Мой Лорд Каин. Том 2. Рыцари Ночи

      Меня действительно ждал ужин, но не так, как я предполагал. Не очередное перепуганное тело, при виде хищника неспособное соображать. Переодевшись в домашнее сухое и пройдя в гостиную, я обнаружил столик, сервированный на двоих перед горящим камином. С тарелок, накрытых белоснежными салфетками, тянуло свежим сырым мясом. И отец приглашающе указал мне на одно из кресел.       — У тебя есть вопросы, — уверенно заявил он, садясь напротив со свойственной родовитой знати степенностью.       — Есть, — кивнул я, вынужденный поглядывать за его действиями, дабы соблюсти приличествующие манеры, о которых ничего не помнил. На самом деле, в этот несчастный кусок свежей оленьей лопатки, темневший на голубоватом фарфоре, хотелось попросту вцепиться зубами и сожрать вместе с костью. Но отец, кажется, нарочно не спешил.       — Спрашивай, — велел он.       Я помедлил, следя, как он разделывает мясо. Голод, просыпавшийся от вида и запаха темной, напитанной кровью мякоти, туманил мозги. Но я заставил себя собраться и следить за разговором вместо того, чтобы забыть обо всем, кроме вкуса дичи.       — Кем я был?       — Разве это так важно? — отец иронично усмехнулся, глянул испытующе. — Есть ли разница, кем ты был в жизни, которая давно закончилась? Это как достать с чердака старую, потрескавшуюся картину в надежде, что она обретет яркость красок. Живи здесь и сейчас и наслаждайся жизнью.       — И все-таки? — не отставал я.       — Тебе зачем?       — Хочу себя понять.       — Ах, вот оно что… Ну, изволь. Ты был рыцарем. Тебе полегчало?       Я подумал, а потом медленно кивнул. Такой ответ вполне объяснял привычку к крови, смерти, а заодно и занудной работе, которую обыкновенно сваливают на оруженосцев. Наверное, рыцарским поясом я щеголял недолго, не успел отвыкнуть.       Необходимость спрашивать, зачем отец меня поднял, тоже почти отпала. Если лорд-вампир назвал меня сыном, значит, хочет видеть во мне если не наследника, то помощника уж точно. Не слугу — со слугами обращаются иначе.       — Что я должен буду делать? — спросил я, усилием воли удерживаясь от того, чтобы не облизать тарелку, на которую натекла кровь.       — Ты меня радуешь, дитя! — тихо и одобрительно рассмеялся он. — Пока — учиться жить в новом состоянии и помогать мне с хозяйственными делами. А когда в мир живых вернутся твои братья, я расскажу вам о том, зачем мне нужен Клан.       — Братья? — искренне удивился я. Пустота голода отступила и затаилась где-то внутри, но я чувствовал, что это ненадолго, что олень лишь притупил неприятное сосущее чувство.       — Вы были братьями при жизни, — спокойно пояснил отец. — К чему мне лишать тебя привычных соратников?       Никаких братьев я не помнил, и любопытство не слишком-то шевельнулось. Толку спрашивать, если сейчас они не более, чем молчаливые мумии? Сам увижу.       — Где мы?— задал я вопрос куда более интересный. — Я встретил в лесу странную птицу. Тачно не видел таких раньше.       — Да, я знаю, — согласился отец. — Псы потому за тобой и шли, что места здесь опасные. Даже для нас. Мы недалеко от границ Темного Эдема, откуда до сих пор расползаются мутанты и твари всех мастей. Люди сюда соваться не осмеливаются, и лучшего убежища для вас, пока вы юны и слабы, не найти.       — Но ты сам сказал, что здесь опасно, — возразил я.       — Не опаснее, чем столкнуться с модификантами и химерами Нового Ордена, — отрезал отец.       — С кем? — переспросил я удивленно. — И что такое Темный Эдем?       Отец, не вставая с кресла, подбросил полено в камин — оно будто бы само влетело в зев очага, — а потом лениво откинулся на высокую спинку и заговорил, сцепив пальцы домиком.       