Двойная игра

      Что ж, разгадка оказалась весьма банальной: мать Тайлера - изгой, с опасной возможностью превращаться в монстра, которую крепко заклинило после беременности. Но вместо того, чтобы ее отдать в психушку, Галпин посадил бедолагу на цепь, а потом еще и использовал в качестве ручного пса. Отвратительно.       Аддамс прицеливается – в барабане еще два патрона. Наверняка пуля в голову способна убить даже Хайда. Она нажимает на спусковой крючок и в этот момент абсолютно наглым образом сволочь по имени Тайлер сбивает ее с ног. Выстрел приходится куда-то в потолок. Монстр рычит. Ей стоит некоторых усилий справиться с раненным парнем. Крепкая окровавленная рука сжимается на ее горле.       — Пуля, которая там осталась, тебя прикончит. — Она хрипит, упирая дуло револьвера в ребро Галпина. — Хочешь, проверим…       Но даже звук взведенного курка его не пугает. Второй рукой парень хватается за револьвер, с силой выкручивая его от себя, заставляя ее тонкое запястье неестественно выгнуться. Приходится разжать пальцы, чтоб не получить травму кисти. Тайлер отбрасывает оружие в сторону, смыкая теперь на худой шее обе ладони.       — Я придушу тебя, а потом моя драгоценная мамочка полакомится твоим крохотным тельцем,— на его лице безумный оскал, за расширенным зрачком совсем не видно карей радужки.— И дружка твоего ждет та же участь!       Уэнсдей чувствует, как отчаянно бьется ее сердце. Доступ кислорода перекрыт, голова начинает кружиться, в глазах темнеет. А потом резко давление прекращается.       Она пытается отдышаться, краем глаза замечая, как в неравной борьбе сцепились парни. Перед взором все плывет, кажется, она до сих пор ощущает на своей шее сильные пальцы, лишающие ее жизни. Сквозь шум в ушах девушка слышит очередной звериный рык и замирает. Чудовище, словно проникшись материнским инстинктом, двинулось на помощь отпрыску. Огромная когтистая лапа взмывает вверх, норовя поразить соперника Тайлера. Аддамс оборачивается в поисках револьвера, на принятие решения уходит секунда.       Выстрел, попавший монстру куда-то в плечо, отвлекает Хайда от намеченного плана. Теперь два налитых кровью выпученных глаза устремлены прямо на нее. На ноги встать ей вряд ли удастся. Уэнсдей пытается отползти, но в два решительных размашистых шага перевоплощенная матушка Галпина оказывается возле нее, когтистая лапа смыкается на худом горле, и девушка чувствует, как уходит земля из-под ног. Да, вблизи эта тварина выглядит еще омерзительней и страшнее.       Медленно монстр притягивает ее к своей безобразной морде, обдавая жаром смрадного дыхания. Нелюдь словно решает, что с ней сделать - обглодать лицо, свернуть шею, отделить голову от туловища, или же в принципе разорвать хилое тельце на британский флаг. Парадоксально, но Уэнсдей не чувствует страха. Она, если быть откровенной, попрощалась с жизнью еще во время игры с револьвером.       Единственное, чего бы ей хотелось – это довести задуманное до конца. Девушка выжидает еще пару секунд, упиваясь мучительной болью в шейных позвонках, а затем делает последнее резкое движение. Осколок стекла, подобранный ею за секунды до смертоносных объятий с Хайдом, находит свое место в жилистой шее чудовища. Раздается треск разрываемой кожи и оглушающий рев. Мать Тайлера снова обращается в человека, успевая из последних сил отшвырнуть Аддамс к стене. Боль в затылке парализует все иные чувства. Сквозь дурноту и звон в ушах, девушка слышит вой полицейской сирены, испуганный окрик своего имени, жалобный женский вой и ее сознание, наконец-то, погружается в густую темноту.

***

      Энид никогда прежде не была так зла и так напугана. Она понимает все сразу, едва возвращается в комнату и не находит там подругу. Зато обнаруживает ее записку, выведенную как всегда идеальным почерком. И Аддамс всерьез решила, что она будет ждать какой-то полночи?       Синклер судорожно набирает номер своего парня, требуя немедленно ей отправить контакты Винсента Торпа. Ей точно неизвестно, как давно ушла соседка и жива ли она на этот час. Противный холодок ползет по позвоночнику, заставляет шевелиться волосы на затылке.       К счастью, отец Ксавье не требует долгих объяснений. Он, не сдержавшись, грубо выражается в адрес Аддамс и Энид согласна почти с каждым его словом. Потому что эта девчонка действительно «самонадеянная идиотка, с напрочь отбитым чувством самосохранения, которая ни о ком не думает». Хотя последнее все же неправда. Если бы она ни о ком не думала, то сидела бы, сложа руки. Но она, в отличии от Синклер, Аякса, отца Ксавье единственная наплевала на собственную жизнь, лишь бы спасти чужую. Подобное заслуживает уважения.       