Глава 2. "С рождением, дитя мое!"
7 марта 2025 г., 08:50
Синий сумрак, наполненный вечным низким гулом, шепотками и стонами, безжалостный в своей хищной природе, холодный, как касание самой Смерти, всколыхнулся от пролитой в мире живых крови. Короткий ритуал ненадолго пробил границу реальности, вливая в ненасытные недра толику силы и отчаянный, дерзкий призыв.
Тотчас мелкие хищники, которых всегда в избытке в этих сумрачных просторах, слетелись на капли чужой дармовой силы, готовые передраться за них, как нищие за горсть монет.
Но нечто в глубине было против.
Всколыхнулись вечно спокойные стены и валы тумана, пошла рябью водная гладь пространства. Гигантское, покрытое призрачной слизью, щупальце мягко подтолкнуло крохотную искорку спящей души к дороге в мир живых, проложенной тем, кто призывал Спасителя и Разрушителя на предначертанный путь.
Я родился, как и все мы, в тишине и мраке старых подземелий. Я не мог двигаться. Не мог говорить. Мысли мои были просты и легки, как сор на полу. Я не чувствовал поначалу ничего, кроме эфемерного и зыбкого «я есть» и вязкой струйки, прожигавшей мой иссохший рот. Я ничего не видел в темноте. Я даже не знал, что у меня есть глаза, и не помнил, что это такое. Но я слышал голос.
Его голос.
Низкий, гулкий и звучный, он напевал какую-то незатейливую мелодию, пока вместе с Его кровью в меня по капле втекала жизнь. Его жизнь, разделеннная сейчас на двоих. И когда Его жизнь начинала понемногу иссякать, он уходил, чтобы всякий раз вернуться снова.
Я отчетливо знал это. И каждый раз, оставаясь один в бесконечности мрака и тишины, я ждал. А кровь прожигала мою плоть и кости, прочерчивала сети вен и наполняла органы. Хотелось кричать, но было нечем. И даже когда эта пытка прорастающей во мне жизни породила язык и глаза, я не мог ни кричать, ни плакать. Лишь плавился в жаре мучительной агонии рождения, знал Его руку на покрытом не то испариной, не то слизью лбу и слышал голос. Все тот же раскатистый, мягкий, ласковый голос.
- С рождением, дитя мое.
Потом я спал, все еще неспособный шевелиться и ослабевший. Все еще не зная хода времени, не понимая, долог ли сон. Он был пуст, лишь знакомый голос иногда вкрадывался в его пелену. Пока, наконец, не прозвучал отчетливо:
- Разиель. Просыпайся, дитя.
Медленно, очень медленно приходили ощущения тела, запахи, звуки. Кровь и пыль, сухой камень, горящее ламповое масло, металл и кожа. Все казалось узнаваемым, и, в то же время, новым. Я слышал мерный стук чужого могучего сердца и скрип песчинок под сапогами. Слова, понятия и смыслы сами рождались в моей теперь уже не пустой голове, и это казалось хорошо и правильно. Я лежал на чем-то жестком, но не чувствовал неудобств.
А потом я открыл глаза. Слабый отсвет масляного фонаря показался ослепительно, болезненно ярким в первый мик, и я зажмурился. Проморгался. И взглянул на того, кто разделил со мной жизнь.
Он был высок и казался худым и усталым. Осунувшееся, неулыбчивое лицо серело в полумраке, лишь глаза сверкали золотом. Черная простая одежда наемника превращала его в тень среди теней. Он протянул мне руку и помог сесть на ничем не застеленном камне алтаря. Откуда-то я точно знал, что это – именно алтарь. Голодным псом накинулась слабость, голова закружилась, но неприятное чувство прошло так же быстро, как и появилось. Я встал, опираясь на его руку. Сделал шаг, другой на нетвердых ногах. Пол так далеко, все члены подчиняются с трудом. Я забыл, как управляться с телом. Забыл или не знал?..
- Пойдем.