Он рассказзал о том, как почти три века назад маги Круга Девяти перешли на сторону врага, от которого поклялись защищать Носгот. И о том, как трое из них, алхимик Анакрот, друид Бэйн и энергетик де Джул задумали изменить мир, выпустив на земли порчу, которая превратила бы все живое в чудовищ. Они обосновались в летающей башне над жерлом незатухающего вулкана в глубине покрытых льдом и снегом кряжей Крыши Мира и воздвигли купол, под которым плодили новую, искаженную жизнь, менявшую все, до чего она касалась: воду, воздух, почву, траву и деревья, животных и птиц. Даже людей-рабов.       Отец рассказал о своем рейде в сердце этого кошмара. О том, как он, сберегая силы для боя с магами, много дней и ночей подряд шел пешком, сперва по заснеженным перевалам и горным тропам, а когда жаркое дыхание вулкана стало ощутимым — по грязи и талому снегу вперемежку с пеплом. Жизнь бежала от ядовитых испарений и потоков раскаленной крови мира, питаться ему было некем. С его слов я зримо видел горные склоны, гряды, распадки, дымные трещины в земле, перевалы и долины под тусклым солнцем, мертвую, пахнущую серой воду в ручьях и озерах. Видел его глазами розоватое свечение гигантского купола, за которым словно открывались врата в Преисподнюю. Черно-багровые, мясистые листья, стебли и корни сплетались в непроходимые дебри. Твари, от вида которых у меня по спине бежали мурашки, норовили сожрать все, что попадалось им на пути. Когда память отца принесла образ раздутого бледного существа, наполовину человека, наполовину слизня, я пожалел о съеденном мясе. Безглазое, одутловатое лицо и пухлые ручонки, беспорядочно шевелящиеся в складках омерзительной плоти, едва не заставили меня ринуться до отхожего места. О Тьма, подумал я, слушая, как оно изрядно погоняло отца, плюясь струями ядовитой жижи. Почти каждое существо там было опасно ядовито, а те, чья кровь не грозила обездвижить или сжечь внутренности, просто так не сдавались на милость вампира. Эдемские кабаны ростом и силой не уступали горным медведям. И много раз отец лежал пластом, забившись в какую-нибудь недоступную зверью пещеру, кашлял кровью, сплевывая куски внутренностей, и ждал, пока тело переборет яд. Потом, шатающийся, голодный и злой, выходил на новую охоту, отъедался и шел дальше, поднимаясь к жерлу вулкана, над которым, как уродливая тренога, парила башня.       Снаряжения при нем было всего ничего: зачарованный меч-бастард и бригантина, на которой чужие когти, зубы и плевки успели оставить множество отметин. Сапоги и штаны чудом держались, как стойкие боевые слуги, а пояс был затянут на последнюю дырку.       И мои собственные мысли вторили всплывающему из чужой памяти мату.       К портальной плите, ведущей в башню, он подходил, горя жаждой мести и убийства.       — А что потом было? — тихо спросил я. — Почему тебя купол пропустил?       — Не имею ни малейшего понятия, — отец брезгливо дернул уголком губ. — Может, на мне было уже слишком много непотребной крови. Я тогда заручился поддержкой старейшины Ворадора, двоих магов убил, а третий сбежал. Это была тяжелая драка…       И снова под размеренное течение слов я видел чужие воспоминания.       Полутьма и смрад в коридорах логова отступников, резкие, неприятные запахи, какие-то твари в клетках, кристаллы, книги, сложная стеклянная посуда… Что-то бъется вдребезги, шипит и пузырится на полу. Отцу в голову летят опасные реагенты, но он быстрее. Вспышки заклинаний, выкрики, грубая площадная брань. Кто-то выкрикнул короткое имя, и на призыв ответили. С лязгом тяжелой латной брони влабораторию ввалился рыцарь, как будто ждал момента где-то за шпалерой в потайной нише. От пустоты за забралом сыпануло по спине холодом. А я уж думал, немертвым не свойственно бояться… Рыцарь сцепился с вытекшим из теней вампиром, кто-то растворился во вспышке портала; пронзительно завизжала женщина, рассыпая вокруг себя колкие разряды и норовя испепелить все, что попадет ей под руку…       Я заморгал, невольно потер глаза. Показалось, что это я ослеп от вспышек молний и поджарился, не успев отскочить.       — Ворадор вытащил меня оттуда, — флегматично закончил отец. — Помог прикончить это визгливое отродье и остальных. Но купол остался. И твари никуда не делись, продолжали плодиться. Со временем магия истощилась, стала выпускать наружу все, что раньше сдерживала. Зараза медленно расползается дальше, как и хотели маги и их хозяева.       — Выходит, убийство ничего не решило? — спросил я.       — Выходит, так, — склонил голову он. — Я не маг, всего лишь наемный убийца. Вычистить последствия экспериментов не в моих силах.       — А те, кто тебя нанял, разве не хотели с этим как-то разобраться?       Он только зло рассмеялся в ответ.       — Тому, кто меня создал, не было дела до последствий. Он хотел уничтожить Круг Девяти — и он этого добился. Остальное его не интересовало.       — А новые Стражи что же? — остатки знаний в моей голове снова причудливо перемешались. О Стражах и демонах, кажется, все знают с малолетства. Не шали, а то тебя заберет Мортаниус! Будешь плохо учиться — Страж Разума тебе мозги вынет и опилки вместо них вставит!       Почему-то на ум приходили только страшилки.       — А новых Стражей нет, — каким-то странным тоном, со смесью яда и презрения отозвался отец. — Колонны пали, так что враг добился своего.       Я оторопело моргнул. Его слова показались немыслимы в первый миг. Колонны и Круг — это то, что есть всегда, то, что существует незыблемо и независимо от человеческих желаний и разумения. То, о чем ты никогда не думаешь, но оно всегда есть, как воздух, рассвет и охотники на вампиров. А теперь, получается, Носготом владеют демоны?       Должно быть, невысказанный вопрос ясно был написан на моей физиономии, потому что отец отозвался:       — Двести лет назад началось их вторжение. Они привели экспедиционные силы во главе с Неназываемым и быстро подавили сопротивление. Ни вампиры, ни людская знать ничего не смогли им противопоставить. Я был там, на переднем крае, когда провалилась попытка дать генеральное сражение.       — Расскажешь? — оживился я. Во мне немедленно взыграло любопытство к наверняка знакомым вещам: штурмы, битвы, атаки конной лавиной, лязг стали о сталь и грохот взрывов вдруг ясно послышались в его словах.       Отец скупо улыбнулся.       — Позже — да. Чтобы не повторяться вам шестерым, а то язык отболтаю. Да и не на одну ночь этот рассказ. А тебе важнее знать, что творится сейчас.       С этим я не мог не согласиться. В первый же осмысленный день новой жизни узнать, что родная страна захвачена демонами — сомнительная радость.       Но оказалось, что все еще хуже, чем я мог бы подумать.       Да, самого Неназываемого и его прихвостней-хильден удалось изгнать туда, откуда они явились. Но осталась его военная машина: сотни тысяч специально выращенных воинов, их боевое зверье, прислуга и все те, кто эту армию кормит, одевает, ссуживает деньгами; кто присягал новой власти на верность, вырос при ней, служил ее голосом. Среди всех этих людей ни у кого не хватило смелости и сил подмять эту армию под себя, возглавить ее и навести порядок. Потеряв верховное командование, офицеры стали действовать разрозненно, на свое усмотрение. Многие впадали в панику, многим вскружила голову вседозволенность. Кто-то продолжал исполнять свой долг согласно присяге, а кто-то, наоборот, ударился в разбой, мародерство, насилие и набеги. От таких рейдерских отрядов страдали даже крупные города, если не хватало денег откупиться или прикормить для защиты других таких же, дуреющих без хозяйской руки, молодчиков. Легионы постепенно рассыпались, превращаясь в банды головорезов, против