Двойная игра

      Аддамс злится. Это видно по сжимающимся до белизны костяшек кулакам, по стиснутой челюсти, тяжелому, прошибающему насквозь взгляду.       — Так ты точно не знаешь где он? — снова и снова задает один и тот же вопрос бледный Аякс. — Он не выходит на связь целый день.       — Он ушел от меня в полпервого ночи. Больше я его не видела, — повторяет эту фразу в сто тысячный раз.       — Это ненормально, — выдыхает горгона. — Что-то случилось. Он звонил утром, говорил, что поедет в Джерико, с машиной какие-то вопросы. Но сейчас поздний вечер и его до сих пор нет!       — Милый, ну может, он просто забыл телефон в комнате, а сам в мастерской? — пытается найти вариант Энид. — Что такого? Ему же не три года!       — Я был в мастерской! Телефон вне зоны действия сети! С ним что-то случилось!       — Давай позвоним в полицию тогда! — Синклер нашла свое решение проблемы.       — Они будут ждать трое суток! Господи! Это точно опять те придурки!       — Какие придурки? — Энид супит брови. — Я чего-то не знаю?       — Нужно ехать в Джерико и его искать! — истерика нарастает снежным комом. — Я звонил его отцу, думал, может он поехал домой! Но мистер Торп тоже не знает где…       Нож для писем вонзается в стену в сантиметре от уха Петрополуса. Повисает звенящая пауза.       — Ты рехнулась?! — пищит Энид, ошалело глядя на подругу.       — Хватит ныть, — Аддамс складывает руки в замок. — Ваша непрерывная болтовня действует мне на нервы. Аякс – иди к себе и выпей успокоительное. Мы подождем до завтра и если Ксавье не появится, то ты пойдешь в полицию. Какой смысл посыпать голову пеплом, пока еще ничего не известно?       — Слушай ты! — вскакивает на ноги Аякс. — Глядя на тебя, не скажешь, чтобы ты сильно переживала! Ну оно и…       — Перестань! — голос Синклер полон стали и холода. — Сейчас не время и не место выяснять, кто за кого больше волнуется. Нам нужно держаться вместе! Пойдем, сходим еще раз в его мастерскую, может, он уже вернулся…       Напоследок Петрополус награждает Аддамс нечитаемым взглядом. Но ей плевать. На самом деле ей потребовалось немало усилий, чтобы озвучить свой монолог. Ее сердце отчаянно трепещет в груди, отзываясь волнением и страхом. Но впадать в отчаяние - не в принципах Уэнсдей. Если действительно что-то случилось, они обязаны сохранять трезвость рассудка. Глупые слезы и причитания только усложнят ситуацию.       Она думает. Беспрерывно и упоительно, от чего на лбу выступает крохотная морщинка. Мог ли Ксавье действительно стать жертвой нападения? Каков шанс, что это Хайд? В чем причина похищения Ксавье? Ей бы написать Тайлеру, попросить встретиться и все разузнать, но ее телефон утерян. Аддамс помнит номер, но что-то останавливает ее от этого скоропалительного поступка.       Ночь она не спит. Мысли тяжелы и лишены оптимизма. Самое время начинать оспаривать факт того, что Торп ей дорог, но именно спорить с самой собой, нет никаких сил. Она волнуется и это еще сильнее колышет почву под ногами.       До утра Ксавье не объявляется и теперь факт происшествия на лицо. Жалкие попытки вызвать видение не увенчались успехом. Какой смысл в этом даре, если его нельзя применять при необходимости? Все ее мысли поглощены попытками связать в кучу наличие монстра и пропажу Ксавье. Холодок неизбежности чего-то ужасного заставляет сердце леденеть.       Синклер не решается лезть к ней с расспросами. К обеду воскресенья на ушах стоит весь Невермор – Аякс постарался на славу. Ее еще раз допрашивает директриса, отнимая последние остатки самообладания.       Она усаживается за печатную машинку, надеясь переключить мозг. Но все тщетно. Ей нужно что-то делать, но решения нет, и это сводит с ума. Стук в дверь отвлекает от навязчивых мыслей.       — Да! Войдите, — командует Энид. Она испугана. Атмосфера в комнате недоброжелательная, а вся ситуация пугающая.       — Добрый день, — знакомый голос заставляет Уэнсдей свести лопатки. Вот только этого человека для полного счастья и не хватало. — Могу ли я увидеть мисс Аддамс?       Винсент Торп заходит в комнату вальяжно и неторопливо, без особого интереса осматривает помещение и устремляет цепкий взгляд на худощавую фигуру у письменного стола.       — Кто вы? — Синклер непонимающе смотрит на гостя. — Я…       — Это отец Ксавье, — коротко поясняет Уэнсдей, даже не глянув на мужчину. — Энид, ты могла бы оставить нас одних?       Соседка мнется пару минут, а затем подхватывает с покрывала Вещь и уходит, тихо прикрыв за собой дверь.       — Не стану говорить, что рад встрече, — Винсент проходит вглубь комнаты, и, не дожидаясь приглашения, садится в кресло у стены.       — Это взаимно, — поворачивается к гостю. — Чем обязана вашему визиту?       — С одного взгляда на тебя я понял, что проблем нам не избежать, — голос приторно-вежливый. — И оказался прав.       — Не думаю, что вы пришли сюда поупражняться в красноречии, — не сводит сурового немигающего взгляда с мужчины.       — Я хочу знать все, что тебе известно о местонахождении моего сына, — деловито поправляет галстук.       — Мне ничего об этом неизвестно, — раздражение рождается с каждым новым словом. — Я видела его вчера. Ксавье не говорил, что куда-то собирается ехать. Но Аякс утверждает, что он поехал в Джерико, решать какие-то вопросы с машиной.       — До салона ремонта автомобилей он не дошел, — кивает Винсент. — Что об этом говорят твои видения?       — Я…— запинается. — Ничего. Я не контролирую этот процесс.       — Что ж, придется поднапрячься, юная леди, — кривит губы в ухмылке мужчина. — Я, полагаю, ты знаешь про тот конфликт трехлетней давности с местными ублюдками. У меня есть предположение, что один из них, некий Тайлер, все же решил довести задуманное до конца. В кофейне, где он работает, его нет. Мне нужно, чтобы ты сделала над собой усилие и попыталась узнать, что этот урод сделал с моим сыном.       — Повторяю, я не контролирую видения, — разговор заставляет ее чувствовать себя неловко. — К тому же вы один из самых сильных медиумов современности. Чтоб узнать все, что вас интересует, я вам не нужна.       — К моему глубокому сожалению, я могу вызвать видение, лишь касаясь человека. Но, поскольку мы этого человека ищем, то и силы мои тут не помогут, — он ослабляет узел галстука. — Ты можешь видеть, трогая предметы. Вперед!       — Это не происходит по заказу, — щетинится, злясь. — И что трогать?       — Вот, — он тянется во внутренний карман и извлекает оттуда овальный серебряный медальон. — Когда Ксавье родился, Жаклин, его мать, была на седьмом небе от счастья, — его голос наполняется непривычным трепетом и теплом. — Он унаследовал от нее ямочки на щеках и улыбку, а еще всю эту творчески-эмоциональную натуру, которую мне так тяжело понять.       Мужчина аккуратно раскрывает украшение и кладет перед девушкой на стол. Она опускает взгляд, пытаясь рассмотреть изображение – на одной створке медальона – фотография розовощекого карапуза, в котором довольно сложно узнать Ксавье, на второй половинке – перевязанная тонкой золотой ниткой прядь светлых волос.       — В семье Жаклин было принято заморачиваться подобными мелочами – хранить первую срезанную прядку волос ребенка, первый выпавший молочный зуб… До своей болезни она… — мужчина замолкает, прикрывает глаза, словно ему физически сложно продолжать рассказ. — Она была прекрасной матерью, сумела привить ему любовь и открытость миру, чувство прекрасного, умение сопереживать.       — Что с ней случилось? — Уэнсдей спрашивает, особо не надеясь на ответ. Даже со своим небогатым знанием человеческих эмоций ей ясно видно, как тяжело Винсенту даются воспоминания о супруге.       — Остеосаркома, — выдыхает отец Ксавье, беря себя в руки. — Тебя ждет то же, если так и не научишься контролировать свою силу. Ее способности к предвиденью всегда были весьма посредственны, она мало ими пользовалась и это не доставляло хлопот. Но после рождения сына, что-то изменилось. Она просыпалась по ночам от жутких видений, но отказывалась работать над контролем. Просто подавляла это. И ее тишина стала есть ее заживо. В прямом смысле слова. Когда я понял, что нужна сторонняя помощь, процесс оказался необратим. Ксавье на момент ее смерти было восемь лет.       Уэнсдей не знает, что нужно говорить. Все дурацкие слова типа «я вам сочувствую» или «примите мои соболезнования» в данный момент кажутся примитивным несусветным актом лицемерия.       — Так что, милое дитя, если не хочешь в один момент оказаться прикованной к больничной койке онкоклиники или дурдома, стоит уже сейчас задуматься, — он выдыхает, отгоняя воспоминания прочь. — У тебя сильный дар, сильнее, чем у твоей матери.       — Вы так хорошо знаете мою мать? — она рада, что тема разговора сместилась.       — Больше, чем ты думаешь, — странная улыбка тронула его губы. — Как бы мой сын не пытался всеми силами делать вид, что мы с ним слишком разные, на самом деле у нас очень схожи вкусы. Особенно на женщин.       До Аддамс довольно быстро доходит намек. Нет уж, увольте. Подробности бурной молодости матери она знать точно не хочет.       — Эта вещь принадлежит не Ксавье, а его маме, — переводит щекотливую тему. — Не факт, что я увижу что-то про него.       — Зато локон волос его. Это сильнее любого предмета личного пользования, — поясняет мужчина. — Давай, я хочу посмотреть, как ты это делаешь.       Она вздыхает, чувствуя себя подопытной крысой на экспериментальном столе биолаборатории. Аддамс берет в руки серебряное украшение, закрывает глаза, глубоко вздыхает, но привычно, ничего не выходит.       — Да уж, — резюмирует мистер Торп. — Чему теперь только вас учат в этой академии!       Он поднимается с кресла, снимает пиджак, неторопливо закатывает рукава рубашки. В каждом его жесте Аддамс с ужасом угадывает Ксавье, и это еще сильнее ее тревожит.       — Видения – это не наркотический приход, Уэнсдей. И не припадок. Это тонкая связь между твоим даром и некой силой, что подносит тебе шанс заглянуть за черту будущего или прошлого, — мужчина говорит спокойно, не сводя с нее пронзительного взгляда зеленых очей. — Все, что ты чувствуешь, имеет влияние на твою силу. Любой эмоциональный всплеск и твои умения или возрастут, или же, наоборот, утратят свою мощь. Поэтому контроль эмоций – это первое, чему ты должна научиться.       — Я умею контролировать свои эмоции, — говорит спокойно и холодно.       — Нет, — ухмыляется. — Ты просто делаешь вид, что владеешь собой. Но это не значит, что внутри все не кипит и не жжется. Ты не умеешь сублимировать переживания, а лишь просто заталкиваешь их глубже. Сила, что в тебе есть, питается всем этим, награждая тебя кошмарными беспорядочными припадками, сводящими с ума.       — И что мне делать? — она едва скрывает отчаяние в голосе.       — Жить, — коротко и емко. — И пробовать понемногу вытаскивать все, что ты чувствуешь, наружу. Я не говорю, что ты должна быть, как мой сын, который приходит в неописуемый восторг от заката над рекой или до оскомины умиляется котятам. Нет. Но и держать все в себе – прямая дорога в психушку, и это если повезет.       — Как вы научились контролировать свой дар? — задает интересующий вопрос.       — Мне помогла твоя мать, — признается. — Она очень быстро научилась контролировать свои силы и натолкнула меня на путь подчинения моих умений. Поэтому я и удивился, почему ты имеешь столь глобальные проблемы с контролем дара. Неужели Мортиша не пробовала тебя скорректировать?       — Эм, так это была коррекция, — дергает бровью под челкой. — А выглядело, как открытая манипуляция и желание подчинить себе мою жизнь.       — Да уж, твой нелепый юношеский максимализм только все усложняет, — констатирует факт. — Ладно, раз собственная мать тебе не указ, вряд ли ты будешь слушать постороннего человека. Но ситуация такова – хочешь ты или нет, но тебе придется собраться и выдавить из себя нужное видение. От этого зависит жизнь моего сына. Надеюсь, что тебе его судьба тоже не безразлична.       Она рвано выдыхает. Странно это осознавать, но Ксавье действительно ей дорог? Важен? Нужен? Ей пока не подобрать нужного слова, но ясно одно – ей не все равно. Аддамс чувствует липкий страх, сжимающий все внутри ледяными костлявыми пальцами.       — Я постараюсь помочь, но все зависит исключительно от тебя, — он отходит к витражному окну, заводя руки за спину. — Возьми в руки кулон и закрой глаза. Сосредоточься на своем дыхании. Подумай о Ксавье, вспомни что-то личное. Что-то такое, что вызовет у тебя эмоции. И когда твое сердце забьется быстрее, задай нужный вопрос. Я помолчу, а ты попробуй.       Уэнсдей не очень верит в успех этого мероприятия. Торнхилл что только не говорила, какие техники не советовала, но ничего ни разу не вышло. С чего бы вдруг все должно получиться сейчас?       Но, тем не менее, она следует совету старшего Торпа: зажимает между ладоней медальон, закрывает глаза, прислушивается к своему дыханию. Первое, что возникает перед ее мысленным взором – это, конечно же, его улыбка. Она такая светлая, заразительная, открытая и имеет миллион оттенков. Уэнсдей вспоминает мягкий тембр его голоса и то, как он по-особенному произносит ее имя. Как он хмурит брови, когда рисует, зажимая кусочек черного угля между пальцами. Сердце сбивает ритм, ускоряясь. Вспышка белого света больно бьет по глазам, а знакомый ток пронзает ось позвоночника тягучей судорогой.       Она видит все тот же заброшенный дом, синюю стену, только теперь там не просто одиноко висящие кандалы, а в них закован Ксавье. Его волосы в крови, светлые пряди спадают на лицо багряными сосульками. Уэнсдей больше не сторонний наблюдатель, она прямо-таки находится физически в своем видении. Девушка делает пару шагов и замирает. Из темноты выходит фигура, сжимая в руках увесистый молоток. В глазах, где раньше плескалось тепло и робость, полыхает безумное пламя ненависти и жажды крови. Тайлер отстегивает одну руку пленника, и Торп вздрагивает, приходя в себя. Взгляд затуманен, расфокусирован. Мучитель заносит ударный инструмент и все внутри Аддамс холодеет от ужаса и боли. Металлический боек с оглушающим дробным звуком приземляется на бетон и пальцы. Хруст костей и пронзительный крик оглушают барабанные перепонки.       Аддамс выныривает из видения, хватая ртом воздух и цепляясь ладонями за край столешницы. Ее трясет, в ушах стоит треск переломанных пальцев и надрывный до хрипоты вопль, заставляющий дыбиться волосы на голове.       — Что ты видела? — Винсент хватает ее за плечи, чуть встряхивая. — Уэнсдей?!       В ее широко распахнутых глазах только ужас и боль. С бледных щек вовсе уходит цвет, уступая место мертвецкой серости, губы синеют. Из носа тонкой струйкой стекает алая кровь. Она дышит так, словно сейчас задохнется, со свистом глотая кислород.       — Не вздумай отключаться, — снова встряхивает. — Говори!       — Он… — вместо голоса хрип. — Он его убьет…       — Черт, — Торп отпускает ее, обводит комнату взглядом в поисках воды. В таком состоянии из нее ничего толкового не добиться.       Сердце бьется в горле, норовя выскочить прочь. Голова соображает плохо. Аддамс встает со стула, но ноги ее не держат, ей приходится снова схватиться за стол. Одно она осознает точно – ждать и медлить нельзя. У них слишком мало времени.       — Заброшенный дом на окраине Джерико, там, где на них с Аяксом первый раз напали. Я не знаю, есть ли там кто-то еще, видела только Тайлера, — она говорит скороговоркой, пытаясь отогнать дурноту, вытирая кровь рукавом рубашки. — Я… Тайлер, он… Он не человек. Это монстр.       — Я знаю, девочка, — выдыхает отец Ксавье. — Нужно было его таки засадить. Столько жестокости не может умещаться в человеке.       — Нет! — силится донести свою мысль. — Он в прямом смысле чудовище!       Девушка трясущимися руками пытается открыть запертый ею же ящик стола. Она вспоминает, что ключ висит на шее и старается снять его, но руки дрожат и не слушаются.       — Черт! — шипит, рывком сдергивая и разрывая цепочку, от чего саднит шея. Плевать.       