Я понимаю его слова, но совершенно не помню, как говорить самому. Облизываю пересохшие губы, клыки. Острые, длинные. Когда-то их не было. Он ведет меня за руку через погруженный в тени зал. Шлепанье босых ног эхом отдается под сводами. Его шагов не слышно. Я спохватываюсь и пытаюсь идти так же бесшумно. Мучительно пытаюсь вспомнить, как облечь мысль в слова. Тревожно.
Он молчаливо подбадривает, но не торопит.
- Кто… я? – спрашиваю, наконец. Голос хрипит и срывается с непривычки.
- Ты – Разиель. Мой сын.
- А кто… ты?
- Я – Каин. Дитя Ночи.
Именование показалось знакомым, а мгновением позже я, кажется, понял, о чем он говорит. Но это не смутило и не испугало меня. Другого я, как будто, и не ждал. А кем еще можно стать, если жизнь тебе дает кровь.
Идем коридором. Фонарь чуть покачивается в руке Отца, бросая зыбкий свет на обшарпанные стены с обвалившейся кое-где штукатуркой. Холодно, но я этого холода не чувствую по-настоящему. Просто камень леденит ступни, а жар от фонаря кажется слишком явственным. Я крепко сжимаю широкую ладонь, хоть и не нуждаюсь больше в поддержке. Мне и в голову не приходит, что можно отпустить отцовскую руку в первые минуты новой жизни, ведь я так долго был мертв. Во мне нет вопросов и сомнений относительно моей природы. Для них еще настанет время потом.
- Куда мы идем? – снова спрашиваю я.
- Отмыть тебя от слизи, - отвечает он коротко и сухо, а я слышу в словах усталость. Понимаю, что ему хочется лечь и заснуть, но он не сделает этого, пока не удостоверится, что со мной все в порядке, и что я смогу позаботиться о себе сам хотя бы несколько часов. Липкая влага неприятно стягивает кожу, подсыхая, как последнее напоминание о бесконечно-долгой муке оживания. Я опускаю глаза в попытке разглядеть себя, но различаю лишь страшную худобу, кости торчат во все стороны, почти как у скелета.
Голод, по счастью, пока не пришел.
За поворотом коридора оказалось несколько комнат. Отец ведет меня в одну из них, запаливает от фонаря разномастные свечи в таких же подсвечниках. Осветившееся убранство скудно. Маленькая железная печь, вделанная в стену, стол, табурет, шкаф. На полу чан с водой, в каменных нишах вдоль стен видны следы давно исчезнувших полок. Со сводчатого потолка свисает гроздь цепей от люстры, а у дальней стены в скошенном полу есть дыра водостока.
- Что это за место? – язык начинает слушаться бодрее. Я оглядываюсь по сторонам, но память молчит.
- Остатки жилища некроманта. Он здесь жил и работал, - отвечает отец, что-то разыскивая в недрах шкафа. Вот нашел, бросил в воду, поманил меня.
Приближаюсь. Его жест имеет неодолимую силу мягкого, но, все же, приказа.
- Опасайся открытой воды без этого камня, - На его ладони лежитневзрачный серый осколок, чуть серебрящийся на свету. – Воды из низин и болот, отмеченной глазами Бога.
В мозгу ярко вспыхивает образ каменного идола, состоящего из одних буркал. Неприятная штука, злая.
- Почему? – спрашиваю я.
Ответ пробирает до дрожи.
- Эта вода сожжет тебя.
Отец помогает мне вымыться, и я невольно ежусь под струями едва ли теплой воды, но совсем не от холода, который все так же меня не трогает.
- А как же снег и дождь?
- То, что падает с неба, вполне можно пережить.
На плечи мне опускается пушистое полотенце, и мягкая ткань приятно щекочет кожу. С удовольствием погружаюсь в это ощущение. Отец протягивает мне стопку одежды, такой же простой и темной, как у него, молчаливо помогает вспомнить, как ее носить. А потом приглашающе поводит рукой, предлагая следовать за ним, на этот раз – наверх, в дом.
