Осколки меня в нитях времени

Чем Такемичи привлекал своих друзей раньше? Своей непобедимой уверенностью, неумением сдаваться? Яркой улыбкой и блеском в голубых глазах? Когда-то давно его звали солнцем, духом банды, десятки – сотни, жизней назад. Или, может, это было что-то другое? Ханагаки не знает, чем он привлекал их тогда. Ему кажется, что сейчас в нём нет ничего, что могло привлечь хоть кого-то. Тусклые синие глаза – глубины океана, вовсе не безоблачное небо, так любимые когда-то кем-то стёртым из памяти. Он лежит на полу, не имея достаточно сил даже для того, чтобы дотянуться до пледа на диване. Спасти кого-то? Не смешите, он третий день не может подняться на ноги и выпить свои таблетки. Такемичи кажется, что он изучил ниточки трещин в потолке от и до, но на самом деле не может вспомнить даже его цвет. Впрочем, цвет потолка ненадолго занимает его мысли. Он переворачивается со спины на бок, упираясь лбом в ножку дивана, и закрывает глаза, снова погружаясь в липкую, холодную темноту неясного сна. Ему кажется, что он валяется в сугробе, раненый и напуганный. Ханагаки сворачивается в позу эмбриона, стараясь сохранить хоть немного тепла. Пальцы плохо его слушаются, но он упрямо пытается нащупать кулон на шее. Такемичи не может вспомнить, что это за кулон и почему он должен быть на его шее, но он также знает, что когда-то это было важно для него. И, когда он не находит цепочку кулона, он чувствует ужас. У Такемичи почему-то немного болит сердце, и глаза начинают слезиться. Он всхлипывает и мечется в поисках тепла, но не находит ничего и никого. Такемичи один, напуганный, уставший и, возможно, раненый, ведь иначе он не может объяснить агонию в своей груди. Резкая боль в голове делает ещё хуже, мальчик отвратительно-слабо пищит и раскрывает слезящиеся синие глаза. Ох, ничего страшного не произошло. Он просто метался во сне и ударился головой о ножку дивана. Зато сонливости как не бывало, и чувство голода, наконец, пробилось сквозь пелену. Юноша возится на полу, разминает затёкшие мышцы и, кажется, впервые за три дня осознаёт себя и своё окружение. Дома пыльно до ужаса – Такемичи тихонько чихает, но, по крайней мере, нет мусора. До боли желанный плед почему-то валяется на полу у батареи, телефон тоже там. Такемичи тянется до хруста и переворачивается на живот, а потом лениво ползёт к батарее. Колени после этого его не отблагодарят, но прямо сейчас он не горит желанием подниматься на ноги. В глазах и без того немного плывёт. Вот оклемается немного и тогда уже можно подумать об обеде. Хотя, судя по сумеркам за окном, правильнее назвать это ужином. Впрочем, разницы никакой, Такемичи просто хочется набить желудок хоть чем-то. Телефон на попытки включить его никак не реагирует. Пару минут уходят на то, чтобы вспомнить, где зарядка лежала в последний раз. Память Такемичи радует его многочисленными провалами. Чувствуя досаду, он начинает искать зарядку. Из-за дрожи колени разъезжаются, и мальчик больно бьётся ими о пол. Он шипит рассерженной кошкой, наперёд зная, что уже скоро на коленях расцветут синяки. Устало вздохнув, Ханагаки упрямо ползёт в свою комнату, игнорируя боль. Есть большая вероятность, что зарядка от телефона окажется именно там. Радует то, что его память не настолько повреждена, и он ещё помнит, где именно в доме находится его комната. Немного унизительно и очень забавно вот так тянуться до ручки, сидя на холодном полу, и Такемичи даже роняет смешок. Его задница и ноги немного замерзают, пока он пытается справиться с ручкой двери, поэтому, когда он заканчивает работу, спешит заползти на ковёр. Его тело, слабое и уставшее, дрожит, но на тёплом ковре не становится лучше. Тусклые синие глаза натыкаются на зеркало, и от собственного вида Ханагаки вздрагивает. Выглядит он, мягко говоря, не очень. Бледный и осунувшийся, с грязными отросшими волосами, которые свалялись из-за его долгого сна, с тёмными мешками под глазами. Как там говорится? В гроб краше кладут? Это точно про него. На нём только грязная футболка и боксеры, и Такемичи чувствует отвращение к своему виду. Такой жалкий, противный, тошно быть таким собой. Нет больше того огня, который согревал всех вокруг. Потухший. Пустой. От