старших офицеров нередко поднимались бунты. Кое-кто из легатов сумел удержать своих людей в подчинении и окопался в городах, ревностно удерживая захваченные куски земли. Мне подумалось, что они со временем могут легко превратиться в новых Лордов и заменить собой старую носготскую знать. Рода, происходившие от первых королей, давно пресеклись. Отец, вальяжно сидевший напротив меня в старом, потертом кресле, остался, по его же словам, единственным из них, последним сыном рода графов Курхаген. Оставался, разумеется, Ворадор с его вампирами, но о них отец заговорил с отчетливым презрительным высокомерием, почти не скрывая тихой ненависти. У него аж голос взвился, из мягкого низкого журчания превратившись в неприятное металлическое карканье, и слова падали так, будто он не о старейшем из вампиров говорил, а о посмевшем оскорбить его светлость смерде, чье место исключительно в свинарнике.       — Запомни, дитя, Ворадор нам не союзник, — чеканил он все тем же стальным, лязгающим голосом. — Увидишь ворадорима — убей, или он убьет тебя.       — Почему? — настороженно спросил я. Имя Ворадора казалось знакомым, опасность, которую оно в себе несло — привычной, но я не мог вспомнить, почему. Наверное, извечная человеческая привычка опасаться вампиров глубоко в меня въелась при жизни. Но я теперь сам один из них, разве нет?       — На то есть свои причины, — сухо и все еще раздраженно ответил отец. — Война развела нас по разные стороны. К тому же, мы расходимся во взглядах на то, как следует вести себя с людьми. Ты сам все увидишь, когда доведется столкнуться с ним и его Кланом. Но не раньше, чем все вы наберетесь достаточно сил, ясно?       Куда уж яснее…       Я начинал подозревать, что отец метит наносготский трон, а для этого намерен развязать новую войну. Иначе зачем еще ему нужны мы? И интересно, на какую мозоль ему наступил Ворадор?       Я все-таки решился об этом спросить. И услышал ответ. Суровый и ожидаемый, но страшный в своей беспощадности.       — Я не терплю предательство и безответственность.       Для меня за этими словами яснее ясного прозвучал короткий приговор: казнить за измену Родине и Короне. И кристально-ясно увиделось то, что будет со мной или любым иным кланником, посмей мы отступиться от своего Мастера.       Пугало ли это меня тогда? Нет. Иного от Высокородного ждать было бы странно. Он назвал меня сыном, и уже одно это требовало от меня верности ему и его целям.       Мы проговорили до самого утра, до серых снежных сумерек за окнами. Отец рассказывал об окрестных горах и лесах, о деревнях, поселках и некрупных городках, в которых мы могли охотиться; об опасности патрулей, которые все еще рыскают впоисках вновь расплодившихся вампиров; о том как убивать мутантов, наконец. И отдельно — про тех, кого ни в коем случае нельзя пытаться есть, если я не хочу отравиться, а потом мучительно извергнуть из себя собственный желудок. Я старательно запоминал, с досадой глядя, как светлеет небо. Спать совершенно не хотелось, разум был бодр, а тело требовало свершений, но отец строжайше запретил высовываться под неплотные тучи, пока он отправится на очередную охоту. Ему возраст и сила позволят пережить случайное касание редких солнечных лучей, а я сгорю, как мотылек на свечке.       Пришлось смириться и отправиться в библиотеку, чтобы скоротать день за книгами. Даже интересно стало, умею ли я читать.       Оказалось — умею. И даже бегло. Порадовался, занял время, найдя увесистый фолиант под названием «Достоверное описание земель за морем, а также народов, их населяющих, записанное со слов досточтимого Юлиса Морепроходца». Удивили тонкие белые листы, никак не похожие на пергамент, и четкие, ровные ряды рун. Я отложил в памяти очередной вопрос и погрузился в чтение, стараясь не замечать, как внутри растет голод.       