***
Бывшее обиталище некроманта затерялось между предгорьями Крыши Мира и густым ельником. Лес подступал с трех сторон непроходимой с виду стеной, горные кручи, теряясь в пелене зимних облаков, возвышались с севера. Вокруг – ни души. Сама усадьба, старая, но еще довольно крепкая и обширная, стояла на нескольких глубоких подвалах с собственным ледником, мертвецкой, пустующей лабораторией, подсобными помещениями и ритуальным залом. Все это отсекали от поверхности несколько тяжелых дверей из обитого железом мореного дуба. Когда я спросил, зачем столько, отец флегматично ответил, что у магов Смерти это обычная предосторожность на случай, если что-то пойдет не так, и поднятое существо выйдет из подчинения. Обычно двери еще и зачаровывают, но здесь все чары давно выветрились, потому как хозяин убыл на Колесо Судьбы еще лет сто назад. Уточнять, чьими руками он туда отправился, я не стал. Как и не задумался тогда о том, что и сам – такое же поднятое существо, подчиненное создателю.
Разве в родителе можно видеть что-то плохое?
Дом был пуст, тих и ухожен, но обставлен почти аскетично. Мебели мало, и вся она по-военному проста, хоть и не груба. Холл, гостиная, кухня и комнаты прислуги на первом этаже, совмещенный с библиотекой кабинет и две крохотные спальни на втором, еще один холл и лестница на чердак. Я даже несколько удивился – неужели, прежний хозяин жил с женой? Некроманты славятся нелюдимостью. Но, может, у него ассистент был? Или питомец… Отец сказал, что одна из спален, та, что с окнами на север, моя. Стены в доме обшиты светлым деревом, с тяжелыми темными балками. Все окна плотно закрыты ставнями. На полах домотканые коврики. Нет никаких следов ни женской руки, ни прислуги, но каждая мелочь педантично лежит на своем месте.
Всеми делами по дому отец занимался сам.
Под его чутким присмотром я из любопытства облазил весь дом, от погреба до чердака. Но, наткнувшись на старое, потемневшее от времени, большое зеркало в тяжелой раме, надолго застрял возле него. Из зеркала на меня удивленно смотрел совершенно лысый, бледный до синевы худой тип с торчащими в стороны острыми ушами и диковатыми желтыми глазами. Хотя, нет, не совершенно лысый, брови уже намекали на свое существование. Отец посмеивался, стоя у меня за спиной, а я его косе завидовал. Не каждая девка такой похвастаться может.
И все бы хорошо, но тут во мне словно что-то щелкнуло, и там, где полагается быть желудку, начала разрастаться сосущая пустота.
Голод.
Он подступил незаметно. Сперва простыми мыслями о еде. Потом тихонько заурчал живот, и я сам себе показался холоднее призрака. А потом я с интересом покосился на отца и подумал, что он – не более, чем немного не совсем живое ходячее мясо и кровь.
И его вполне можно съесть! Главное – улучшить момент и…
- Разиель!
Голос хлестнул, как удар кнута, и я замер на полушаге. Поджал бы уши, если бы мог.
- Не сметь на меня нападать, - отчеканил отец, поймав мой взгляд. – Если хочешь есть – говори об этом вслух. Словами, как все разумные. Если нападешь на меня – поймаю, переломаю конечности и выпорю. Все понял?
Я кивнул. Лицо отца в этот момент было таким холодным и суровым, что и помыслить нельзя ответить как-то иначе или ослушаться. И я даже не удивился тому, что он распознал мои намерения раньше, чем я успел задуматься о нападении всерьез.
- Есть хочешь?
Я сглотнул и снова кивнул.
- Да.
Он смягчился.
- Пойдем.
Я удивился, но послушался. Живого съестного запаха я в доме не чуял, а окорока и колбаса с ледника меня не привлекали, хоть отец и пояснил, что, окрепнув, я смогу есть обычную пищу, как живые. Я плавал в мыслях о такой сладкой, такой горячей, живительной крови. Той жизни, которой поделился отец, мне становилось мало. Все меньше и меньше с каждой минутой. Я переставлял ноги в надежде, что ждать осталось недолго, и тепло вот-вот наполнит меня.