Такемичи Ханагаки, героя и духа банды ничего не осталось. И, пожалуй, самое отвратительное – красные полосы на руках и бёдрах. Такемичи по-настоящему сдался, готов был обречь своих близких на ужасную судьбу. И пусть он больше не может вспомнить их лиц и голосов, их истории и всё то важное, что Ханагаки пытался защитить, он ненавидит себя за эту слабость. Вдвойне херово от того, что всё ещё готов сделать это. Готов сдаться. Ему хочется остановиться. Мальчик мотает головой в попытке отогнать дурные мысли, но от этого движения у него только сильнее кружится голова. Он прислоняется лбом к холодной поверхности зеркала и выравнивает дыхание. Глубокие вздохи наполняют лёгкие холодным воздухом – окно в комнате какого-то чёрта открыто, а на улице зима. Такемичи дрожит сильнее. Ему хочется как можно скорее закутаться в излюбленный плед, но для этого придётся ползти обратно в гостиную, а он только преодолел долгий и болезненный путь до комнаты. К тому же, у него здесь всё ещё есть цель. Правда, вспоминает он о ней только тогда, когда телефон выскальзывает из ослабевших пальцев. Кажется, Ханагаки засмотрелся в пустые синие омуты своих глаз и не заметил, как снова отключился. Парень вздрагивает от резкого стука, заглушённого мягким ковром. Он сверлит телефон непонимающим взглядом некоторое время, а потом, наконец-то, ползёт к прикроватной тумбочке. Для удобства он облокачивается на кровать спиной и кладёт голову на матрац, слепо шаря бледной, худой ладонью по пустой холодной поверхности. Вскоре он действительно натыкается пальцами на длинный шнур зарядки. В глазах немного плывёт и двоится, поэтому Такемичи не с первого раза попадает в розетку рядом с кроватью. Когда индикатор в правом верхнем углу загорается красным, Ханагаки откладывает телефон в сторону. Потолок в его комнате отвратительно-яркий, белый и тоже покрыт небольшим количеством трещинок. Мальчик залипает, следя за создаваемой временем картиной на потолке – извилистой, уходящей в никуда или врезающейся в стены. Этот бессмысленный путь трещин похож на поток его мыслей – размытых и обрывистых. Из полудрёмы его вырывает урчание живота. Такемичи действительно голоден. Он пытается подняться, но только путается в слабых конечностях. Такемичи снова ползёт, отвратительно-слабый для того, чтобы идти на своих двоих. И только на кухне – Ханагаки молится, чтобы его разум вычеркнул из памяти то, как он потерял равновесие и едва не разбил нос об пол, - он, наконец, поднимается, опираясь на столешницу. Пару минут парень сверлит расфокусированным взглядом нежно-бежевую поверхность столешницы, ожидая, когда головокружение сойдёт на нет или хотя бы уменьшится. Худые дрожащие пальцы с коротко стриженными ногтями цепляются за ручку холодильника и дёргают, из-за чего его запястье болит. В холодильнике пусто. Абсолютно. Такемичи разочарованно стонет и легонько стукается головой о бок дверцы. Где еда? Он не выглядит так, словно много ест, так ведь должно же остаться хоть что-то? Но реальность неизменна: холодильник пуст и в его животе киты устроили симфонический концерт. От голода его начинает тошнить. И тут Такемичи понимает. Ему, блять, придётся выйти из дома. На улицу. И идти до магазина, покупать там продукты, а потом возвращаться назад. В памяти всплывает тусклое воспоминание – он, задумавшись о чём-то, бредёт по улице с пакетом, а потом выплывает из своих тягучих, размытых мыслей и не может понять, где он и как вообще туда попал. Телефона с собой не было, а район незнакомый. Такемичи тогда пришлось поднапрячься, чтобы вернуться домой. Не думать Ханагаки не может, и так долго концентрироваться на чём-то одном он тоже не способен. В памяти почему-то всплывают насмешливые золотые глаза и чужой тихий смех. Такемичи не может вспомнить больше, поэтому не понимает, кто это. Но прямо сейчас это волнует его меньше всего. Он хочет жрать. Но для этого придётся привести себя в более человеческий вид. Принять душ, одеться, расчесать волосы. Список дел чертовски внушительный и Такемичи уже чувствует усталость, хотя до сих пор стоит у открытого холодильника, подрагивая из-за холодного воздуха. Такемичи тяжело вздыхает, и уставшие синие глаза натыкаются на серебристый