Блондинка тоже рвется в бой, но Петрополус ее осаждает и не пускает, да и Винсент ни в какую не согласен «возиться с малолетними оборотнями». Ей остается только ждать, но это самое ужасное!       Она успевает сгрызть пару ногтей до крови, дважды поссориться с парнем, разбить любимую чашку, потому что руки дрожат от липкого, мерзкого страха, и лишь ближе к полуночи получает сухую информацию. Домой Аддамс не возвращается, но отец Торпа оповещает ее, что все к счастью живы и доставлены в госпиталь. До утра она не может уснуть – все прикидывает, насколько сильно пострадали друзья. Чтобы не сойти с ума, она мониторит все каналы, страницы и сайты с новостями. Это помогает немного успокоиться и собрать воедино картину произошедшего. Аддамс бы точно гордилась ею за быструю обработку информации.       В палату к Уэнсдей ее пускают только после обеда. Подруга бледна, прямо тон в тон простыням. Челка сдвинута на бок, на лбу пластырь, руки увиты трубками и исколоты иголками. Выглядит все очень плохо. Синклер пододвигает стул, садится и аккуратно накрывает холодную ладошку своей ладонью. Приступ истерики заставляет ее содрогнуться, всхлипнуть и наконец-то заплакать. Вся накопившаяся тревога и страх выплескиваются соленым потоком.       — Я, к сожалению, все еще жива, — хриплый голос приводит рыдающую блондинку в себя. — Не убивайся, твои слезы тщетны.       — Господи, как ты меня напугала, — голос Энид дрожит, она утирает соленые дорожки, размазывая потекший макияж по всему лицу. — Ты просто чокнутая!       — Приму это за комплимент, — она жмурится от яркого света. — Прикрой немного жалюзи, не то я ослепну от чертового солнца.       Синклер выполняет просьбу, и в комнате воцаряется приятный мягкий полусвет. Повисает тишина, которую разбавляет писк приборов и шум за дверью палаты.       — Ты знаешь, что с Ксавье? – Аддамс это позорным образом интересует больше всего. Она очнулась уже в больнице, и последним ее воспоминанием была боль от удара головой о стену. – Тайлер?       — Все живы, — охотно начинает рассказ. — Аякс был у Ксавье, с ним все нормально – черепно-мозговая травма легкой тяжести, пара царапин, ушибов и ссадин. Тот урод – в тяжелом состоянии. У него два пулевых ранения и ярко выраженная ста… стра… стангу…       — Странгуляционная асфиксия , — догадывается Уэнсдей. Видно, пока она боролась с Хайдом, Торп крепко приложился к Галпину.       — Да, — кивает. — Ну а мать Тайлера не выжила, она просто истекла кровью, — кривится брезгливо девушка. — Вы такого шороху навели на весь Джерико! Отец Ксавье нагнал и ФБР, и прессу, и врачей из Виллоухилла! Шерифа арестовали. Оказывается, он держал свою жену двадцать лет взаперти! Выпускал лишь для того, чтоб она убивала его врагов.       — Откуда ты все это знаешь? — интересуется Аддамс. — Еще и суток не прошло с момента происшествия.       — Я королева слухов, забыла? — она улыбается искренне, хотя в глазах плещется тоска. — И я правда очень переживала.       — Извини, — выдыхает коротко Уэнсдей, отводя взгляд.       В палату не торопясь входит доктор, лишая Энид возможности начать очередную задушевную беседу.       — Ну что, мисс Аддамс, как вы себя чувствуете? — невысокий плешивый мужчина в очках с огромной диоптрией внимательно осматривает показатели мониторов и ее карту. — Голова не болит?       — Терпимо, — кивает девушка, чувствуя скорее не боль, а какое-то неприятное онемение в затылке.       — Это потому, что вы на обезболивающих, — кивает врач. — Завтра мы потихоньку снизим дозу.       — Можете убрать уже сегодня, — равнодушно осведомляет эскулапа девушка.       — У вас сотрясение мозга, трещины на двух ребрах, ушиб внутренних органов, — седые брови изгибаются над очками. — По вам словно каток проехался, дорогая. Поверьте, вы не хотите отказываться от обезболивающего.       Аддамс равнодушно жмет плечами. Жаль, после удара о стену у нее не пропала память. События недавнего прошлого по кругу курсируют в голове, порой фокусируясь на отдельных фразах. Господи, неужели им действительно удалось выжить?       — Я оставлю вас. Если будут какие-то жалобы – сразу сообщите. Травма головы – это всегда серьезно, — он цепляет ее карту к спинке кровати и уходит, бросив на Энид пронзительный взгляд поверх очков. — И вы, девушка, пойдемте. Вашей подруге нужен отдых.       Синклер послушно кивает и поднимается со стула.       — Я зайду завтра, — она улыбается, затем порывисто снова накрывает бледную ладонь и крепко сжимает. — Поправляйся.       Уэнсдей действительно чувствует, что устала. Похоже, ее организм пострадал больше, нежели она может сейчас оценить. И немудрено, учитывая какую дозу легального наркотика ей вливают в кровь. Но в этом есть определенный плюс – ее сознание слегка затуманено, нервы находятся в покое. Приятное ненавязчивое тепло струится по венам, даря иллюзию спокойствия.