- А колбаса тоже из людей? – спросил я, когда мы вышли из холла в маленькую затененную комнатушку прихожей, и отецпротянул мне подбитую мехом куртку с глубоким капюшоном и перчатки. Услышав вопрос, он аж замер с вещами в руках и удивленно вздернул бровь.
- С чего ты так решил?
- Дети Ночи питаются людьми, - пожал я плечами, высказав знание настолько простое и известное, что мне его и вспоминать не надо было. – А ты держишь в доме мясо и колбасу.
- Это обычные Дети Ночи питаются кровью людей и только кровью, - поправил отец. – А мы с тобой – не обычные. Мы можем есть мясо и иногда даже зелень. Так что колбаса – обычная, оленья.
- Почему? – тут же спросил я.
- Вампиры порождены проклятием, когда-то наложенным на их прародителя. Меня же создал некромант Мортаниус больше двух веков назад. Мы – похожи, но мы – другие. Надень, снаружи тучи, но солнце все равно может проглянуть. Оно опасно.
Я вновь послушался, стараясь не выказывать нетерпения.
- Куда мы идем?
- Недалеко. Во флигель.
И он отворил дверь, шагнув наружу первым и закрыв меня от хлынувшего в дом, непривычно-яркого, в сравнении со свечным полумраком, света своей широкой спиной.
Снаружи сыпал снег, падая мягкими, пушистыми хлопьями, и было тихо-тихо, только ветер шумел где-то далеко, в горах. Я вышел на крыльцо и огляделся.
Усадьбу окружала стена, частью обвалившаяся и кое-где наспех подновленная. Чернели присыпанные снегом конюшня, каретный сарай и три флигеля, еще какие-то постройки, чуть ли не под самую крышу заметенные снегом. Отец ими не пользовался, и туда даже дорожек протоптано не было. Все черно-серое в сумраке дня, как старая гравюра, но не утратившее четкости. Я вдохнул холодный воздух, пробуя его на вкус. Хвойный. Отец наблюдал за мной и чему-то улыбался. Я вдохнул поглубже. И учуял запах. Теплый, живой.
Тут же все чувства обострились, словно глаза, нос и уши кто-то от болотной тины промыл. Я резко дернул головой, поворачиваясь в сторону запаха, и зашагал на него, перестав замечать препятствия. Мне все равно, кто это, где он и сложно ли его достать. Запах живой еды, теплый и густой, манил меня, как конфета ребенка. Присутствие отца уже не останавливало и не заставляло думать. Я забыл о нем и его следящем взгляде.
Тропинка быстро закончилась перед одним из флигелей. Но ударить в хлипкую дверь, начисто сшибая ее с петель, я не успел – она приглашающе распахнулась сама.
Печь была протоплена, чтобы в домике не властвовал холод. А на полу в дальней комнате лежал и скулил от страха мой обед, крепко связанный по рукам и ногам. Красный от натуги в тщетных попытках освободиться, остро пахнущий страхом и потом. Вкусный. Я и сам не заметил, как зарычал, а зрение заволокло алой пеленой. Пальцы задрожали от желания впиться когтями в мясо, вонзить клыки в открытую толстую шею, так, чтобы кадык хрустнул. Я не рассматривал его лица. Мне на лицо было плевать. Человек мычал сквозь кляп, извивался и бился головой о доски, раззадоривая своим копошением еще больше.
Шаг вперед.
Горячее. Алое. Сладкое. Вкусное. Живое. Дыщащее. Добыча!
Что-то невидимое выдернуло кляп из перекошенного рта, и человек заорал, завизжал, забился от ужаса еще сильнее.
- Отпустите! Прошу! Умоляю! Господа вампиры!.. Пожалуйста, нет!..
Голод перехлестывает сознание, но тяжелая жесткая ладонь сдавливает мне плечо, заставив судорогу прокатиться по телу.
- Разиель. Никогда не позволяй голоду взять над собой верх. Ты – не животное.
Меня колотит от нетерпения, но я вынужденно киваю, сглатывая.
