождество замаячило на горизонте праздничными огнями, наполняя атмосферу в замке запахом хвои и воска свечей и ожиданием чего-то замечательного, необыкновенного и волшебного.       Преподаватели, не разделяя воодушевлённого настроения студентов, словно стали требовательнее и строже раз в сто, стараясь успеть до начала каникул впихнуть в головы учеников как можно больше знаний, пока те в состоянии впитывать информацию. Многим было тяжело впихнуть невпихуемое по тем или иным причинам, поэтому одни, более легкомысленные, «не парились» на этот счёт, в то время как другие усердно закапывались в книги и пергаменты по самую макушку.       Замок каждый день наполнялся радостными голосами юных волшебников, настроение почти у всех было приподнятым. Мало кто не разделял всеобщего веселья. Но в этот выходной Оливия была одной из таких.       Она отошла от своей совы Деметры, дремавшей на насесте, и встала возле пустого проёма окна без стёкол и рамы. Грустными глазами она обвела школьный двор, учеников, игравших в снежки, башни Хогвартса, затем перевела взгляд ниже и заметила четыре маленькие фигурки, идущие прочь от замка. Разглядев красно-золотые шарфы, девушка усмехнулась — похоже, Гарри, Рон, Гермиона и Джинни направлялись к Хагриду, в окошке домика которого приветливо поблёскивал жёлтый огонёк. Горькая улыбка придала лицу Оливии ещё более печальное выражение. М-да, у других жизнь кипит, они играют, веселятся, навещают друзей… А она в перманентном состоянии, будто вот-вот расплачется. У Оливии тоже есть друзья, с которыми она с удовольствием могла бы провести время, но сейчас… Сейчас у неё нет абсолютно никакого желания никого видеть, хочется просто побыть одной, отстраниться от всего мира и наблюдать со стороны за всем, что происходит.       Весь предыдущий месяц Оливию бросало из крайности в крайность. После того, Мерлин, поцелуя с Бретсом ей хотелось тут же броситься к Грэхему и порвать с ним со знатным скандалом, а потом уйти, громко хлопнув дверью. Но позже, когда она немного подостыла, девушка сама удивилась такому внезапному порыву. Глэм решила, что ей нужно хорошенько обдумать своё отношение к Монтегю. Под предлогом завала в учёбе она на протяжении месяца старалась держаться от своего парня как можно дальше и пересекаться с ним по минимуму.       Однако небольшая «передышка» в их отношениях отнюдь не помогла девушке, а наоборот — ещё сильнее всё запутала. То ей казалось, что у неё нет с Грэхемом совершенно ничего общего, что он ей вовсе не интересен как парень и что он вполне устраивает её в качестве друга. То, смотря на него со стороны, слизеринка думала, что капитан сборной Слизерина очень даже неплох и что многие девушки были бы не прочь оказаться на месте Оливии. Но, сравнивая Грэхема с Бретсом, Глэм приходила к выводу, что её молодой человек проигрывает её врагу по всем пунктам. Всякий раз при подобной мысли, возникающей в её голове, она одёргивала себя: незачем ей сравнивать всех и каждого с этим… с этим… Чёрт! Надо перестать! Перестать думать о нём! Разве она забыла? Никаких Филиппов Бретсов больше не существует для неё. Она весь ноябрь успешно игнорировала его, и что теперь? Неужели она начнёт мечтать о нём по ночам и вспоминать их несчастный поцелуй, томно закатывая глазки? Да, он по-прежнему занимает каждую секунду её сновидений, каждый сантиметр её мозга, каждую клеточку её организма… Ну и что? Ей плевать на него. Пле-вать, и всё тут! Она не станет думать о нём!       Не станет, не станет, не станет…       Оливия сжала ладони, вгоняя острые ногти глубоко под кожу, и зашипела от боли. Злость на себя, на Бретса, на весь долбанный мир затопила глаза горячими слезами ярости.       — Сука! — выплюнула она сквозь крепко стиснутые зубы и с силой ударила кулаком по каменному подоконнику, снова зашипев.       