В окопах мы находим наших друзей (In The Trenches, We Find Our Friends)

      — Полковник Вирс, на минутку, — в напыщенном аристократическом акценте Оззеля звучал тон, от которого Вирсу захотелось грызть металл, но он остановился по дороге с мостика, чтобы встретиться лицом к лицу с адмиралом.               — Сэр?               — Мне дали понять, что ваши... средства передвижения мешают палубной команде в отсеке 22. Не могли бы вы что-нибудь с этим сделать? Мы не ваш личный транспортный корабль. Мы — имперский флот, полковник, и нам не нужен такой беспорядок.               Вирс уставился на него на мгновение — жесткие серые глаза сверкали от ярости, — и Оззель тонко улыбнулся.               — Это все, полковник.               Вирс отдал честь, не доверяя себе, чтобы сказать что-нибудь в ответ, и ушел с мостика. Он чуть не столкнулся с худощавым офицером, который спешил в противоположную сторону.               — Извините, сэр, прошу прощения, — раздался вежливый, четкий тон, и на мгновение затравленные карие глаза встретились с ним взглядом, а затем мужчина проследовал дальше, в то время как Вирс изо всех сил старался не выглядеть так, будто его вышвырнули с мостика. И это. Он был... но можно было только стремиться иметь хоть какое-то достоинство.               Вирса направили служить на «Палаче», флагмане «Эскадры Смерти» Дарта Вейдера, примерно год назад. Хотя это действительно являлось честью, но также было сопряжено с риском — Вейдер был требовательным лидером и не терпел неудач. Один адмирал уже встретил свою судьбу, что поставило Кендала Оззеля на это почетное (и опасное) место. По происхождению Оззель был из Ядра и обладал всеми вытекающими из этого деньгами, образованием и классовым снобизмом. Это также сделало работу на «Палаче» гораздо более трудной. Вейдер был суров к неудачам, но имел ясную цель и командовал с фронта.               Оззель в имперском флоте делал все неправильно. Он ставил себе в заслугу то, что делали его младшие офицеры, он перекладывал вину, которая по праву принадлежала ему, и стремился предпринимать только те действия, которые способствовали бы его карьере. Вирс был рад, что не являлся флотским, — он пристрелил бы Оззеля, и плевать на последствия.               Несмотря на это, ему приходилось мириться с присутствием того, поскольку, конечно же, флотские доставляли его и его товарищей-пехотинцев к любым боевым действиям, которые лорд Вейдер решал предпринять.               Вирс добрался до 22-го отсека и вошел в зону боевых действий. Несколько членов флотского экипажа и несколько его топтунов грязи собирались устроить стычку посреди ангара. Потрясенные техники и инженеры глазели со стороны, но никто, казалось, не собирался вмешиваться, а начальник ангара фактически ухмылялся, наблюдая за происходящим со стороны, скрестив руки.               — Отставить!!! — взревел Вирс, входя в ангар и прямо в гущу событий. Некоторые из мужчин сразу же прекратили, но Вирсу пришлось использовать свою собственную боевую подготовку, чтобы повалить некоторых наиболее упрямых бойцов на пол, прежде чем все успокоилось.               Он огляделся и подал знак нескольким штурмовикам, стоявшим по краям, подойти.               — Вы, понаблюдайте за этими людьми. Когда мы здесь закончим, вы сопроводите их всех на гауптвахту. Теперь, — он повернулся к пятнадцати мужчинам, участвовавшим в драке… 9 флотских и 6 его солдат, понял он. — Что означает, что вы все тут валяетесь, как кучка пьяных вуки, вместо того, чтобы иметь достоинство имперских офицеров?               Тишина. Его люди пристально смотрели на флотских офицеров, один из которых презрительно скривил губы.               — Вы! — Вирс указал на лейтенанта. — Что здесь произошло?               — Хорошо, сэр, мы пытались побудить ваших людей убрать в ангаре свой мусор, и они решили, что не заинтересованы в выполнении приказов.               Вирс подавил свой гнев из-за оскорбительного тона и вместо этого посмотрел на разъяренное лицо одного из своих сержантов.               — Ваша точка зрения, сержант Хэвелл?               — Сэр, мы пытались обезопасить шагоходы, как и было приказано, и нам помешали это сделать, сэр.               — Это так?               — Да, сэр, а затем несколько... слов... мы обменялись мнениями о природе армии и ее полезности, сэр, и вон тот лейтенант нанес удар.               — Ты, мразь со Среднего Кольца, как ты смеешь?..               — Я думаю, мы можем обойтись без излишних личных оскорблений, — мягко вмешался новый голос, и Вирс, обернувшись, увидел невысокого флотского капитана, которого он чуть не сшиб на мостике. Он держал в руке датапад и с холодным неодобрением смотрел на группу перед ним.               — Капитан, эти топтуны грязи не имеют права!..               — Хватит! — рявкнул капитан. — Так получилось, что прямо здесь, в своих руках я держу запись с камер безопасности о том, что произошло. Адмирал Оззель послал меня разобраться с этим. Старшина палубы!!               Мужчина неторопливо подошел и отдал честь: — Сэр?               — Почему вы допустили эту позорную стычку?              — Я не подозревал, что это было позорно, капитан... Я только что видел, как каких-то армейцев поставили на место.               — Вот как? Вы освобождены от должности в ожидании расследования вопроса о том, останетесь ли вы в Имперском флоте или нет. Солдат, проводите старшину в его каюту.               Вирс неохотно признал, что несколько впечатлен тем, как спокойно этот человек принял командование.               — И кем ты себя возомнил — какой-то аксиланский выскочка...               — Я бы не стал заканчивать это, старшина, у вас и так дела плохи. Уведите его отсюда, — солдат проводил старшину на выход.               — Сэр, — капитан повернулся к Вирсу и протянул ему датапад, — если вы хотите просмотреть, что произошло, я был бы признателен.         Когда Вирс коснулся датапада, капитан повернулся к ожидающей группе: — Я видел, как члены Императорского флота его величества вмешивались в действия армии, пытавшейся выполнять их приказы. Со стороны этих солдат не было никакой провокации, за исключением, по-видимому, нахождения в этом ангаре. Мы работаем вместе, джентльмены, и такое поведение было ужасным. Вы все арестованы за неподобающее поведение, и я лично внесу выговор во все ваши досье. Полковник Вирс может поступить со своими людьми так, как сочтет нужным.               Вирс приподнял бровь, глядя на мужчину. Он явно хорошо подготовился: — О, я согласен, капитан. Мои люди присоединятся к вашим на гауптвахте. Меня не волнует провокация — солдаты должны знать, что не могут вести себя так, словно участвуют в драке в кантине.               — Солдаты, давайте, — капитан махнул рукой, и людей вывели, флотские бросали на худощавого капитана неприязненные взгляды и что-то бормотали себе под нос.               Он повернулся к Вирсу: — Приношу свои извинения, сэр, за поведение флостких офицеров. Это было абсолютно неуместно.       — Вы новенький, — заметил Вирс, с интересом изучая его. Худощавый, компактного телосложения, коротко подстриженные каштановые волосы, проницательные карие глаза и скрытая усталость, которую он с огромным трудом подавлял.               — Да, сэр, относительно. Я прибыл на борт около 3 месяцев назад. Капитан Фирмус Пиетт, — он протянул руку, и Вирс медленно пожал ее.               — Я так понимаю, вы, капитан, еще не поняли, что Оззель... поощряет подобные вещи?               — О, я понял, сэр. Я вызвался спуститься и разобраться с этим.               Вирс вернул датапад и заметил: — Что ж, тогда это делает вас в некотором роде уникальным. Большая часть команды Оззеля понимает, как все… работает, когда дело доходит до споров между флотом и армией на борту этого корабля.               — Действительно, сэр, — капитан твердо встретил его взгляд. — Но мы все находимся в имперских вооруженных силах, и это, в конечном счете, приказ лорда Вейдера, не так ли?               — Совершенно верно, — ответил Вирс с легкой улыбкой. — Что ж, спасибо вам за помощь, капитан Пиетт, — я вам весьма признателен. Мне нужно приступить к работе по закреплению этих шагоходов.               — Благодарю вас, полковник, — Пиетт отдал честь, и Вирс задумчиво посмотрел ему вслед. В конце концов, у военного флота может быть хоть какая-то надежда.              ****               Пиетт прислонился к стене турболифта и провел рукой по лицу. После возвращения из ангарного отсека Оззель быстро сообщил ему, что он работает еще одну двойную смену. Адмиралу, казалось, доставляло удовольствие мучить его, и Пиетт все еще не приблизился к пониманию того, что он сделал, чтобы навлечь на себя гнев этого человека. Это мог быть просто снобизм уроженца Ядра из-за его аксиланского происхождения, но Пиетт все еще изо всех сил пытался поверить, что люди действительно могут быть настолько поверхностными. Ради криффа, он пробыл на борту всего три месяца!               Двери с шипением открылись, и он вышел в коридор. Оззель отослал его с датападами для одной из бригад технического обслуживания — черная работа, и Оззель с удовольствием давал ему «если вы не возражаете, капитан…»               Учитывая удаленность этого конкретного крыла — оно вообще не было частью командной башни, а находилось дальше в стреловидной конструкции Леди, — разумным способом их доставки был бы дройд, но Оззель знал, что это добавит, по крайней мере, еще час к его служебному времени, прежде чем Пиетт сможет вернуться в свою каюту и отключиться.               Капитан вздохнул и поправил китель, прежде чем зашагать по серому военному коридору. Он не мог сказать, что именно первым заставило сработать его инстинкты, но что-то было не так за мгновение до того, как большая рука обвилась вокруг его шеи и сбила с ног — датапады загремели по коридору.               