- Я заплачу, сколько угодно, любые деньги! – визжит мужчина на полу. Одежда на нем дорогая, но какая-то… слишком пестрая и несочетаемая, что ли.
- Кто он? – неожиданно для себя самого выдыхаю я.
- Вор.
И этого достаточно. Я рывком сбрасываю отцовскую руку со своего плеча. Рывком припадаю на колено. С силой впечатываю голову жертвы в пол, заткнув рот ладонью, отвожу назад, заставляя открыться бешено бьющуюся жилу и не слушая глухого, истерического мычания. Второй рукой и всем весом вжимаю бьющееся тело в пол. Трещат ребра. Плевать. Желанная пища и жизнь совсем рядом, под натянувшейся кожей.
Я резко сжимаю челюсти. Теплая, горячая, липкая влага бьет фонтанчиками мне в лицо, и это так обжигающе-приятно…
А дальше разум на какое-то время полностью гаснет.
…Очнулся я в железной хватке отца, над истерзанным до неузнаваемости трупом в луже натекшей и уже подсыхающей крови. Он держал меня поперек туловища, заломив руки за спину так, что нельзя было вывернуться, не сломав себе локти. Эта-то боль и отрезвила меня, наверное. По телу разливалось приятное тепло, багровая пелена ушла, и больше не хотелось крови.
Пока не хотелось.
Отец легко поднял меня и оттащил от трупа, как щенка, под брюхо.
- Убирать за собой и отстирывать одежду будешь сам, - хриплый низкий голос втекал в уши тихо и мягко, но под бархатными нотками непререкаемо лязгала сталь приказа. – Впредь я запрещаю тебе рвать жертв и разводить грязь там, где ты живешь и питаешься. Я запрещаю тебе оставлять следы там, где ты охотишься. Не смей уподобляться животным. За нарушение запрета последует наказание. Понял?
- Да, отец.
- Прекрасно. А теперь займись уборкой. Труп разрешаю закопать ночью..
Он отпустил меня и легонько подтолкнул к выходу.
Остаток дня я провел за уборкой последствий трапезы, отец же отправился спать, показав, где искать ведра, тряпки, швабры, мыло и прочий хозяйственный инвентарь. Я не протестовал, согласившись с тем, что, раз сам с собой не справился и оказался неаккуратен, мне и убирать. Подобная занудная работа не казалась мне вновинку, как будто я и при жизни мог заниматься чем-то подобным – таскать ведрами снег и воду, надраивать полы, отстирывать от крови вещи, перетаскивать туда-сюда трупы. Интересно, кем я был?
Память молчала, как я ни пытался ее растормошить. Только обрывки понимания окружающей действительности всплывали на поверхность. Смерть стерла мое прошлое, и я не понимал, радоваться этому или пугаться. Кто я, сын Каина? Кто он сам и зачем воскресил меня? Почему, чтобы жить, я должен убивать людей, почему не животных? И почему убийство этого, как свинья визжавшего, типа далось мне так легко? А если бы это была девчонка или недоросль малолетний? Старик?
Монотонная работа не давала слишком задуматься И казалось, что я не впервые вижу кем-то объеденное мертвое лицо, пусть даже на мерзлом мясе следы моих собственных зубов.
Вопросы, вопросы, кругом одни вопросы…
Труп я отнес в лес ближе к вечеру, покончив с уборкой. Неудобное и грузное, успевшее окоченеть, тело не казалось мне тяжелым, но в снег я все равно проваливался почти по колено. Это сказать легко: «закопай труп». А на деле – попробуй выполни! Да еще зимой, когда земли под снегом не видать, и мест ты не знаешь. Пришлось тащить волоком. Лопату я нес на плече, труп волок за ноги, обмотав той же веревкой, которой мужик был связан. Пушистая снежная гладь выглядела обманчиво, пряча под собой корни, камни, ложбины, иногда обломанные ветки и даже целые кусты. Соображения подсказывали, что рыть могилу возле усадьбы – плохая идея. Сбежится на падаль всякое зверье, гоняй его потом. Да и претило мне кладбище рядом с домом устраивать. Чуял – отец не одобрит и, чего доброго, заставит откапывать и хоронить заново, а мне это точно надо? Вот я и продирался вглубь леса, радуясь, что снег не жжется. Мысли к тому времени разбежались, кто куда. Главное – не заблудиться. Но я надеялся вернуться по свооему же следу, глубокому и четкому. Снегопад колею от мертвого тела нескоро заметет.