Она достает дневник и быстро его листает. Мужчина внимательно наблюдает, не мешая. Винсент ошибался. Девчонка вовсе не ледышка.       — Вот, — протягивает дневник Фолкнера. — Я понимаю, это звучит, как бред, но послушайте. Все начало происходить после того, как случилось нападение на Ксавье. Смерти стали повторяться – их всех раздирали на куски. Полиция настаивает, что это гризли, но это Хайд! Погибшие так или иначе связаны с шерифом! Нельзя идти в полицию! От этого не будет толку. Нужно… Нужно идти туда…       Она делает решительный шаг, но сильные руки, мягко касаясь ее плеч, останавливают.       — Ты уж точно никуда в таком состоянии не пойдешь, — его голос спокойный, уверенный, тихий. Так говорят с маленькими детьми, призывая их к порядку. — Во-первых, это опасно. С голыми руками и без плана туда лучше не соваться. Поверь, такие психопаты, как Тайлер не станут просто убивать свою жертву, он захочет помучить Ксавье. Во-вторых – ты едва стоишь на ногах. В-третьих, я не могу бросаться в людей голословными обвинениями. Нам никто не поверит без доказательств. Я позвоню адвокату, у меня есть люди, работающие в заведении, которое специализируется на проблемных изгоях. Не думаю, что это единичный случай. Ты должна отдохнуть и держаться от того дома подальше!       — Стойте, — она возвращает себе способность трезво мыслить. — Я видела Хайда! Это огромное чудище, которое одним ударом когтей разрывает людей пополам! Грядущую ночь Ксавье может просто не пережить!       — Я понимаю, что ты чувствуешь…       — Нет, не понимаете! — она повышает голос, что ей в принципе не свойственно. Но лихорадочный накал так взвинчивает нервы, что, кажется, она теряет саму себя, обнажая прежде невиданные ей самой стороны собственного характера. — Вам плевать на него! Вы не считаетесь с его мнением, постоянно критикуете, пытаетесь его переделать, обтесать, как вам удобно! Он не заслуживает такого к себе отношения! Да вы его совсем не знаете!       — Смелое заявление, дитя, — лицо снова приобретает невозмутимую маску равнодушия. — Безусловно, мой сын был бы польщен твоей пламенной речью, вряд ли ты настолько с ним откровенна. Но выслушивать твои претензии – это выше моих сил. Я настоятельно рекомендую не лезть в это дело. Все, что от тебя требовалось – ты уже сделала.       Он подхватывает свой пиджак, забирает кулон со стола и молча уходит из комнаты, награждая Аддамс тяжелым, проникновенным взглядом. Ей хочется кричать. Мысли бьются в голове, наталкиваясь одна на другую, вызывая мигрень. У нее нет никакого плана, кроме одного – пойти в тот дом и попытаться сделать все, что в ее силах.       Уэнсдей достает из-под кровати тяжелый металлический ящик, закрытый на кодовый замок. До отбоя есть время, она точно успеет выскользнуть за пределы академии, пока не закрыты ворота. Аддамс вытягивает из своего сейфа револьвер, полный боевых патронов, прихваченных с тира. Ксавье был так ею увлечен, что и не заметил ее маленькой шалости. Еще три запасных гильзы с боевой начинкой пихает за пазуху. У нее будет семь выстрелов, и плюс три запасных - а это уже не с голыми руками. Она наспех пишет инструкцию Энид: «Если к полуночи я не вернусь - сразу же звони Винсенту, номер есть у Аякса.» Переодевается, пряча оружие за спину, и уходит, напоследок окинув комнату взглядом. Велик шанс, что сюда она больше не вернется.

***

      Ксавье трижды приходит в себя и не понимает, где находится и что случилось. В глазах рябит и двоится. В одном из таких пробуждений он слышит какой-то шорох, а затем шею обжигает секундная вспышка боли. Минута – и он снова проваливается в удушливое, туманное забытье. Сколько он пробыл в отключке – сказать трудно. Голова напоминает расколотый чугунный колокол, по которому нехило двинули молотом – гудит и дробится от боли пополам. Сознание спутанное, перед глазами плывет и его крепко мутит. Таки удар по голове аукнется ему сотрясением.       — Вы посмотрите, спящая красавица проснулась, — ехидный голос заставляет Торпа сфокусировать взгляд. Он вскидывает гудящую голову, чувствует, как занемели руки. Металл больно врезается в кисти. — Проспал больше суток. Я уж думал, переборщил с Клозапином и ты подох от передоза.       Заброшенное помещение освещает единственная лампочка под потолком, которая едва справляется со своей задачей.       — Какого хрена? — голос сиплый, ему хочется пить. — Решил-таки довести начатое до конца?       — Знаешь, если бы ты не стоял больше на моем пути – жил бы и дальше свою паршивую жизнь мажора-психопата. Но нет же, — Тайлер стоит у дальней стены, подпирая ее плечом. — Вечно мозолишь глаза. Но ничего. Скоро ты почувствуешь, как это, когда отнимают то, что тебе нравится.       — Иди к черту, — сплевывает вязкую слюну. — Думаешь, это сойдет тебе с рук?       — Плевать, — осклабился. — Завтра позовем на нашу вечеринку твою подружку и посмотрим, что она ради тебя готова сделать. Ты ведь ее уже оприходовал, да? Жаль, не стану ее первым, но меня она тоже запомнит.       — Только попробуй хоть пальцем ее тронь, — ярость в голосе звенит металлом. — Папочка тебе тогда не поможет…       — Какое совпадение, — тянет губы в безумной улыбке. — Твой тоже тебе ничем не поможет. И деньги не помогут. Ты сдохнешь в этой дыре вместе со своей шлюшкой. Изгоем больше, изгоем меньше – всем плевать. Хотя, я же джентльмен, я дам ей выбор. Она сможет послать тебя и выбрать меня. Тогда помрешь только ты. Такое положение вещей меня тоже устроит.       —Ты больной ублюдок…       — Я и не спорю, — он медленно приближается к прикованному парню. — Но вы оба слишком много хотите знать. Я же сказал ей – убивает людей гризли. Не поверила, нашла что-то про монстра… Мне не нравится это. Моя тайна должна оставаться тайной.       Торп молчит. Ему сложно поверить, что ситуация приобрела такой поворот и еще сложнее все это принять. Мысль, что завтра во всю эту дичь и грязь будет втянута Уэнсдей, кислотой разъедает мозг.       — Что ты хочешь? — он предпринимает попытку договориться с этим психом. — Деньги? Сколько?       — Ты все еще думаешь, что любые вопросы решаются деньгами? — в голосе его похитителя звучит злость. Он мертвой хваткой цепляется в его волосы, больно дергая голову вверх, заставляя смотреть в безумные глаза. — И что она только нашла в тебе, Торп?       — Хотя бы то, что я не конченный псих, — кривая ухмылка сквозь боль трогает губы. — Ты серьезно думал, что у тебя есть хоть малейший шанс заинтересовать Аддамс?       Галпин с размаху бьет его головой об стену. Кажется, черепно-мозговая Ксавье обеспечена. Дальше следует удар под дых тупым носком тяжелого ботинка. Сначала боли нет, просто отнимается дыхание, и кислород, застрявший в легких, кажется, сейчас их разорвет, каждую крохотную альвеолу. Торп хватает ртом воздух, дыхание медленно восстанавливается и приходит оглушающая боль, пронизывающая все тело.       — Да ты тоже ее не особо заинтересовал, — скалится. — Не советую тебе меня злить, не то твоя подружка с косичками найдет вместо своего парня холодный труп. Как думаешь, ее это огорчит?       — Пошел к черту, — сплевывает, чувствуя во рту вкус металла.       — Мне кажется, такие, как она, не умеют любить. Заносчивая самовлюбленная дрянь. Но, трахать такую, наверное, в удовольствие, да? Горячая, узенькая…       — Заткнись! — стискивает челюсти так, словно перемалывает ими в крошку алмазы. Он дергается в цепях, чувствуя, как врезается сталь в кожу. Больше всего на свете ему хочется сейчас придушить этого урода голыми руками. — Не смей даже думать о ней!       — О, а ты ревнивый, — кажется, этот разговор забавляет Галпина. На его лице безумием горят глаза, улыбка подобна оскалу. — Но ты не в тех условиях, чтобы диктовать какие-то правила. Будет все так, как я хочу.       — Надо было-таки засадить тебя за решетку, — его колотит от злости.       — Надо было, — соглашается. — А теперь уже поздно. Я все думаю, как ей больше всего понравится – чтобы я тебя застрелил? Удушил? Или чтобы монстр выпустил тебе кишки на ее глазах? Вот мы завтра у нее и спросим.       — Зачем же ждать до завтра? — ледяной спокойный тон со стороны дверей заставляет обоих парней вздрогнуть. — Подними руки верх, чтоб я их видела.       Звук взвездённого курка оглушителен в тишине. Она медленно входит в комнату, преступая разбросанный хлам и битое стекло. Как всегда – собранная, спокойная, не выказывающая ни малейшей эмоции. В глазах – решительность, в хрупких пальцах – револьвер.       — А ты шустрая, — удовлетворенно скалится Галпин. — Смотри, Торп, таки пришла. Наверное, это ее те припадки просветили, где ты. Так даже лучше.       — Подними руки вверх, — она делает между словами паузы, придавая им вес. Ей требуется много усилий, чтобы приглушить щемящую боль в сердце и животный страх, рождающийся в солнечном сплетении.       — Ты любишь командовать, да детка? — сальная ухмылка кривит лицо. — Но сегодня сверху я!       Рывок – и у виска Торпа блестит сталь пистолета. Этого стоило ожидать. Но ведь игра только начинается.       — Уэнс, уходи, — мольба в голосе Ксавье неприятно задевает что-то в ее сердце. — Прошу…       — Заткнись! — Галпин сводит брови на переносице. — Уэнс… Какая прелесть. Что ж, Уэнс, медленно клади на пол оружие и толкни его ногой ко мне. Или же ты в прямом смысле слова увидишь, что в голове у твоего дружка.       Она медлит минуту, раздумывая, заряжен ли у Галпина пистолет. Он словно читает ее мысли:       — Не советую проверять наличие патронов, — вжимает дуло в светлый висок. — Или же тебе-таки на него плевать?       Не плевать, поэтому она медленно открывает барабан и высыпает патроны на пол. Звон металла по бетону неприятно режет ухо. Уэнсдей выжимает спусковой крючок, и лишь услышав характерный тихий щелчок, опускает оружие на пол, отталкивая его ногой.       — Я знал, что ты не дура, — скалится, убирая пистолет от головы Торпа и направляет на нее. — Ну, а теперь что? Поговорим?       — Ты решил заговорить нас до смерти, или как? — она нервничает, хоть и не выказывает это ни жестом, ни взглядом. Судя по тому, как измазана в крови одежда Торпа, ему уже давно пора в больницу.       — Не терпится пустить кровь? — его губы растягиваются в улыбке, явно указывающей на его душевнобольное состояние. — Мы тут рассуждали, как бы ты хотела, чтобы Торп умер? А? Хотя, ты же пришла его спасать!       — Нет, я пришла сюда за ответами, — делает небольшой шаг и тут же снова оказывается на мушке. — Я знаю, кто ты, Тайлер. Знаю, что все те убийства твоих рук дело. Вернее, не рук, а, я не знаю, лап? Делаю ставку на то, что ты такой удался в свою мать.       — От своей сумасшедшей матери я унаследовал только парочку психических расстройств и маниакальную тягу к насилию, — Тайлер пожимает плечами. — Жаль. Хотелось бы получить способность перевоплощаться в сильного и опасного монстра.       Аддамс не понимает, о чем он говорит. Неужели Хайд не он? А кто тогда? Шериф? Этого не может быть!       — О, вижу на твоем прекрасном личике удивление, — скалится. — Думала, монстр я? Бегаю по лесу и убиваю паршивых изгоев? Помогаю отцу отделаться от навязчивых коллег и бывших шлюх? Нет, моя дорогая Уэнсдей. Но ты все скоро, и сама узнаешь!       — И какие у тебя планы? Просто убьешь нас и что? Это твоя кровавая расплата?       — О, я сперва хотел с тобой позабавиться на глазах у Торпа, — он медленно к ней подходит, не убирая пистолет. — Хоть напоследок посмотрел бы на тебя в порыве страсти. Полагаю, то, как ты кончаешь – непередаваемое зрелище, да Ксавье?       Торп молчит. Он дышит тяжело и хрипло. Аддамс старается на него не смотреть, это вызывает лишние эмоции, а они сейчас некстати. Все грязные скабрезности пролетают мимо ушей – это такая мелочь на фоне общей катастрофы. Ее это никак не трогает.       — То есть, идя сюда, я намеревалась увидеть ужасного в своей жестокости монстра, или же маньяка-психопата, самозабвенно лишающего жизней без зазрения совести, — ее голос полон сарказма, а взгляд прошибает насквозь. — Но вместо этого заглянула на вечеринку сексуально неудовлетворенного парня с биполярным расстройством? Ну же, Тайлер. Не разочаровывай меня.       Похоже ее речь его задела. Он хмурит брови, силясь придумать ответ.       — Вся твоя месть базируется на совокуплении и банальном выстреле в голову? Все? — продолжает давить на доморощенного извращенца. — Ладно…       Она ловким движением снимает с себя пальто, отбрасывая его в сторону, так же неспешно стягивает через голову черно-белую жилетку. Ей не страшно, она точно знает, что делает.       — Ну ты и шлюха, — кривится Галпин. — Ксавье, а ты знал, что девчонка твоя, та еще потаскуха!       — Ты очень много болтаешь, раздевайся, — она делает решительный шаг к парню, с удовольствием замечая, как он отступает. — Ну же, не заставляй даму ждать.       Видно напор Аддамс парня ошарашил. Наверное, он просто в принципе не ждал от нее ничего подобного. А возможно, просто в его планы ничего из того, чем он угрожал, не входило, и вся пламенная речь служила лишь глупым запугиванием. В любом случае, он нервничает и снова отступает. Решительность и напор в угольных глазах его натуральным образом пугают. Он рвано выдыхает, напускает снова маску психопата на лицо, и бравадно отвечает:       — Хватит этого спектакля, — он снова направляет на нее оружие. — Не переживай, я свое еще возьму. Ты права, я как-то все просто спланировал, без особого шика. Но ты внесла верные коррективы и даже принесла игрушку, которая скрасит наш вечерок.       Он поднимает один патрон, и пятится назад.       — Ты не стесняйся, подходи ближе к своему парню, — кивком головы указывая на Торпа. — Веселье только начинается.       Она позволяет бросить на Ксавье быстрый мимолетный взгляд и сердце тут же пропускает удар. Аддамс отвлекается на свои чувства лишь на минутку, но этого достаточно – грубая рука с силой впивается ей в основание шеи и рывком толкает вниз. Сила, которую прикладывает Галпин, избыточна. Уэнсдей не может устоять на ногах, поэтому больно ударяется коленками и сдирает ладони, отлетая почти в ноги Ксавье. Торп дергает цепи, но те не поддаются.       Ему невыносимо физически и морально смотреть, слушать, осознавать все это. Происходящее кажется нереальным, сюрреалистичным, неправильным. Ее не должно тут быть. Он ничем не может помочь, не может остановить чокнутого придурка, такое простить самому себе он никогда не сможет. Это из-за него все происходит, он один всему виной.       Галпин снова подходит к девушке, склоняясь над ней.       — Ты не думай, что самая умная, Уэнс, — мило улыбается, словно это не он держит ее на прицеле. — Сегодня я тут решаю, кто и что будет делать.       — Не думаю, что у тебя на это хватит духу, — смотрит, не мигая и тут же получает по лицу, изо всех сил, наотмашь. Боль прекрасно стимулирует и заставляет думать еще лучше. Привкус крови во рту стократ увеличивает жажду к жизни. Это хорошо. Ей такое всегда помогает.       — Перестань! — это уже не выдерживает Ксавье. — Слушай, если ты хотел убить меня – вперед. Ее отпусти. Она тут совсем не при чем! Это наши с тобой счеты!       — О! А вот и то, что мне нужно! — он поднимает револьвер, заряжая в него один патрон. — Какая страсть! Настоящий Ромео! Неужели ты действительно в нее влюбился?       Аддамс внимательно смотрит на револьвер и на подкорках сознания, понимает, что скорее всего будет дальше. Дрожь пробегает по телу, и самоконтроль дает трещину.       — Скажи, Уэнсдей, ты веришь в судьбу? — он задает вопрос, снова подходя к Торпу.       — Я верю в себя, — утирает тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы.       — Не думаю, что это тебе поможет, — он отстегивает одну руку пленного и та безвольно падает вниз. Перед глазами девушки встает картинка из видения и кровь в который раз за вечер стынет в жилах. — Что-то мне подсказывает, что ты слышала о русской рулетке.       Еще бы! С двенадцати лет это их с отцом излюбленное занятие на День благодарения. Гомес научил ее не только владеть оружием, но и играть им в опасные игры.       — И что? Предлагаешь нам сыграть?       — Вам да, а я побуду сторонним наблюдателем. Это будет просто гениально, если мой враг сам себя застрелит. Еще и на глазах у своей возлюбленной. Или же ты Аддамс получишь счастливую пулю, и тогда страданий Торпу добавится вдвое! Как же хорошо, что ты заглянула к нам на огонек!       Парень говорит это так нарочито радостно, с придыханием и нескрываемым весельем, что Уэнсдей задается одним вопросом - как она, вся из себя проницательная, общаясь с ним такое количество времени, не заподозрила в нем психа? Да он же опасен для общества!       Галпин кладет оружие между ней и Ксавье, а сам отходит в сторону, взведя курок своего пистолета.       — Правила просты – раскручиваете оружие, на кого укажет дуло – то первый и стреляет себе в голову, — коротко напоминает правила игры.       — Пошел к черту! — хрипит Торп. — Я не собираюсь участвовать в этом!       — Так вот, если кто-то заупрямится, — он переводит прицел на девушку. — То выстрелю я. Поверьте, у меня тут полная обойма. А так у вас есть шанс прожить чуть подольше! И! Не скрывайте своих чувств. Если кто-то из вас что-то не сказал друг другу – вперед!       Аддамс ненавидит режиссировать любительские спектакли, но еще больше не желает участвовать в чужих бездарных постановках. Тайлер не знает, что для игры в Русскую рулетку подходят далеко не все револьверы. В большинстве случаев, количество патронов в коморах заряженного барабана все равно видно невооруженным глазом. Как и то, где патрон находится и будет ли выстрел при нажатии на спусковой крючок. И да, к счастью, револьвер, подаренный Торпом, как раз из тех, которые не подходят. Но это знает лишь она, Ксавье о таком и не подозревает. Она чувствует, как потеют ладони, и сердце ускорятся в груди. Если они выживут - сегодняшний вечер она никогда не сможет забыть.       — Учредители премии Дарвина считают Русскую рулетку самым эффектным способом свести счеты с жизнью, — ее голос едва заметно дрожит. — Решил не марать руки, да?       — Ты мне подсказала эту идею, Аддамс! Гордись собой, — он усаживается на табурет и наводит пистолет на Торпа. — Ну что, начинаем?       — Я еще раз повторяю, — Ксавье не хочет кончать жизнь самоубийством и еще больше не хочет смотреть, как это делает Уэнсдей. — Этого не…       Аддамс накрывает оружие ладонью и с силой его вращает. Дуло останавливается напротив нее. Она облегченно выдыхает и решительно поднимает револьвер. Ее движения уверенные и отточенные, Уэнсдей дважды чиркает оружием по предплечью, прокручивая барабан, бросает короткий мимолетный взгляд в коморки и решительно подносит к виску. Ей ничего не угрожает. Но Торп об этом не знает.       Его глаза округляются настолько, что кажется, выползут из орбит. С бледного лица сходит остатки краски.       — Стой! — он вскидывает свободную руку вперед. — Я прошу тебя, не нужно! Слушай, Тайлер, давай это прекратим. Хочешь убить меня – вперед!       Его захлестывают эмоции, кажется, он сейчас получит сердечный приступ. Вид безмятежной Аддамс револьвером у виска, который он же ей и подарил, способен свести его к черту с ума!       — Давай только без истерик, — Галпин наводит прицел на девушку. — Ну, что ты ждешь?       — Нет! — голос Ксавье взлетает на октаву выше. — Убери сейчас же оружие! Я не позволю этого тебе сделать! Дай, дай я…       — О, и ты будешь следующим, Торп, — вся эта картина забавляет психопата. — Аддамс, я жду…       Она взводит курок, пытаясь не смотреть в полные ужаса глаза Ксавье. Кажется, его хватит удар. Сердце колотится о ребра так, словно способно их проломить и вывернуть наизнанку. Страх, безысходность, паника накатывают на него волнами, лишая остатков самообладания.       — Я прошу тебя, не нужно, — его голос сходит на шепот и девушка видит, как в уголках знакомых глаз таких всегда лучистых и ясных, стоят слезы. Это слишком даже для нее.       — Верь мне, — коротко выдыхает и жмет спусковой крючок. Раздается сперва тихий щелчок, а затем тяжелый судорожный вздох. Торп опускает голову, ясно чувствуя, как где-то внутри за этот короткий миг что-то оборвалось. Это невыносимо больно.       — Ты везучая, — комментирует Галпин. — Ну а теперь проверим удачу Ксавье.       Девушка заносит револьвер, чтобы снова прокрутить барабан, но ее настойчиво останавливает мучитель.       — Нет, пусть он сам, отдай ему оружие, быстро, — тыкает в нее пистолетом. — Торп, давай, хватит рыдать, как девчонка! Твоя очередь.       Девушка не хочет отдавать револьвер. Ксавье не умеет им пользоваться, он не знает того, что знает она. В его случае – это самая настоящая игра со смертью.       Парень поднимает затравленный взгляд, ощупывая им вскользь сидящую напротив девчонку. Что он почувствовал, когда она нажала на спусковой крючок? Ему показалось, что он умер. Осознание, что ему будет незачем жить, если ее не станет, пронзило сердце острой вспышкой всепоглощающей паники и боли. Это слишком тяжело и невыразимо прекрасно.       Он берет из ее холодных чуть дрогнувших пальцев оружие, заглядывая в родные глаза. Там, за темной глубиной, плещется испуг. Такого он в ней никогда не видел. Торп повторяет ее действия – крутит барабан несколько раз, медленно подносит дуло к виску, ощущая неприятный холодок металла.       