***

      Ксавье плохо помнит, как все закончилось. Когда монстр отбросил Уэнсдей в стену, Торп как раз был в шаге от довершения своей вендетты. И он бы-таки довел начатое, но его от порядком синеющего Тайлера оттащил не пойми откуда взявшийся отец. Дальше все было, как в тумане – скорая, снятие показаний, миллион вопросов от следователей, каких-то людей в медицинской униформе, что-то спрашивал адвокат… Все мысли кружились только вокруг одного – что с его девушкой и почему его к ней не пускают. А потом медперсонал его просто вырубил чем-то седативным, и он уснул до обеда нового дня. Разбудил его врач с новостями о его состоянии и состоянии Аддамс. На этом моменте он наконец-то выдохнул, и даже попросил телефон, чтобы позвонить другу.       Аякс пришел быстро, весь из себя перепуганный и взъерошенный. Беседа вышла короткой, скомканной, Торпу не терпелось навестить свою девушку, все остальное было неинтересным и неважным на данный момент. Он все обдумывал произошедшее, вспоминал события, свои мысли и слова. Да уж, может, она забудет то его признание с пистолетом у виска? Нет, парень говорил тогда правду, но он прекрасно понимал, как это напугает черноглазую девчонку. В ее голове непременно все выкрутится куда-то не туда, и она вовсе захочет прекратить их отношения. Вот этого он боялся больше всего.       Но чувство беспокойства за нее было сильнее собственной трусости. Торп поднимается с койки, ощущая слабость. Голова болит, не смотря на лошадиную дозу лекарства. Он неторопливо приводит себя в порядок, переодевается в принесенные другом вещи, и уже собирается идти, как замечает, что Петрополус притащил и его папку с художественными принадлежностями. Зачем? Ему сейчас не до рисования. Он пытается все компактно сложить в одну сумку, но из неплотно закрытой толстой папки выпадают карандаши и мелки. Чертыхнувшись, он собирает разбросанное барахло, пытаясь все вернуть, как было. Приходится достать блокнот, ибо ничего нормально не влазит, а вместе с ним выпадает и книга, о которой за всеми событиями Ксавье успел забыть. Казалось, поездка в Италию была теперь в прошлой жизни. Наверное, самое время вручить ее той, кому он ее приобрел.       Найти нужную палату не составляет труда. Это же Джерико, тут всего три платные палаты. Тихо постучав и не получив ответа, Ксавье входит без разрешения. Аддамс спит. Ровное тихое дыхание, хрупкое тельце, бледная кожа, волосы разметались по подушке, худые руки в ссадинах и иголках. Ее хочется беречь и защищать, и уж точно не лицезреть в больничном антураже. Он подходит к кровати, садится на самый край, аккуратно отводя челку со лба. Какие сны витают за ее сомкнутыми длинными ресницами? Парень целует ее в бледные губы едва их касаясь своими. Уэнсдей тут же распахивает глаза. Ну чем не спящая красавица, пробудившаяся от ласк прекрасного принца? Да только ему до принца - как до луны, а красавица сейчас всенепременно выдаст какую-то колкость. Но она молчит. Смотрит сурово, тяжело, пробирая до костей.       — Как ты? — он возвращается на край кровати, позволяя себе неслыханную вольность – накрыть и легко сжать холодную ладошку своей рукой.       — Жить буду,— переводит взгляд на переплетение их рук.— А ты?       — Как видишь, — дергает плечами, поджимая губы, отчего вырисовываются ямочки на щеках. И повисает молчание – терпкое и тягучее. На языке столько слов, но все они кажутся несусветной глупостью и так далеки от того, что действительно хочется сказать.       — Страх скорой кончины заставил тебя задуматься о тонкостях бытия? — ее бровь чуть заметно дергается вверх.       Ксавье сперва хмурится, не понимая, к чему она клонит, а затем, догадавшись, улыбается. Парень протягивает ей книгу, ту самую, купленную в Италии, в неясном порыве, который раскрылся намного позже.       — Еще и в оригинале? — она берет в руки фолиант в темном переплете. — А ты по-прежнему полон сюрпризов, Торп.       — Это мой тебе подарок, — коротко и ясно. — Я привез ее из Италии, но все как-то не было повода отдать.       — Умоляю, только не говори, что воспылал ко мне любовью с первого взгляда! — сарказмом прикрывает неловкость. Она открывает книгу, пролистывая пару страниц. Издание старое и точно коллекционное. В Италию он ездил еще на рождественских каникулах. Неужели уже тогда он о ней думал?       — Ну, не с первого, — улыбается широко и нагло. — Может, с третьего.       — Меня сейчас наверняка стошнит, — кривит чуть бледноватые губы. — Давай, добей меня парочкой пафосных фраз о всепоглощающем чувстве неземной любви, что накрыла тебя при знакомстве со мной.       — При первом знакомстве с тобой я подумал, что скорее удавлюсь, чем буду с такой как ты встречаться, — признается. — Но в Италии ты снилась мне с такой поразительной частотой, что я искренне надеялся откупиться от тебя книгой.       — Что ж ты не удавился? — откладывает «Божественную комедию» в сторону, внимательно на него глядя.       — Некогда было, — подсаживается к ней чуть ближе. — Ты предложила мне занятную игру – насолить моей бывшей, а я ввязался в дурацкий спор. Как думаешь, это судьба?       — Скорее нелепое стечение обстоятельств,— ее забавляет их беседа и она невероятно ему благодарна, что они сейчас болтают о такой ерунде, а не поглощены воспоминаниями всех ужасов прошедших суток.       — Ну, не такое уж и нелепое, правда Аддамс? — он подается вперед, ровно на столько, чтобы между их губами осталось не больше пары сантиметров. — Хоть раз согласись со мной…       Но вместо ответа девушка сокращает крохотное расстояние и мягко целует. Что ж, пожалуй, это впервые она сама тянется за лаской, не считая их страстных порывов, где все завязано на жажде и кипении тел.       