Провалившись почти по пояс, я понял – все. Пора останавливаться. Иначе рискую по-глупому заблудиться. Или ухнуть под снег с головой. Не замерзну, конечно, и ничего мне не сделается, но застряну я тут надолго. Надо закопать тело хотя бы поглубже в снег. Лисы растащат, конечно, а вороны доклюют, но меня это уже не касается. Интересно, станет ли этого мужика искать кто-то?..
Оставив труп в сторонке, я быстро принялся за работу. Лес был тих, только иногда от мороза потрескивали деревья – небо прояснилось, и вокруг стало ощутимо холоднее. Жизнь замерла, хотя, я чуял ее мелкое копошение внизу, под толщей снега и земли. Грызуны не спали, бойко шастая по норам и решая свои грызуньи проблемы. Где-то в дуплах наверняка затаились белки и птицы. Но этой жизни было слишком мало, чтобы обращать на нее внимание, как на добычу.
Я уже собрался было отвязать от трупа веревку и сбросить его в яму, как вдруг кольнуло тревогой, будто кто-то пялился мне в спину. Я успел обернуться, бездумно перехватив лопату, как копье, но увидел лишь крылатую тень, бесшумно скользнцвшую над головой. Крутанулся на месте в готовности отбиваться, но увидел лишь… сову?
Птица бесшумно опустилась на ветку, сложила крылья с крючковатыми когтями и уставилась на меня круглыми алыми глазами. Это, бесспорно, была сова. Точнее, филин. Но какой огромный! Раза в три больше обычного. И какой странный! С когтями на сгибах крыльев, с костяными шипами, толчащими между пеоьев «ушей», с лапами, которых я бы поостерегся.
Смотрела птичка то на труп то на меня.
- Пошла вон! – прикрикнул я.
Филин ухнул но даже не подумал улетать.
- Обойдешься, - сказал я ему. – Мне велено это закопать.
Распоряженике отца я намеревался выполнить, не увиливая, хотя, мог бы просто оставить тело в лесу. Какая разница, потом его раскопают, или сразу так съедят?
Но мне подобный поступок казался категорически неправильным. И я, поглядывая на странну.ю птицу, продолжил работать. Если что, успею отмахаться лопатой.
Уже смеркалось, когда я, повесив бухту веревки на плечо, отправился домой по своим же следам. Филин так и не улетел, продолжая сверлить меня плотоядным взглядом, зато из темноты между деревьями по обе стороны от протоптанной мной тропки вдруг выступили две черные тени. Собачьи тени. и пахло от них… сородичами.
Я не смог бы сказать, что это за запах и чем он отличается. Но понимание, что их создала то же рука, которая породила меня, пришло само и не отступало. Псы – громадные, покрытые не шерстью, но жесткой черной не то щетиной, не то иголками, не то пластинами, сопровождали меня по обе стороны. Тоже признали за своего. А я, выйдя на опушку леса и увидев усадьбу, вдруг почувствовал, что меня ждут. Ставни с окон были убраны, в них горел теплый желтый свет. Из каминной и печной труб поднимался дым. На душе стало тепло, и я зашагал быстрее. Довольные псы тоже перешли на рысь и первыми заскочили во двор, закрутились у ног хозяина, скрежеща когтями по ступеням крыльца.
Отец ждал меня.
- Фальк, Морт! На место! – он возвысил голос, и псы послушно отступили, улеглись в снег, но языков, по обыкновению живых собак, не вывесили, только смотрели на нас внимательно.
А я отнес инвентарь на место и лишь потом поднялся на крыльцо, глядя в эти довольные золотые глаза, собиравшие в себя ночной свет.
- Молодец, - похвалил он. – Идем ужинать.