Время останавливается. Уэнсдей захлестывает паника – холодная, липкая, непроглядная. Она беспомощно смотрит на парня, и не может поверить в происходящее. На глазах разворачивается ее персональный фильм-катастрофа в прямом эфире, и никак не выключить, ни перемотать назад.       Что она будет делать, если сейчас выстрел окажется фатальным? Как она дальше будет жить? А никак. У нее за пазухой три патрона. Этого хватит, чтоб «пришить» Тайлера и застрелиться самой. Вот такое двойное самоубийство с бонусным убийством монстра-маньяка. Это иррационально и ей несвойственно, но сердце так больно бьется в груди, дыхание давит на грудную клетку, распирая, в горле пересохло, а перед глазами все плывет. Она ничего подобного прежде не испытывала, это больше, чем она может постигнуть и осмыслить. Что может быть ужасней принятия своей любви к человеку, который спустя секунду может умереть? Ничего. Поэтому и дальнейший ход событий ею предопределен.       Мать будет вне себя от горя, отец попытается застрелиться, Пагсли навсегда получит тяжкую моральную травму. Дядя Фестер будет плакать. Энид… Да, Энид точно затопит слезами все три этажа башни.       — Самое лучшее, что со мной случалось в жизни – это ты, — его голос надламливается, делается тихим и сиплым. — Я люблю тебя, Уэнсдей Аддамс…       И жмет на спусковой крючок.       Аддамс интуитивно дергается к нему, вскидывая руку. В ушах звенит, сердце падает куда-то в пропасть, обрывая внутри что-то жизненно важное. Ее маленькая смерть заканчивается и отступает с тихим щелчком осечки, звучащим набатом. Она рвано выдыхает, чувствуя, как пульсируют виски. Ей приходится склонить голову, потому что та кружится. Ощущения, как тогда, в семь лет – она оступилась на крыше и феерично летела вниз, сгребая по пути все гвозди и занозы. Свободное падение завершается болезненным приземлением в реальность. Все обошлось. Он жив, а она, чувствуя непонятную влагу на глазах, по всей видимости, плачет. Ого. Такого не случалось со смерти ее скорпиона. Что ж, этот подонок Галпин, пожалуй, достаточно с ней наигрался. Своих слез ему она точно не простит.       Уэнсдей выпрямляется, утирая ладонью соленые дорожки, резко вырывает из онемевших пальцев Торпа оружие, заглядывая в барабан. Чертов везучий ублюдок – он был в шаге от смерти. Она не прокручивает барабан, потому что следующий выстрел смертельный.       — Ой, вот это страсти, — злорадствует Тайлер, наблюдая, как девушка снова подносит к голове револьвер, взводя курок.       — Я собственными руками тебя удавлю, — хрипит Торп. Кажется, он умер и снова воскрес.       — Да ладно тебе! Ты зато посмотри, как вы раскрылись друг другу, пускай и прямо перед смертью, — он отвлекается на Ксавье. — Я и не думал, что у вас все так серьезно. Фух, я аж вспотел.       Выстрел звучит слишком неожиданно и первые минуты все кажется непонятным. Тайлер взвизгивает и валится на пол, прижимая рукой раненое плечо.       — Удача потных не любит, — подводит мрачную ремарку девушка, поднимаясь на ноги. Она решительно подходит к раненому, выдирает из его пальцев пистолет, и наступает ботинком на рану, вжимая подошву в поврежденную окровавленную плоть.       — Ах ты сука! — Тайлер кричит, надрывая связки.       — Заткни пасть, — кривится, вставляет в пистолет искомые припрятанные патроны и возвращает ему его же слова. — Что ты рыдаешь, как девчонка?       — Пусти, — хрипит. — Мне же больно!       — Да ладно? — ее губы изгибаются в злобной усмешке. — Давай сюда ключи от наручников. Быстро!       — В кармане брюк… — стонет. — Ты не представляешь, на что нарвалась, тварь!       — Я похожа на идиотку? — наступает ногой сильнее. — Доставай и бросай их на пол. А если вздумаешь что-то вытворить – разряжу в тебя остаток обоймы, понял?       Тайлер хрипит, вертится, но исполняет просьбу. Ксавье удается дотянуться пальцами до связки, и он кое-как расстегивает второй наручник. Кисти сводит болью, но ему все равно. Жгучее желание жизни вряд ли теперь кто-то или что-то сможет перебить.       — Телефон давай, — продолжает командовать девушка, но Тайлер просто противно скулит. Она, не моргнув глазом, прицеливается и стреляет ему в ногу. Раздается новый крик. Аддамс ждет нравоучительного предостережения от Ксавье, но оно не звучит. Парень смотрит на измученного гримасой боли недруга, искренне желая ему смерти. Такой Торп ей нравится даже больше. Хотя, куда уж больше.       Она выхватывает из дрожащих окровавленных пальцев телефон и набирает 911.       — Что тут такое, — тихий голос заставляет всех присутствующих обратить внимание на нового гостя этого ералаша. — Вы чего шумите?       Аддамс не знает кто это. Невысокая хрупкая женщина в ночной сорочке с кодлом седоватых волос кажется слегка безумной.       — Мэм? — Ксавье опасливо озирается по сторонам. — Как вы тут оказались?       — Я тут живу, — наклоняет судорожно голову вбок. — Сынок?       — Сынок? — переспрашивает Уэнсдей и пазл медленно складывается.       Тайлер скалится, а затем отрывисто свистит. Женщина дергается, словно ее прошибает током. Ее глаза наливаются кровью, становясь алыми. Худощавая фигура горбится, вырастает, изменяется. Огромные когти, свирепый оскал. Аддамс пятится назад, сжимая револьвер.       — Это служба 911 говорите, я вас слушаю! — надрывается диспетчер, но вместо человеческого голоса в трубке слышен надсадный звериный рев.