А библиотека была немаленькой для затерянной в глуши усадьбы. Я не знал, отцовская ли она, или, может, досталась ему от прежнего хозяина. Труды по некромантии на полках тоже нашлись, переплетенные в человеческую кожу и запертые на замки. Я не стал пытаться их открывать, вняв чутью. Магические книги не стоит брать в руки тому, кто не посвящен в знания. Много было трудов по философии, риторике, истории, военному и инженерному делу, математике, даже по астрологии. Отдельно стояла поэзия. И совсем в стороне — книги на двух мертвых и безгласных для меня языках. Острые и рубленные, как будто кистью выведенные знаки казались смутно знакомыми, но я не мог вспомнить ни одного. Может быть, просто видел где-то.       Обнаружив среди всего этого любовный роман на таких же тонких, но серых листах и в мягком переплете, я удивился. Автором значилась… женщина. «Правдивая история о Сыне Ночи, его возлюбленной леди Каталине и об их путешествии в Страну племени Псоглавых». Отец всерьез это читает?.. Пролистав несколько страниц сего произведения дамской мысли, я вернул книжицу на место. Судя по тому, что она здесь одна такая, наверное, отцу просто стало любопытно.       В мое время обученные грамоте леди ограничивались эпистолярным жанром и хозяйственными записями, если оставались следить за замком. Ныне времена, похоже, сильно изменились…       На массивном письменном столе из черного дерева, покрытого зеленым сукном, среди аккуратно разложенных бумаг и письменных принадлежностей тикали часы. И прежде, чем устроиться на диванчике с выбранной книгой, я безобразно долго рассматривал редкий и дорогой механизм с шестью стрелками, следя, как одна из них монотонно описывает круги, пока две другие медленно ползут следом. Еще три казались совершенно застывшими, но знаки на циферблате складывались в полную дату, а под ним в резном деревянном корпусе двигались по кругу солнце, луна и звезды.       Королевская роскошь.              Время текло за строками незаметно. Читая о далеких джунглях, диковинных птицах, древних храмах и одноногих хвостатых людях с кожей цвета письменного стола, я не сразу услышал, что отец вернулся. Понял, лишь когда присутствие отдалось тягучим беспокойством, не дававшим усидеть на месте. Я поднял глаза от страницы и с удивлением обнаружил, что забыл зажечь лампу, а за выходящим на север окном уже почти совсем темно. Но глаза мои видели все так же отчетливо.       Отец стоял у стола темным силуэтом и с интересом смотрел на меня, что-то держа в руках.       — Ты невнимателен, — с укоризной сказал он. Прошуршало дерево, раздался чиркающий звук, и расцвел огонек на тонкой палочке, сбив ночное зрение. Отец поднес его к фитилю лампы на столе, зажег. Огонь осветил бледное, чуть тронутое румянцем сытости лицо, туго стянутые в косу волосы. Вспыхнули отраженным светом глаза. Он бросил палочку в вазу рядом, отложил коробочку, присел внезапно на край стола. — Никогда не теряй бдительности и не увлекайся настолько, чтобы перестать замечать, что творится вокруг. Иначе ты — снова труп, но уже окончательный. Я могу не успеть спасти твое тело, чтобы дать отлежаться.       — Больше не повторится, — виновато сказал я, отложив книгу. Резонное замечание, я действительно увлекся. И даже забыл, что золу не мешало бы выгрести из камина — прислуги-то нет, кроме меня сделать некому.       — Надеюсь, что не повторится, — отец смотрел строго, без намека на мягкость. — Бесшумно ходят не только вампиры.       О Тьма, как много я еще не знаю!       И как хочется есть. При взгляде в полное жизни лицо отца я невольно сглатывал, чувствуя, как нарастает внутри сосущая пустота голода. Мне начинало казаться, будто он светится изнутри, а мерно пульсирующая на шее жилка становится все притягательнее. Снова. Как вчера. Я отводил глаза, видя, что он за мной наблюдает и ждет прямого вопроса. И я его задаю:       — Когда мы пойдем охотиться?       — Ужин тебя уже ждет.       Вот так просто. Ужин. То есть, кто-то, кто расстанется с жизнью, чтобы я мог насытиться, подобно льву или волку. Подумалось даже, что отец учит меня, как того волчонка, принося в логово еще живую дичь. Но, если я, а потом и братья, будем убивать так каждую ночь, то не станет ли это опасно? Не ополчатся ли против нас люди?       Об этом я и спросил, старательно скрыв нетерпение и чувствуя себя ребенком, которому пообещали сладкий пирог.       — Хороший вопрос, — одобрительно улыбнулся отец. — Нет, не ополчатся, если вы будете осмотрительны, аккуратны и сдержанны. Ни к чему вырезать деревни подчистую или пугать людей до того, чтобы они обращались к остаткам Ордена. Угодья велики, а в пьяной поножовщине и стычках гибнет куда больше народу, чем от наших клыков. Идем.       Он взял лампу со стола, поднялся и пошел к выходу, я — за ним, гадая, кого на этот раз увижу. А еще совершенно не хотелось оттирать от старых досок кровь, как в прошлый раз, и я решил постараться убить аккуратнее.              Во дворе стояла лошадь. Обращенная лошадь — здоровенная черная зверюга с костистой мордой, покрытая кое-где панцирем, как скорпион. Седло на ней было соответствующее, массивное, с высокими луками и укрепленной сбруей. Рядом крутились собаки, но не надоедали.       Неужто они… мяса ждут?       Меня неприятно дернуло от этой мысли.       — Чем ты их кормишь? — спросил я отца.       — Когда как, — уклончиво ответил тот и с интересом глянул на меня. — Что-то не так?       — И людьми тоже? — напрямик спросил я.       Он улыбнулся с обычной своей иронией. Темнота ясной зимней ночи обесцветила мир, оставив только черное и белое. В искристом сиянии снега отец казался жутковатым призраком. Я догадывался, что выгляжу не лучше, а то и пострашнее, чем он, сытый и с мясом на костях.       — Какой ответ ты хочешь услышать? — ответил он, наконец, вопросом на вопрос. — И что сделаешь, если услышанное тебе не понравится?       А и в самом деле, что? Бунт подниму или попрошу его так не делать? Смешно. Он просто-напросто сильнее. Но почему бы ему не кормить своих собак человечиной? Ведь это удобно. Не надо думать, куда труп потом девать.       Но мне это казалось диким и неправильным, хоть я и чувствовал в его словах насмешку.       Он сжалился, видя мое замешательство. Сказал:       — Я могу позволить им разорвать модификанта в бою. Или того, кто первым рискнет напасть. Это естественно. Специально скармливать им останки наших жертв — нет. Это было бы неуважением к тем, кто кормит нас своими жизнями. Мы не уподобляемся Ворадору.       С этими словами он подтолкнул меня к флигелю, откуда вновь дурманяще пахло жизнью и пищей. Но я ошибся, решив, что на этом каверзы закончились.       В запертом домике, на сей раз, холодном, меня ждала девушка.       Она сидела на полу, в углу комнаты, сжавшись в комочек от ужаса. На сей раз пут не было, эта лань и так никуда не сбежала бы. Выглядела бедно, одета в странный, тонкий и куцый серый полушубок почти без меха, из-под которого виднелись старые штопаные юбки. Руки в перчатках, ноги обуты в тонкие облезлые ботинки со шнуровкой, волосы неприлично выбиваются из-под шапки. Она ничего не видела в кромешной для ее глаз темноте и боялась дышать и шевелиться, глядя беспрерывно в одну точку. Ее сердечко колотилось так, словно хотело выпрыгнуть наружу. А запах… О Тьма, какой манящий у нее был запах! Смесь теплого телесного аромата, пота, страха и травяной нотки, почти выветрившейся от мороза и долгой скачки. Тонкая кожа почти светилась в моих глазах.       — Кто здесь? — прошептала она испуганно.       