блистер с десятком таблеток. Двух в упаковке уже нет. Ханагаки трясущимися руками берёт блистер и негнущимися пальцами выдавливает таблетку на ладонь. Мальчик закидывает её в рот – на языке неприятно оседает горечь, и запивает водой из-под крана. Правда, сначала промахивается мимо рта и проливает немного воды на футболку. Он дрожит от холода и передёргивает плечами из-за неприятного чувства, когда мокрая и холодная ткань липнет к коже. Парень доползает до ванной комнаты, опираясь на стену. Он пытается отрегулировать температуру воды, но его холодные руки слишком чувствительны и не способны правильно оценить её. Сухая кожа горит, когда вода льётся на его руки, и быстро краснеет. Тонкие пальцы подцепляют ткань и тянут наверх. Его тело худое, с выпирающими костями и яркими шрамами. Такое уродство, Такемичи усмехается, глядя на своё отражение. Он чувствует отвращение к самому себе – слабый, сломанный и уставший. Никчёмный. Поверхность зеркала под ладонью холодная. Другой рукой он трогает осунувшееся лицо, грязные, сухие волосы. Отвратительный. Хорошо, что ни его родителей, ни его друзей нет рядом с ним, Такемичи может свободно выплеснуть периодически накапливающиеся эмоции только тогда, когда никто не влезает в его самобичевание – самозакапывание, всплывает в голове мимолётное воспоминание о чужом тихом, хриплом голосе. Всё же, кто это? Урчание немного успокоившегося живота снова отвлекает его от пустых размышлений. Мальчик забирается в ванну и садится в ней, беря в слабые руки лейку. Недостаточно горячая вода льётся ему на голову – конечности быстро затекают в таком положении, поэтому, пока он намыливает голову шампунем, лейка лежит на его острых коленках. Волосы приходится промывать несколько раз. Намыленной мочалкой он безжалостно натирает бледную кожу, не жалея даже шрамы, старые или новые – не важно. Полоски, разрывающие кожу, болят, а некоторые – самые свежие, даже кровоточат. Смотря на красные бусинки крови, собравшиеся на потревоженных ранах, Такемичи не чувствует ничего. Нет страха за свою жизнь или душу – боже, какая чушь, и нет печали. Такемичи просто слишком устал для этого дерьма. Глядя на мыльную воду, уходящую в слив, Ханагаки пытается удерживать себя в сознании. Он боится представить, сколько его родителям придётся заплатить за воду, если он опять выпадет. Такемичи не хочет думать о том, знают ли они о его состоянии. Знают или нет, это ничего не изменит для Такемичи. Он вытирается белым махровым полотенцем, а потом закутывается в него. Оно достаточно большое, чтобы он чувствовал себя удобно, завернувшись в него. Мальчик, покачиваясь из-за усталости, шлёпает босыми ногами по полу, пока идёт к своему шкафу. После душа он чувствует себя немного лучше и бодрее, но желания выходить из дома не прибавилось. Такемичи натягивает на ноги узкие джинсы с высокой талией и толстовку. Наверное, для выхода в магазин это неплохо. Он расчёсывает отросшие чёрные волосы и снова смотрит в зеркало. Да, он выглядит как человек, убрать бы только эти жуткие мешки под глазами и было бы вообще хорошо. И отъесться немного, чтобы лицо не таким осунувшимся было. Ещё бы глаза поживее, а то в такие посмотришь и только убежать захочешь. Парень поднимает уголки губ в жалком подобии на улыбку, но, чувствуя отвращение к получившейся картине, возвращает своему лицу безразличное выражение. Лучше уж так. Он натягивает носки, чтобы ступни не замёрзли – сейчас у него с холодом особые отношения, а потом напяливает ботинки. Ханагаки лень затягивать шнурки, но не хочется потерять ботинок на полпути, поэтому он завязывает симпатичные бантики. Такемичи засовывает банковскую карту в карман толстовки, закрывает дверь на ключ, задерживая взгляд на миленьком брелке в виде плюшевого котика, и оказывается на лютом морозе. Сейчас зима. А Такемичи в джинсах и толстовке. Он ёбанный дебил. До магазина идти минут десять, а возвращаться домой с пустыми руками, когда он только-только решился выйти, совсем не хочется. Блять, просто убейте его, пожалуйста. Разве можно быть более никчёмным, чем Такемичи? С тяжёлым вздохом Ханагаки начинает свой путь, дрожа от холода, быстро пробравшегося под одежду. Он смотрит под ноги, потому что у