Невинный поцелуй быстро перерастает во что-то требовательное и пылкое, грозясь окончательно спихнуть целующихся в омут зарождающейся страсти. Торп нависает над ней, чуть вжимая в мягкость постели, рукой пробегаясь от талии к груди, легко сжимая. Она глухо стонет ему в губы, провоцируя и разжигая желание.       Тактичное покашливание со стороны дверей заставляет обоих замереть на месте. Аддамс поворачивает голову и застывает, подобно каменному изваянию. На пороге палаты стоит вся ее семья в полном составе. Даже бабулю с собой прихватили. И у всех, кроме матери, очень растерянное выражение лица. Особенно у отца. Его, кажется, сейчас хватит удар. Пагсли краснеет. Она бы тоже покраснела, если бы умела.       Ксавье, прочувствовав всю глубину неловкости момента, аккуратно убирает свою ладонь с ее груди и отстраняется от девушки, пока не решаясь смотреть в глаза ее родителям. Не так он планировал с ними познакомиться.       Пауза знатно затягивается. Никто не знает, как выйти из сложившейся ситуации. Первая оживает Мортиша. Она входит в палату горделивой, плавной походкой, словно несет себя над землей. Ее спина пряма, внешний вид безупречен, выражение лица не читаемо.       — Простите нам нашу несвоевременность, — мягко начинает женщина, внимательно окидывая взглядом парня и дочь. — Но мне отрадно знать, что тебе значительно лучше, дитя мое.       Уэнсдей, кажется, еще немного и она закричит, чтобы хоть как-то уменьшить накал эмоций. Что было бы, зайди они пятью минутами позже? Если быть откровенной, она вообще не планировала говорить своим родителям, что у нее кто-то есть. Никогда. Ни под каким предлогом.       — Наверное, мне стоит представиться, — следует примеру Мортиши Ксавье, и берет себя в руки. — Я Ксавье Торп и…       — Ты сын Винсента Торпа?! — в диалог вступает Пагсли, ошарашено выпучивая глаза. — Ого! Вот это круто! А можно мне автограф?! Ой! Погоди-ка! Это же ты тогда целовал мою сестру на столе в комнате?!       — Пагсли, заткнись, — давит сквозь стиснутые зубы Уэнсдей.       — Какой милый мальчик, — бабуля тоже приходит в себя. Из всех них старушка меньше всего рассчитывала увидеть подобную сцену в палате внучки. — Да только больно худой!       — Маман, не смущайте юношу, — вступается Мортиша. — Идите лучше с Пагсли вниз, там как раз раздают пудинг.       Услышав о еде, младший братец тут же теряет любой интерес к персоне Торпа и, подхватив под руку старушку, благополучно удаляется на встречу с чревоугодием. Мортиша невесомым взмахом ладони касается руки смущенного Ксавье лишь на секунду. Уэнсдей замечает, как застывает ее взгляд и хмурятся смоляные брови. Конечно, как же мамочка могла удержаться от демонстрации своих умений?!       Вся сцена кажется вырезанной из дешевого ситкома и вставленной в жизнь Аддамс ярким, уродливым пятном, порочащим ее репутацию. Как она докатилась до такого?       Мортиша моргает, возвращая взгляду привычную живость, улыбается, одергивая свою ладонь от парня.       — Милый, ну что ты застыл в дверях, проходи же, посмотри, как бледна наша тучка, — женщина элегантно протягивает руку мужу, словно подзывая его к себе.       Гомес переминается с ноги на ногу еще пару секунд, а затем подходит к жене, перехватывает ее тонкое запястье и пылко целует, словно находя в этом успокоение. Уэнсдей закатывает глаза, Торп дергает бровью.       — Что ж, молодой человек, так вы и вправду сын Винсента? — голос отца звучит чуть строго, Аддамс очень редко улавливала в его тоне нечто подобное, поэтому ее это настораживает. Она вся напрягается, собирается, готовая, кажется, к любому повороту событий.       — Да, сэр, — выдыхает Ксавье. Ему бы выдать что-то внятное и демонстрирующее всю серьезность своих намерений относительно их дочери, но язык намертво прилип к небу.       — Милая, ты ничего не хочешь нам сказать? — обращается к дочери Мортиша с явным нажимом. — Самое время внести некую ясность.       Аддамс прикрывает глаза, шумно втягивая воздух. Что мать от нее хочет? О какой ясности эта женщина вообще говорит? Но ответ является очевидным, даже если самой Уэнсдей так сперва и не кажется. Она напускает на лицо самый устрашающий вид, поджимает губы и выдает: — Мама, отец, — выдыхает, сама не веря, что сейчас произнесет. — Ксавье - мой парень.       И картинка снова берется стопкадром.       Честно, Торп до последнего думал, что она представит его другом или знакомым, что еще больше вызвало бы недоумения у родителей. Но нет, ей все же хватает смелости, и ее порыв отзывается сладкой щемящей болью в его груди.       — Какой занятный поворот судьбы, — темно-вишневые губы Мортиши выгибаются в хищной улыбке. — Скажите мне, юноша, а ваш отец в курсе?       — Да, — сглатывает, не до конца понимая, почему мать Уэнсдей интересуется подобным. — Я… Я знакомил Уэнсдей со своей семьей.       Этой фразой он подписал себе, по всей видимости, смертный приговор. Аддамс окидывает его ледяным взглядом, искренне сожалея, что он не немой. Хотя, это всегда можно устроить…       — Скорпиончик? — в голосе отца чистой воды удивление. — Почему же ты молчала?       — Если бы вы умели стучать в дверь перед тем, как входить, вы бы и дальше пребывали в святом неведении, — комментирует вопрос отца. — Это моя жизнь, я совершеннолетняя и не понимаю, с какой стати должна вам отчитываться.       Пожалуй, Ксавье, не смотря на все их с отцом распри, не позволяет себе так круто выражаться в его присутствии. Становится по-настоящему неловко.       — О, cara mia, наша тучка так быстро повзрослела! — выстреливает Госмес, припадая к ладони жены страстным поцелуем, поднимаясь верх от запястья и выше.       Уэнсдей закатывает глаза, желая провалиться сквозь землю. Почему она всегда с Торпом попадает в такие нелепые, дурацкие ситуации?       