Больно, зараза. Больно…       — Не знал, что ты употребляешь подобные слова и, в целом, в курсе об их существовании. И не знал, что ты к тому же мазохистка. Ну, сегодня определённо какой-то день открытий! — раздался за спиной знакомый до зубовного скрежета ненавистный голос Бретса.       Оливия не стала оборачиваться, она вообще хотела сделать вид, что в совятне она одна… Но у неё против воли вырвалось злое и тихое:       — Что ты тут делаешь?       — Не поверишь, Глэм, письмо хочу отправить.       — Да чтоб ты ядом своим захлебнулся, гадёныш, — пробормотала она себе под нос — Филипп, кажется, даже и не заметил.       Глэм по-прежнему стояла спиной к однокурснику и не видела, что он там делает — может, действительно письмо отправляет, а может, и ещё что… Начхать ей. Она смотрела в серое, затянутое тяжёлыми грозовыми тучами небо. Злые слёзы до сих пор жгли глаза и никак не хотели ни проглатываться, ни выливаться, сколько бы слизеринка ни кусала губы и ни стискивала пальцы, стараясь согнать мутную пелену. Что же с ней такое? Вот уже год, как она забыла, что это такое — плакать, плакать от того, что хреново. Тот раз после Хогсмида — не в счёт, то были слёзы обиды, стыда и досады.       Год. Надо же, уже целый год она не была в таком плачевном состоянии, близком к депрессии, целый год она держит свои сокровенные чувства и страхи, свою боль в самом потаённом и тёмном уголке сердца под замком, год строит из себя сильную и независимую, год никому не открывает себя настоящую, год прячется под масками невозмутимости или язвительности. Двенадцать месяцев — для кого-то мало, для кого-то много… Но Оливия в течение этого времени клеточка за клеточкой восстанавливала душевное равновесие, собирала себя по кусочкам, а теперь её снова ломает, корёжит изнутри, превращая в полнейшую идиотку. Зачем, спрашивается, нужны эти метания в попытках убежать от себя? У неё уже был печальный опыт по этой части, так что девушка совершенно точно знала — ничего хорошего из подобного неблагодарного занятия не выйдет…       — Чёрт!       Оливия вздрогнула, выплывая из мрачной задумчивости, возвращаясь в реальность, и в последнюю секунду удержалась, чтобы не обернуться или не спросить у Филиппа, что случилось.       — Эол! Не меня кусай, а то, что я тебе принёс! — возмущённо воскликнул Бретс, его филин виновато ухнул в ответ, — Ластишься теперь ко мне, да? Хочешь, чтобы я тебя погладил и угостил вкусняшкой? Ну ладно, иди сюда, хитрюга, — ласково произнёс Филипп.       Девушка слегка повернула голову и краем глаза наблюдала, как юноша, посасывая укушенный палец, другой рукой даёт что-то своей птице и нежно проводит, едва касаясь пальцами, по её перьям. Она снова повернулась к окну.       Сильный порыв ветра откинул её длинные волосы назад, трепля их и играя прядями. Оливия моргнула, из её глаз наконец-то выкатилось пару слезинок, моментально высохнув от встречного потока холодного воздуха, бьющего ей прямо в лицо. За спиной она слышала, как Филипп воркует со своим филином. Слизеринка поёжилась. В совятне, продуваемой со всех сторон сквозняками на самой верху одной из башен Хогвартса, было промозгло и зябко. Мурашки бегали по спине, рукам и ногам, пробираясь под одежду. Даже утеплённая мантия и шарф, намотанный почти до самого носа, не спасали от колючего холода.       — Скоро дождь пойдёт, наверное… — задумчиво протянула Оливия в никуда, обращаясь, скорее, к самой себе, чем к своему однокурснику.       — Браво, кэп, какая проницательность! — фыркнул тот, — Не думал, что у тебя ещё и дар прорицательницы имеется. Сегодня точно день чрезвычайно интересных открытий, — насмешливо хмыкнул Бретс.       «А почему бы тебе не заткнуться?» — подумалось слизеринке, но вслух она ничего не сказала.       И вообще, что она, собственно, тут стоит и нюни распускает? Она изначально пришла сюда не просто так, а тоже чтобы отправить очень важное письмо. Оливия с августа не писала Генсбуру, довольствуясь его отчётами о том, как идут дела.       — Деметра, дорогая, просыпайся, — девушка подошла к сове, зовя ту и осторожно проводя пальчиком по массивному клюву птицы.       Деметра была очень красивой и редкой породы. Родители подарили её Оливии на пятилетие, девочке тогда очень понравилась большая белая с коричневыми вкраплениями сова с большими фиолетовыми глазами, мощным клювом и огромным размахом крыльев. Глэм искренне любила свою питомицу, была к ней сильно привязана и гордилась ей — мало того, что (как она теперь знала) такую птичку мог себе позволить далеко не каждый, так Деметра ко всему прочему была очень умной и сообразительной, у слизеринки часто создавалось впечатление, что сова понимает практически всё, словно человек, только не может ничего ответить.       Птица встрепенулась в ответ на зов хозяйки, нахохлив длинные перья, и, пару раз сонно моргнув, покосилась на девушку лиловым глазом.       — Деметра? Серьёзно?! Ты ещё и древнегреческой мифологией увлекаешься? — раздалось ей в спину.       «Ага, то есть Эол его ни капельки не смущает?» — мысленно фыркнула Оливия, привязывая к лапке птицы письмо и подставляя ей руку вместо временного насеста. Глэм повернулась к ближайшему окну и уже хотела выпустить сову, как её окликнул Бретс.       — Кстати, Глэм, я тут всё хотел спросить. Ты меня, что ли, избегаешь или просто игнорируешь?       Девушка обернулась и удивлённо уставилась на однокурсника. Тот стоял, скрестив руки на груди и опираясь на каменный подоконник, ветер трепал его кудри, а за спиной в проёме окна на фоне сизого небосвода чернел быстро удаляющейся точкой филин слизеринца. Оливия скептически изогнула бровь и окинула оценивающим взглядом фигуру Филиппа с головы до ног.       — Ну и как тебе? Нравится? — насмешливо поинтересовался он.       Глэм в ответ лишь брезгливо изогнула губы, отчётливо понимая, что кривит душой — юноша выглядел весьма живописно и притягательно. Но вместо того, чтобы продолжить любоваться им (чего ей очень хотелось), она молча отвернулась и негромко сказала Деметре:       — Лети к Дику и возвращайся как можно скорее. И не забудь передать ему тёплый привет и крепкие дружеские объятия, думаю, он оценит.       Сова согласно ухнула, ласково клюнула Оливию в щёку и, взмахнув крыльями, вылетела на волю. Девушка послала ей вслед воздушный поцелуй и постояла ещё немного возле окна, наблюдая за тем, как птица ловко парит на воздушных потоках, ныряя в них и резвясь, словно на волнах.       — Красивая у тебя пташка, — послышалось у неё над ухом, — Это Норвежская Пеструха? — светским тоном полюбопытствовал Филипп.       Оливия вздрогнула и обхватила себя руками за плечи. Очередной, более резкий порыв ветра рванул её волосы и мантию. Сзади приглушённо охнули, а затем слева от неё на выступ рамы приземлился Бретс, потирая подбородок.       — Тебе холодно? — участливо поинтересовался он и…       Да что он себе позволяет?!              Филипп приобнял её за плечи и притянул к себе, заставляя уткнуться носом ему в ключицу. Спину укрыла мантия Бретса. Глэм хотела его оттолкнуть, хотела накричать на него, высказать всё, что она о нём думает, даже упёрлась ладонью ему в грудь… Да так и застыла не в силах исполнить желаемое. На неё словно навалилось какое-то оцепенение, в ушах зазвенело, руки и ноги отяжелели и будто налились свинцом, голова немного закружилась. Оливия только и могла, что стоять и вдыхать аромат его парфюма с примесью геля для душа, от запаха которых её вдруг подозрительно повело куда-то не туда…       — Что ты со мной сделал?.. — еле выговорила она, язык с трудом ворочался, не желая слушаться хозяйку.       — Я? — хмыкнул Филипп. — Лично я — ничего не делал. А вот один мой предок начудил. Такое наворотил, что хоть наизнанку вывернись — не исправишь.       — Что? — не поняла девушка.       Она немного повернула голову и покосилась на лицо Фила, который невесело усмехнулся.       — Кажется, мне наконец придётся тебе кое-что рассказать, уже давно пора на самом деле.       — Да уж, было бы неплохо, а то я ничего не понимаю… — сказала Оливия.       А про себя подумала: «Не надо, лучше ничего не говори. Давай ещё немного продлим этот миг, давай просто постоим и помолчим… Дай мне насладиться этим мгновением, потому что оно больше не повторится, я ведь больше не позволю себе подпустить тебя настолько близко. Дай мне тихонько побыть в твоих объятиях, вдыхая твой аромат и вслушиваясь в стук твоего колотящегося в такт с моим сердца. Я хочу запомнить, прочувствовать этот момент до последней, самой ничтожной детали, чтобы позже запечатлеть его в своей памяти и иметь возможность снова, раз за разом, переживать эти минуты. Ибо потом я опять оттолкну тебя… Не знаю зачем, наверное, по привычке. Почему бы мне просто не признать, что ты мне нравишься до сведённых скул и подгибающихся коленей? Зачем я пытаюсь убежать от своих чувств? Потому что боюсь, проявив их, дав им волю и выпустив их на свободу, впоследствии пожалеть об этом? Но ведь это такой бред! А что если я всю оставшуюся жизнь буду жалеть как раз совершенно об обратном — о том, что не позволила себе сделать? Дилемма. И я не знаю, как её разрешить…»       Пока она вела сама с собой этот молчаливый монолог, прошло всего пару десятков секунд. Филипп всё это время, не произнося ни слова, смотрел ей прямо в глаза, наблюдая за её внутренней борьбой. Сделав какие-то свои выводы, но не высказав их вслух, он тяжело вздохнул.       — В общем… — протянул он, собираясь с мыслями и подбирая слова. — Один мой предок…       — Плевать, — перебила Оливия.       Она втянула носом воздух, а затем резко выдохнула, словно наконец решившись прыгнуть в ледяной омут проруби с головой, и в ту же секунду притянула Филиппа за шею, целуя и вкладывая всю свою душу в этот поцелуй.       Бретс, опешивший сначала от такого неожиданного поворота событий, быстро нашёлся и перехватил инициативу. Они наслаждались, жадно выпивали друг друга по капле, ведь, если быть честными с самими собой, они уже давно хотели этого.       Слизеринец через какое-то время мягко отстранился и посмотрел на девушку.       — Оливия… — прошептал он, а она в ответ приложила палец к его губам, качнув головой из стороны в сторону.       Фил осторожно перехватил её запястье, и проложил цепочку лёгких поцелуев по внутренней части её ладони. И в этом действии было столько нежности и невысказанных чувств, что слова и не требовались.

***

      Прошло, наверное, около получаса, прежде чем они смогли оторваться друг от друга. За всё это время оба не проронили ни слова — они просто грелись в объятьях и молча смотрели в глаза друг друга.       Но вскоре с лестницы послышались чьи-то лёгкие шаги и весёлый девичий смех. Так что, как бы велико ни было их желание остаться наедине подольше, им пришлось расстаться на какое-то время. Оливия на прощание обхватила щёку Фила ладошкой и, проведя большим пальцем по его скуле, невесомо прикоснулась своими губами к его, и он выпустил её из уютного кольца своих рук.       Пропустив вперёд резко притихших при виде слизеринцев двух гриффиндорок — однокурсниц Оливии и заядлых сплетниц, Лаванду Браун и Парватти Паттил — Глэм не спеша спустилась вниз по каменным ступенькам. Девушка побродила по отдалённым и пустынным в это время коридорам, приводя свои мысли и чувства в порядок. Настроение её заметно улучшилось, мрачная тоска отступила, а душевные терзания насчёт Монтегю и вовсе растаяли, как снежинки на ладони.       «Я подумаю об этом завтра», — вспомнились Оливии слова, прочитанные однажды в каком-то маггловском романе. Да, она подумает обо всём завтра. Именно так.