него нет сил наслаждаться видами, и нет желания споткнуться обо что-то и упасть. Такемичи наверняка ран хватит на две жизни вперёд и плевать, что в этой временной линии большую их часть он нанёс себе сам. До магазина он добирается достаточно быстро, подстёгиваемый холодом и урчанием живота. В магазине тепло – Ханагаки удовлетворённо улыбается, и небольшая улыбка на его лице искренняя, а потому совсем не пугает – он видит это в отражении на витрине. Интересно, исцеление будет ощущаться также? Словно с лютого мороза зашёл в свой родной дом, где тебя закутали в тёплое одеяло и напоили горячим чаем. Такемичи уже вряд ли узнает. Он выбирает не очень-то много. Свежие овощи и немного фруктов, упаковка риса и кусочек свиной шеи. Негусто, но для Такемичи с его аппетитом будет достаточно на неделю. Или больше, если всё будет совсем плохо. Когда миловидная кассирша заваливает его тысячью вопросов, Такемичи лишь неловко улыбается и отказывается от товара по акции, оформления скидочной карты и прочей бесполезной херни, и даёт согласие только на пакет. Кассирша попалась не только миловидная, но и понимающая, поэтому прервала поток вопросов, быстро и тихо выполняя свою работу, видимо, находясь под впечатлением от его уставшего вида и растерянности. Когда Такемичи расплачивается и забирает продукты, он думает о том, что из тёплого магазина ему нужно будет снова выходить на лютый мороз, и ему хочется плакать. Такемичи не помнит, когда он плакал последний раз. Он вообще многое не помнит – события размылись, стёрлись из памяти, и поначалу это пугало. Такемичи боялся быть таким пустым, боялся остаться никем, если забудет своих друзей, свою любимую девушку или родителей. Ханагаки не помнит имён своих родителей, не помнит лиц своих друзей, их голосов и историй. Остались лишь размытые образы, от которых только голова сильнее болит. И ему совсем не страшно. Больше нет. Такемичи не пугает боль или смерть, забвение, чья-то ненависть или любовь. Когда-то, когда его глаза горели огнём, а сердце трепетало в груди, - да. Но сейчас? Ханагаки хочет только закутаться в плед и снова уснуть. Он пытался спасти кого-то так долго и отчаянно, но никто не попытался спасти его. Сейчас он для своих друзей – пугающий незнакомец, отвратительный слабак. Не близкий друг или спаситель, а просто отброс общества, медленно загибающийся в четырёх стенах. Глаза мальчика слезятся от чувства, словно его сердце сжали холодные, жестокие ладони, но ни одна слеза не покатилась по разрумянившимся щекам. У него просто нет сил плакать. Прямо при выходе из магазина его обдаёт холодным ветром, и он ёжится, дрожит – беспомощный и слабый против безжалостного мороза. Возможно, ему стоило вернуться домой и одеться теплее, а может стоило закончить всё намного раньше – надавить лезвием сильнее, резануть глубже, просто не проснуться однажды. На улице темно и тихо, наверняка уже глубокая ночь. Даже машин практически нет. Фонари освещают пустынную улицу – одиноко, красиво и мрачно, такие же ощущения у Такемичи на душе. Красота не только в лице и мягких улыбках, не в стильной одежде и модных причёсках, – чужой голос мёдом льётся в уши, заставляя мурашки бежать по спине, - она в сломанной душе, стекающей кровью по запястьям, отринутых стремлениях и бесконечной пустоте, пожирающей сердце. Такемичи дрожит от смешанных чувств и холода. Он не может определиться с тем, что чувствовать к человеку, которого не может вспомнить – только неясные отголоски, разрывающие липкие, тягучие мысли мальчика. Он уже привычно игнорирует воспоминания. - Эй, парень. – Такемичи, удивлённо смотрит на незнакомца, вальяжной походкой подходящего к нему. У него чёрные волосы с осветлённой чёлкой, модная тёплая одежда, татуировки на тыльных сторонах ладоней – преступление и наказание, - и медово-карие глаза. Не золотые, – отстранённо замечает, глядя в скучающие глаза парня. – Но знакомые. - Вам что-то нужно? – Ханагаки неуверенно оглядывается в надежде, что этот человек обращается не к нему. Пожалуйста, его социальная батарейка на нуле. - Огоньку не найдётся? – голос у парня нахальный, игривый, но глаза скучающие. Неприятный тип. Чтобы он поскорее отвязался от него, Такемичи роется по