Ксавье забавно наблюдать за страстными проявлениями чувств родителей его девушки. Она бы его прибила на месте, рискни он учудить в ее сторону хоть каплю подобной дерзости. Как так вышло, что у таких любвеобильных, открытых людей появился настолько скупой на эмоции и чувства ребенок? Тем временем Гомес добрался до тонкой лебединой шее жены и припал к ней пылким громким поцелуем.       — Хватит! — рявкает Уэнсдей, явно чувствуя всю неловкость мира. Вот точно сказано, ни один ребенок не может опозорить родителей так, как родители ребенка. — Прекратите!       Аддамсы неохотно отлипают друг от друга. Они обмениваются красноречивыми пылающими взглядами, что Торп ощущает себя здесь явно лишним. В дверь настойчиво стучат и на пороге возникает конечно же его отец, ведь для полноты конфузности ситуации не хватает только Винсента. Ксавье задерживает дыхание, пытаясь придать своему лицо безмятежный вид.       — Отец? — но голос предательски опускается на октаву ниже.       — Ну конечно, где же мне еще искать своего сына, как не у постели его дамы сердца? — в голосе столько сарказма, что даже Аддамс бы позавидовала, не занимайся она изучением своих ногтей. — О, какая приятная встреча!       Мужчина улыбается уголками губ, отвечает вежливым рукопожатием Гомесу и целует тыльную сторону ладони Мортиши.       — Сколько лет, Винсент, сколько зим, — певуче отвечает мать Уэнсдей, награждая отца Ксавье приветливым теплым взглядом.       — Кто бы мог подумать, что наша встреча через столько лет произойдет снова по причине пылких чувств, — кивает старший Торп. — Пускай и принадлежащим нашим детям. Ни ты, ни я не могли предвидеть такое, верно?       — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, — кивает женщина.       — Нам за честь породниться с вашей семьей Винсент! — в разговор вступает Гомес, вышибая одной фразой из легких своей дочери весь кислород.       Ей прямо сейчас хочется вырвать все иголки из рук, хорошенько разогнаться и выпрыгнуть из окна третьего этажа своей палаты. Слушать нечто подобное и понимать, что это она виновница подобного разговора худшее, что могло с ней случиться. Уж лучше бы мамаша Галпина таки оторвала ей голову!       — Это взаимно, Гомес! — кивает Винсент. — Редко кому удается совместить выгодный расчет и брак по любви, не так ли?       — Хватит! — повышает голос Ксавье и все недоуменно на него смотрят. — Давайте перенесем этот разговор из палаты больницы, а еще лучше отложим его лет на десять.       — Или вообще никогда к нему не вернемся, — дополняет Уэнсдей. Она сейчас напоминает зверька, загнанного в угол. Еще одно слово, и девушка вгрызется в глотку одного из родителей.       Ксавье уже знает, чем ему откликнется эта неловкая беседа озабоченных судьбой своих детей бестактных родственников. Он прямо явственно ощущает, как Аддамс прикидывает пути побега и от своей семьи, и от него. Ей, нежелающей даже просто встречаться, подобные беседы равны кандалам на конечностях. Как там она назвала брак? Клетью? Что ж, в такой форме, как озвучили их предки, супружество теперь видится и ему. Чем-то неизбежным, пугающим и определенно несчастным.       — Отец, пойдем, — он пытается придать голосу уверенность. — Уэнсдей нужно побыть с родителями.       Хотя, кого парень обманывает? Она сейчас этих самых родителей распнет на кресте возмездия за покушение на ее свободу.       — Что ж, и то верно, — улыбается, словно Аддамсы его самые закадычные друзья. — Мортиша, Гомес, у вас абсолютно потрясающая, смелая дочь, пускай и совершено не думающая о последствиях.       — Это она в меня, — гордо кивает Гомес.       Уэнсдей закрывает глаза, вспоминая все нецензурные фразы на языках, которые знает. Это просто поразительно, как родители умеют создать такую обстановку, в которой хочется одновременно и повеситься, и утопиться, и вспороть себе вены.       — Несомненно, — соглашается Винсент, награждая Уэнсдей красноречивым взглядом, принимает крепкие объятия от Гомеса, целует руку Мортише и с абсолютно невозмутимым выражением лица покидает палату. Ксавье просто кивает и тоже уходит, даже не рискуя взглянуть на свою девушку. Возможно, сегодняшний день будет последним, когда она позволит ему считать себя таковой.       Аддамс кажется, что она побывала в своем персональном кошмаре. Ее что, только что просватали или как это называется? Пообещали Торпу? Она что, эстафета, которую ее родители передали из рук в руки будущему тестю? Злость накрывает обжигающей пеленой.       — Какого черта вы себе позволяете?! — она цедит сквозь зубы, поднимаясь в постели. — Что это за средневековые обычаи?       — Пожалуй, я пойду выпью кофе, — Гомес тут же ретируется, предчувствуя скандал. Ему все равно не совладать ни с одной из своих девочек. А вставать между двух огней – себе дороже.       — Милая, тебе еще нельзя подниматься, — предостерегает ее мать, игнорируя побег мужа. — Это простая вежливость. Мы знакомы с Винсентом еще со студенческих времен Невермора…       — Я наслышана об этом знакомстве, — цедит, перебивая. — А отец знает, что ты намерена так спокойно выдать замуж единственную дочь за сына своего бывшего любовника?       — Винсент не был моим любовником, дорогая, — Мортиша, как всегда, невозмутима. — Это была милая влюбленность ровно до того момента, пока я не встретила твоего отца. Но приятные впечатления остались. Надеюсь, его сын хоть на половину так же хорош в вопросах ухаживания за девушками, как его отец.       Уэнсдей сейчас точно вырвет. Она-таки слазит с кровати, выдергивая из вены ненавистную иглу даже не поморщившись.       — По-моему, этот Ксавье хороший парень, — продолжает женщина, удерживая на лице выдержанность. — Иначе, зачем тебе было рисковать своей жизнью ради него?       Хороший вопрос. Может, если бы она знала, что на следующий день после его спасения на ее голову свалится эта позорная беседа, она бы никуда не пошла.       — С меня довольно! — шипит, захлебываясь собственным ядом. — Мне претит сама мысль брака. К тому же, мой путь – путь одинокого ворона, разве не ты сама мне это говорила?       — Прилагательное «одинокий» ты добавила сама, — ее губы трогает едва заметная улыбка. — И я искренне не могу понять, с чего ты взяла, что вороны – одиноки? Эти птицы одни из немногих образовывают моногамные устойчивые связи на всю жизнь.       — Хорошо, что я не птица, — уже не знает, к чему придраться. — Я напоминаю, что ни о каком замужестве и речи не идет. Этого никогда не случится, понятно! Хватит уже лезть в мою жизнь!       — Если бы ты хоть иногда посвящала нас в то, что у тебя происходит, подобного неловкого разговора не случилось бы, — резонно подмечает Мортиша. — Я тебе не враг, дочь, как бы ты себя не убеждала в обратном.       Аддамс молчит, тяжело дыша. Рука неприятно саднит, тело, лишенное беспрерывной подачи наркотика, остро реагирует на происходящее – у нее кружится голова, от затылка вдоль позвоночника расползается неприятное онемение, переходящее в ноющую боль. Она пошатывается и Мортиша дергается в ее сторону, чтоб подхватить, но Уэнсдей отшатывается. Она знает – одно легкое прикосновение и мать увидит то, что ей бы не хотелось показывать. Не важно, прошлое это будет, или будущее, оно принадлежит исключительно ей одной.       — Не каждое мое касание означает видение, — Мортиша сразу все понимает. — Я контролирую это уже очень давно.       — И об этом я тоже наслышана, — голос слегка дрожит. — Мам, с меня хватит. Ты можешь отправить меня учиться туда, где училась сама, можешь нарядить меня так, как одеваешься сама, можешь даже насильно выдать замуж. Но я – не ты. Я умею внимать лишь самой себе, из меня выйдет ужасная мать и скверная жена, поэтому я даже не стану пробовать. Дай мне просто жить и делать то, что мне нравится.       Откровение дается нелегко, и еще труднее его принять матери. Женщина хмурится, между бровей возникает тонкий излом – свидетельство глубокого возмущения. Но Мортиша молчит, усилием воли сдерживая эмоции.       — Все что я делала – исключительно из лучших помыслов, — наконец-то находит нужные слова женщина. — Но так же я знаю, куда вымощена дорога из благих намерений. Поправляйся. Мы не станем тебе наскучивать своим вниманием. Надеюсь, на каникулы ты приедешь домой.       Мортиша улыбается улыбкой слез, грустной и печальной. Она проводит рукой по воздуху, словно гладит своего ребенка по голове и, отбросив волосы за спину, медленно выходит из палаты. Лишь на мгновение замирает на пороге, оборачивается и коротко просит:       — Не отталкивай этого мальчика, — она как никогда серьезна. — Ты вправе выбирать свою судьбу, но иногда сама судьба делает за тебя выбор.       На такой словесный пассаж девушка привычно закатывает глаза поглубже в черепную коробку. Она устала. От болтовни, от внимания, от доказывания чего-либо. Хочется лечь и уснуть, позабыв обо всем. За последние пару месяцев ее жизнь слишком круто изменилась, Аддамс впустила в нее столько новых людей, что теперь ей казалось, что для нее самой там не осталось места. Чувства, возникающее между ребрами при одной только мысли о Торпе объемны и всепоглощающи, чужды ее холодному сердцу. Его признание с оружием у виска так четко звучат в ее голове, что порой заглушают ее собственные мысли. Так не должно быть, она не хочет терять себя, становиться зависимой, слабой, нуждающейся в ком бы то ни было. Нужно все обдумать и как можно скорее.

***

      Аякс перехватывает Аддамс прямо возле дверей ее комнаты.       — Бежишь-таки, — его голос холоден и сух. — А я уж подумал, что ошибался в тебе.       — Твоих ожиданий я уж точно не должна оправдывать, — как всегда колет сарказмом. — Чего тебе нужно?       — Пришел извиниться за те свои слова, — складывает руки на груди, преграждая ей путь. — Но, видимо зря. Все же, не обижайся, но ты законченная эгоистка.       — На правду не обижаются, — смотрит не мигая. — Это все?       — Нет, — поправляет свою шапку на голове. — Ответь мне на один вопрос – можно ли назвать трусом человека, у которого хватило смелости пойти на огромное зубастое чудище с одним револьвером, но при этом он трусит перед тем, что чувствует его сердце?       — Это риторический вопрос? — дергает бровью за челкой.       — Аддамс, ну ты серьезно? — кажется, он действительно растерян. — Вот так просто уйдешь, даже не попрощавшись с ним?       — Ты откуда узнал, что я ухожу?       — Понял это, когда Энид понесла тебе в больницу вещи. Я знаю, вас еще не выписывали, — охотно отвечает. — Ты же в курсе, что это его ранит?       — Мне иногда кажется, что его девушка не я, а ты, — раздражается Уэнсдей. — Откуда столько преданной заботы о друге?       — Энид делает для тебя то же самое, просто ты не замечаешь, потому что, как я уже сказал, законченная эгоистка, — парирует горгона. — И трусиха.       — Слишком много психологов развелось в Неверморе, — ершится. — Я не нуждаюсь в бесплатной психологической поддержке.       — А я не ради тебя стараюсь, — выдыхает. — Да, я был поражен твоей самоотверженностью, и даже было подумал, что ты и вправду любишь Ксавье. Но разве любящие люди убегают, не обронив и слова? Ты три дня от него морозишься, можешь представить, что он себе уже напридумывал?       — Не думаю, его тяга к страданиям безгранична, — ей не нравится этот разговор.       — И что ты намерена делать? Уедешь, бросишь учебу, Ксавье, Энид и что? Подашься в бега?       — Я никого не бросаю! — злится. — Просто, мне нужно время все обдумать!       — Пока ты будешь думать, вы оба состаритесь! — в тон ей заявляет парень. — Что думать? Аддамс! Ты ради него едва сама не погибла! Что не так с твоей головой? Это ли не признак того, что он тебе дорог?       — Я и не отрицаю, что Ксавье мне дорог, — выдыхает. — Но я хочу подумать над всем, что случилось. Мне это нужно, понимаешь?!       — Что тут происходит? — из-за поворота выходят Торп и Энид. Аддамс чувствует, как ловушка захлопывается. Чертовы сводники. Она еще выскажется Синклер по поводу этой облавы.       — Ты чего не в больнице? — хмурится Аякс, глядя на друга.       — А ты чего не на фехтовании? — набрасывается на своего парня блондинка. — Ты же сказал, что у тебя дополнительный урок!       Что ж, теперь без долгих разговоров, километров слов и букв не обойтись. Уэнсдей досыта наелась пустой болтовней!       — Так, пойдем-ка со мной, — Ксавье крепко цепляется ей в руку повыше локтя и утягивает в комнату, громко прикрыв за собой дверь. — Ну, ничего сказать не хочешь?       — Нет, — пытается высвободиться. — Что вам от меня всем нужно?       — А как же прощальный поцелуй, Аддамс? — кривит в ухмылке губы. — Я не заслужил даже его?       — Так уж не терпится от меня отделаться? — вскидывает голову, заглядывая в искрящиеся праведным гневом зеленые глаза. — Я не собиралась с тобой прощаться. Просто хотела побыть одна.       — Ну и когда ты собиралась мне сказать об этом? Или, дай я угадаю, — паясничает. — Никогда! Я бы сам обнаружил, что ты пропала. Или же Энид мне об этом сообщила, заливаясь горючими слезами. Не надоело бегать, Уэнс?       Ей нечего сказать. Надоело, ведь она прекрасно знает – от себя не убежишь. Но и сдаться так просто не в ее правилах. Игра в русскую рулетку и то была не так опасна, как игра в любовь. В первом варианте ты всегда знаешь, чем все закончится, с любовью же иначе. С ней никогда нельзя быть ни в чем уверенной.       — Неужели ты мне не веришь, Уэнс? — он отпускает ее руку, делая шаг назад. Что ж, если это действительно так, тогда он уже не знает, что еще может сделать.       — Верю, — выдыхает. — Под дулом пистолета сложно врать.       — То есть, чтобы ты поверила в искренность моих чувств, мне стоило поднести к виску револьвер?       — Действия всегда важнее слов, — она поднимает и роняет плечи.       — Что ж, ты сама это сказала…       Он быстро привлекает ее к себе и целует. Ему хотелось это сделать уже много дней подряд, но ее молчаливый бойкот образовал между ними трещину, что грозилась перерасти в пропасть. Торп намеренно не давил на нее, надеясь, что того одиночества в больничной палате ей хватит, чтобы все обдумать. Но нет. Все же, для ее чрезмерно свободолюбивой натуры беседа и знакомство с родителями, а еще его громкое признание в любви сделали свое дело. Она захлопнулась в себе, словно в ракушке, отдаляясь от всех за стену молчаливого отчуждения.       Энид первая забила тревогу, когда подруга весьма сдержанно попросила принести ей вещи. Это значило одно – темноглазая девчонка готовит побег. Но сорвать ее операцию оказалось проще, чем ему думалось. Спасибо друзьям, он им должен и этой беседой, и тем, что последует за ней.       Парень настойчиво толкает девушку к кровати, стараясь сильно не сдавливать ее в объятиях. Знакомое чувство опьянения медленно поднимается от солнечного сплетения, заполняя сладким мучительным предвкушением близости все тело. Торп садится поудобней на кровать и легко тянет на себя девчонку, заставляя ее сесть сверху. Она легкая, словно ничего не весит вовсе. Смущение расцветает на ее бледных щеках розовым кварцем. Неужели она еще до сих пор стесняется его? Он аккуратно стягивает с хрупких плеч блузку, откидывая в сторону, едва ощутимо касаясь молочной кожи, и припадает губами к бьющейся жилке на тонкой шее. Следом за блузкой в ворох одежды летит его футболка и ее лифчик.       Аддамс шумно выдыхает, чувствуя, как обнажается ее тело. Знакомые руки скользят по нежной коже. Девушка тяжело дышит, а когда его губы касаются груди, замирает. Затаив дыхание, Уэнсдей концентрируется на ощущениях. Парень медленно проводит по груди, едва задевая пальцами сосок, это вызывает мучительную сладкую боль внизу живота. Ей тут же хочется большего. Второй рукой Торп с силой сжимает грудь, губы касаются шеи, оставляя влажные горячие поцелуи. Ему приходится контролировать свою силу, синяки на ребрах и ссадины на фарфоровой коже напоминают о том, какая она хрупкая.       Его руки скользят по девичьей спине, опускаясь ниже, задирая юбку, сжимая бедра. Он стягивает с нее остатки одежды, не переставая целовать горячие губы. По венам вместо крови бежит будоражащая страсть, уже знакомые ощущения напалмом обжигают все внутри. Тяжесть внизу живота заставляет Аддамс нервно ерзать, теснее прижимаясь к его паху. Он жадно целует шею, ключицы, порой оставляя красные отметины на белой коже.       Разум уступает место страсти и дикому желанию. Глухой вскрик срывается с вишневых губ, едва она чувствует жар мужских пальцев между своих ног. Какая-то неведомая сила заставляет ее изгибаться, впиваясь пальцами и ногтями в его плечи.       Ксавье понимает, что надолго его не хватает. Вид возбужденной девчонки с лихорадочным румянцем на щеках, поддающееся его напору, требует немедленных действий.       — Я больше не могу…— хрипло шепчет Торп. — Приподнимись…       С несвойственной ей покорностью, она тут же исполняет просьбу. В голове приятно шумит. Дыхание сбивается. Парень отстранился на секунду, стягивая с себя брюки вместе с бельем, едва справляясь дрожащими пальцами со средством контрацепции. Он вновь целует девушку, притягивая податливое тело к себе, крепко обвивает ее рукой за тонкую талию, и медленно входит в нее до конца, второй рукой отодвигая в сторону насквозь промокшее белье.       Аддамс лишь глухо стонет, чувствуя в себе первый толчок. Она двигается сама, медленно, растягивая удовольствие, с каждым движением все отчетливее выпадая из реальности. Такие простые действия, но кровь от них закипает, словно в адовом котле. Хочется глубже, быстрее, еще быстрее. Приноровившись к ее темпу, парень пытается взять инициативу в свои руки, крепко сжимая ее бедра. Но Аддамс не дается. Она что-то бессознательно бормочет, и накрывает руки Торпа своими, отстраняя его горячие ладони от себя, удерживая запястья парня у него над головой. На такой жест Ксавье лишь хищно улыбается. Он возвращает руки девушки к себе на грудь, а свои перемещает на ее ягодицы, больше не пробуя вести. Его заводит ее желание доминировать.       