Его руки взметнулись, чтобы схватить эту руку, когда мясистая ладонь зажала ему рот, и его, отчаянно сопротивляющегося, потащили дальше по явно пустынному коридору, но каблуки его сапог не находили опоры на полированном дюрастиловом полу. Пиетт смутно осознавал присутствие других фигур вокруг себя, прежде чем они ввалились в комнату, дверь за ними захлопнулась, а Пиетта швырнули на пол. Он перекатился, чтобы подняться на ноги, и тут же получил удар ногой в почку, отправивший его обратно на пол.               — Привет, капитан, — произнес голос, который он смутно узнал. — Нам были даны приказы напомнить вам, что флот — это ваша главная преданность.               Он прищурился в тусклом освещении, чтобы разглядеть неприятное лицо лейтенанта, который, как он думал,  был отправлен на гауптвахту ранее в тот же день. Хаттов сын. Это будет ужасно.               — Уверяю вас, капитан, нам всем это понравится.               Пиетт напрягся, ища выход из положения. Их было шестеро, все они были из группы людей, которых он отправил на гауптвахту. Он вырос, с раннего возраста учась драться на грубых улицах Аксилы, но с таким количеством противников его рост был против него.               И все же. Его мать не вырастила слабака. Когда они приблизились, он дернулся вверх так, что макушка его головы врезалась в челюсть лейтенанта, и мужчина удовлетворяюще вскрикнул от боли, прежде чем они все на него набросились.               После этого наступили одышка и мучительная растерянность. Он был вполне уверен, что и сам нанес несколько хороших ударов — он сражался так грязно, как это было возможно, но его шансы никогда не были велики, и вскоре ему стало трудно дышать и видеть из-за огромного синяка под глазом и треснувшей скулы. Он рухнул на пол, пытаясь вспомнить, как дышать, а затем шокирующая вспышка боли взорвалась в его вытянутой правой руке, когда в нее врезался каблук сапога. Он вскрикнул от этого, смутно осознавая, что поддались многочисленные кости.               — Надеюсь, вы получили сообщение, капитан, — прошипел чей-то голос, а затем, так же внезапно, как все и началось, он остался один в комнате.               Пиетт не был уверен, как долго пролежал на полу, делая неглубокие вдохи, пытаясь прийти в себя. Он был совершенно уверен, что его ребра были целы — действительно чудо, учитывая полученные удары, — хотя они были очень сильно ушиблены. Его лицо было горячим и распухшим, нос, без сомнения, тоже сломан, а его рука...               Он поднялся на колени и вынужден был снова остановиться, поскольку его зрение затуманилось, а перед глазами вспыхнули черные искры. Желудок скрутило, а затем его беспомощно вырвало на пол. Огромным усилием воли Пиетту удалось взять себя в руки и встать.               Как сможет он вернуться в свою каюту так, чтобы никто не заметил? Пиетт знал, что нельзя, чтобы это заметили. Он должен это скрыть... как-то. Медицинский дройд — понял он. Оглядев комнату в поисках консоли, он заметил ее и связался с ближайшим лазаретом, чтобы к нему прибыл медицинский дройд, заявив, что с ним произошел несчастный случай, когда он упал с лестницы.               Старейшее из известных жалких оправданий, — подумал Пиетт, но в таком виде он не мог никуда пойти. Когда дройд, наконец, прибыл, он спокойно принял его услуги. Дройд, подобный этому, мог сделать не так уж много, но, по крайней мере, бакта на его лице уменьшила опухоль и синяки достаточно, чтобы их можно было оправдать столкновением с дверью... или чем-то еще, — мрачно подумал капитан. Дройд дал ему что-то от боли, но мало что мог сделать для руки, кроме как ее перевязать. Пиетт отмахнулся и, прихрамывая, вышел в коридор в поисках своего кепи и брошенных датападов.               Коридоры все еще были подозрительно пустынны, и Пиетт был совершенно уверен, что Оззелю удалось очистить их именно для этого. И да, он был уверен, что этот приказ исходил от Оззеля. Тот не делал секрета из того, как сильно презирал происхождение Пиетта, из-за чего капитан гадал, почему его назначили в команду мостика. Очевидно, Оззель не хотел, чтобы он был там, так что, должно быть, это сделал кто-то другой. Но кто?               Он медленно направился обратно в свою каюту, делая все возможное, чтобы его не заметил проходящий мимо персонал, и, наконец, закрыл за собой дверь. На его маленьком столе на датападе высветилось сообщение, и он включил его, с трудом снимая китель.               О, чудесно. Оззель поставил его в первую смену. Конечно, он так и сделал.               Пиетт заварил себе чашку аксиланского чая с пряностями — уверенный, что его желудок не выдержит ничего больше, — и попытался заснуть, насколько это было возможно.               Он твердо решил, что они не победят.