карманам и с удивлением обнаруживает в одном из них зажигалку и упаковку сигарет. В памяти всплывает видение белого дыма, тянущегося к потолку – Такемичи курит, пустым взглядом сверля одну точку. Мальчик протягивает незнакомцу зажигалку и тот хмыкает довольно, зажимает сигарету между зубов и поджигает её. Когда Ханагаки уже собирается обойти его и продолжить путь домой, этот человек неожиданно протягивает ему зажженную сигарету. - Ты её таким жадным взглядом сверлишь. – парень усмехается. – Но у меня только одна. Давай на двоих? У меня в кармане есть пачка сигарет, - Такемичи поджимает губы, планируя отказаться, но этот парень не выглядит так, словно легко послушает его. Он вообще выглядит, как бандит – не в обиду, конечно, но это правда. Есть в нём что-то такое – преступное, за гранью добра и зла. Такемичи чувствует, что не выдержит спор с этим человеком. Ему холодно, он голоден и хочет спать. Лучше дать ему то, что он хочет, а потом спокойно уйти. - М… Да, спасибо… - тонкие дрожащие пальцы подцепляют сигарету и Такемичи затягивается. Видимо, он действительно курильщик со стажем – он не кашляет, когда дым попадает в организм и даже чувствует некоторое облегчение. Мальчик стряхивает пепел и возвращает человеку сигарету. Медово-карие глаза смотрят с любопытством, и Такемичи отчего-то чувствует приближающиеся неприятности. Пожалуйста, можно это закончится поскорее? - Шуджи Ханма. Это имя, эти глаза, этот человек заставляет что-то забытое глубоко в груди шевелиться, и Такемичи чувствует волнение. Он не хочет вспоминать, нутром чует, что от этого ему ещё хуже будет. - Ну, а ты? - Я… Такемичи. Такемичи Ханагаки. Такемичи снова затягивается, обжигая лёгкие дымом, глядя в бескрайнее звёздное небо. Ему слышится неясный шёпот в дрожании звёзд, в памяти снова всплывают золотые глаза, тихий голос, мёдом льющийся в уши и туманящий разум. Ханма, докуривая сигарету, которую стащил из слабых пальцев и остался незамеченным ушедшим в себя парнем, открыто разглядывает мальчика. Мелкий, больной и уставший. Глаза бездонно-синие, принадлежащие человеку, ад прошедшему вдоль и поперёк, - это так завораживает и интригует. Шуджи интересно. Он начинает понимать Кисаки и его одержимость этим человеком. А ещё он понял, почему Тетта был обеспокоен. Такемичи Ханагаки – разбитый сосуд, из которого все соки вытекли. Осталось лишь немного на донышке, чтобы не дать слабому ростку окончательно завянуть. Беспомощный и жалкий, несчастный до безумия. Когда-то яркий огонёк остался лишь тлеющими углями. А ещё он явно не в себе, раз уж вышел на улицу в таком виде. Зима же, а он в джинсах и толстовке, которых едва ли хватит, чтобы согреться. С тяжёлым вздохом, сорвавшимся белым дымом с губ, Шуджи выкидывает докуренную сигарету и стягивает с себя тёплое чёрное пальто. Он осторожно закутывает мальчика в свою одежду – синие глаза смотрят удивлённо. Когда эти глаза не так пусты, это даже красиво. Шуджи улыбается мальчику и бережно гладит по острым плечам. Такемичи чувствует себя немного странно, потому что что-то подсказывает ему – так не должно было быть. В чужой одежде тепло – Такемичи кутается сильнее, едва не мурлыкая от удовольствия. Шуджи Ханма посмеивается по-доброму и треплет чёрные волосы на прощание. - Что ж, до скорой встречи, Такемичи Ханагаки. - А? Но ваше пальто…! Голос хрипит, но он достаточный громкий и Ханма слышит его, но только смеётся в ответ и машет ладонью. Ему, кажется, совсем не холодно, а Такемичи, наконец-то, тепло. Чужой запах – вкусный одеколон парня и сигаретный дым, окутывает его и почему-то успокаивает. Такемичи улыбается вслед незнакомому мальчику, позаботившемуся о нём, и это выглядит красиво, просто потому, что он улыбается по-настоящему. Ханагаки спохватился, когда незнакомец уже собирался завернуть за здание. - Спасибо вам! – он жмурится, чувствуя небольшую неловкость за шум посреди ночи, но поблагодарить парня хочется. Шуджи Ханма оборачивается и улыбается уголками губ, а после скрывается за поворотом. Он остаётся на улице один, в чужом пальто и с пакетом продуктов. Внутри что-то шевелится – настороженное, напуганное, раненное, но Такемичи привычно игнорирует отголоски прошлого и направляется домой.