Тело лихорадит от накатившей страсти. Стоны слетают с губ уже без какого-либо контроля. Аддамс чувствует, как внутри нее нарастает знакомое напряжение, приятное и щекочущее, грозящее изменить ее привычный мир.       Горячие мужские руки скользят по телу девушки, стирая выступившую испарину. Внезапно дыхание на миг отнимается и Аддамс вскрикивает, выгибаясь дугой, стискивая ногами бедра парня. Чувствуя, как она сжимается вокруг него, Торп обхватывает ее ягодицы, ускоряя движение, и через минуту с глухим стоном откидывается на подушку, прижимая к себе вздрагивающее тело любимой девушки. Мир рассыпается миллиардами осколков удовольствия и все другое перестает существовать.       Они лежат на кровати, чуть касаясь друг друга. Аддамс по-прежнему не терпит излишнюю нежность, но то, что она не убирает его руку со своего живота, уже говорит о многом.       — Как думаешь, когда ты умрешь, кто дольше всего будет стоять у твоей могилы?       — Э-э-м-м-м, — вместо нормального ответа вырывается из уст Ксавье. Это точно не то, что хотят слышать парни после секса. Но вопрос, несмотря на несвоевременность, занозой вонзается в мысли.       — Можно уточнить? Подразумевается, я прожил жизнь и умер или умер, например, завтра?       Уэнсдей супит брови. Ее немного раздражает умение Ксавье в прямых вопросах находить какие-то нюансы. Он как истинный художник всегда пытается отыскать другие цвета между черным и белым.       — А разве это что-то меняет?       И Торп понимает, что нет. У него нет того человека, который остался бы у его надгробия, ведя с ним мертвым молчаливый диалог. Мама ушла раньше него, отец – он хоть бы вообще пришел на похороны сына. Друзья? Их почти нет. Аддамс? А что ей будет до его смерти, он даже предположить не решается.       — Ты бы пришла ко мне на похороны? — задает свой вопрос и внимательно смотрит в угольные глаза девушки.       — Я обожаю кладбища и смерть, как бы я такое пропустила? — она говорит серьезно и это немного пугает. — Даже, если твоим убийцей буду я. Моя явка на поминки собьет копов со следа и снимет с меня подозрения. Но я бы не хотела, чтобы ты умирал раньше меня.       — С твоих уст это звучит как признание в любви, — мягко улыбается, убирая прядь волос от лица.       — Это и есть признание, — ее взгляд серьезный. — Боюсь, потеря будет невосполнимой.       — И я тебя люблю, Уэнс, — спустя короткую паузу говорит он и улыбается, демонстрируя ямочки на щеках, заставляя ее снова смутиться.       Ему легко признаваться в любви. Слова срываются с уст без надрыва и боли. А ей тяжело. У него слово «люблю» и все его синонимы - на языке. У нее – по ощущениям, где-то в каждом позвонке, в костном мозге, в плазме крови, в альвеолах легких. И даже смерть вряд ли вытравит теперь из нее это «люблю».       Она не знает, что их ждет завтра, через неделю, месяц, год. Впервые ее занимают мысли о страхе потери, о том, что возможно, она совсем не та, кто нужен Ксавье и он это рано или поздно поймет, окончательно в ней разочаровавшись. Или же потребует семью и пятеро детей, или же захочет запереть ее дома, или же…       — Аддамс, у тебя такое лицо, словно ты в уме вычисляешь интегралы, — он поворачивается к ней боком, отвлекая от назойливых мыслей. — Хочешь, я угадаю, о чем ты думаешь?       — Попробуй, — она тянет на себя простынь, кутаясь в светлую ткань.       — О будущем, — ухмыляется. — Я прямо вижу, как ты ужасаешься моим намерениям закрыть тебя под замком и заставить рожать кучу детей.       — Как…— она супит брови. — Я настолько предсказуема?       — Меня тоже пугает будущее, — выдыхает, игнорируя ее вопрос. — Я не обещаю сделать тебя счастливой, просто хочу найти в тебе тебя. Ту Уэнсдей, спрятанную от чужих глаз. Хочу узнать, что ты любишь и что не любишь, какова ты в ссорах и в постели, смотреть, как ты обманываешь, хвастаешься, плачешь, злишься и радуешься, как ешь, спишь, болеешь. Видеть с косметическими масками на лице, пьяной, сидящей с книжкой на унитазе, хочу рисовать тебя голую, и в вечерних платьях. Но самое главное – хочу понять природу покоя, который охватывает меня каждый раз, когда ты оказываешься со мной рядом, что бы при этом ни происходило.       У нее перехватывает дыхание от того потока слов, сказанных в лоб без утайки.       — Боюсь, я и половины не делаю из того, что ты перечислил, — ее лицо расслабляется, а на губах расцветает едва заметная полуулыбка. — И на унитазе читать вредно.       Он заливается громким раскатистым хохотом. Только Аддамс могла из всей вереницы его слов выделить самую неприглядную фразу.       — Ты удивительная, — касается пальцами ее лица и снова мягко целует.       Эмоции – не ее сильная сторона. Чувства для нее – дебри и непроглядный лес. Аддамс умеет выживать, выгрызать себе место под солнцем и мстить. С упоением и страстью. А еще, как оказалось, она умеет любить. Пускай несмело и робко, очень осторожно, самым краешком сердца. Но главное ведь, начать.       Фрейд заметил: «Каким смелым и самоуверенным становится тот, кто обретает убеждённость, что его любят». Еще пару месяцев назад Аддамс высмеяла бы эту теорию, разгромив ее в пух и прах. А сейчас, позволяя теплым рукам касаться ее талии, а губам целовать ее губы, при этом чувствуя, как заходится в щемящей нежности прежде холодное сердце, она готова признать свою неправоту. И впервые ее оплошность приносит ей столько удовольствия. Таки да - ошибки делают нас сильнее, если они не орфографические, конечно.