Отец встал в дверях, перекрыв собой проход. Он наблюдал за мной, ждал, что я стану делать, и был готов перехватить нас обоих.       «Ты не животное!» — всплыло в голове молчаливое напоминание.       От голода и запаха рот наполнился тягучей, вязкой слюной, свело челюсти и заныли зубы. Кровь билась в ее теле, как сок под тонкой кожицей спелого плода.       — Не бойся, — тихо сказал я и сделал шаг навстречу.       Она взвизгнула, шарахнулась, ударилась об угол печи, заслоняясь руками.       — Не подходи!       Смешно и нелепо уговаривать не бояться того, кого собираешься выпить досуха. Но, если в первый раз я поддался голоду, не рассуждая, лишь оправдав себя коротким вопросом, то теперь казалось кащунством убивать ее грязно. Сражаясь с желанием впиться когтями в податливую плоть, я сделал еще шаг. Она понимала, что ее ждет, и не хотела умирать. Слепо зашарила руками в поисках чего-то острого или тяжелого, чтобы ударить и в отчаянии попытаться сбежать. Ничего подходящего, разумеется, не нашла и просто вжалась в стену, тяжело дыша.       — Я не сделаю тебе больно.       Глупо. Сделаю еще как. Зря я заговорил с ней. Надо было не мешкать.       Я сделал еще шаг и опустил руку на хрупкое плечо. Она взвизгнула так, что у меня зазвенело в ушах, дернулась, пытаясь вырваться, но только разожгла мой азарт сильнее и угодила в объятия. На меня посыпались удары. С подобным успехом она могла бы колотить статую, пока я наслаждался ее теплом и живым запахом, ее хрупкостью, сам отчаянно балансируя на грани срыва в кровавый угар. Нельзя. За это меня ждет плеть, я это знал точно.       Я поймал ее лицо пальцами, продолжая прижимать к себе одной рукой и не обращая внимания на удары каблучков мне по ногам. У нее кожа простолюдинки, шершавая и обветренная. Глаза широко распахнуты и полны животного ужаса, но взгляд вдруг начинает терять всякое выражение и стекленеет. Девушка безвольно виснет у меня в руках.       — Пей, — приказывает отец из темноты.       Медленно, сдерживая дрожь предвкушения, я подчиняюсь. Подхватываю девушку на руки, опускаюсь вместе с ней на пол и, отодвинув воротник непривычной одежды, аккуратно вспарываю когтем тонкую шею. Девушка слабо всхлипывает, но уже не пытается вырываться. Я быстро приникаю к ране в странном подобии поцелуя и успеваю слизывать обильно текущую кровь до того, как она зальет одежду.       Меня вновь наполняет чужая жизнь, растекаясь огнем по жилам.       В бедняжке жизнь постепенно меркнет. Кто-то будет горевать по ней, искать, мечтать отомстить убийцам. Или не будет, если она сирота. Было ли мне ее жаль?       Не знаю. Наверное, в глубине души. Но собственная жизнь эгоистично казалась важнее.       — Что ты с ней сделал? — спросил я в темноту, когда бедняжка перестала дышать. — Она даже не вскрикнула, когда я вспорол ей шею.       — Всего лишь принудил успокоиться, — отец неторопливо подошел, опустил тяжелую руку мне на плечо. — Никогда не разговаривай с едой, на будущее. Иначе тебе будет сложно. Разве что с теми, кто согласится кормить тебя добровольно.       — Разве такое бывает? — удивился я, все еще держа остывающее тело на руках. Придется и для нее копать лесную могилу.       — Некоторым людям такой союз выгоден. — Когда станешь старше и сильнее, крови нужно будет не так много. Сможешь оставлять добровольцев в живых.       Скорее бы… Я бы порадовался, наверное, но предстоящая работа могильщиком нагоняла тоску.       — Молодец, что не поддался голоду, — похвалил отец. Внезапная теплота и мягкость его голоса волной смыли накатившее уныние, заставили взбодриться и улыбнуться. В конце концов, не тяготятся же волки тем, что убивают оленей! Я послушался его короткого жеста и встал вместе с легким бескровным телом.       Впереди была целая ночь, обещавшая новую беседу и новые тонкости моего бытия.