Трудности любви

      "Хаос не способен любить. Он вообще не испытывает каких-либо эмоций, чувств", — гласила главная методичка, на которую чуть ли не молились все метафизики в Комиссии Времени. Только ни Гарольд Трафэл, ни учёные, ни остальные и подумать не могли, что чувства, эмоции и в частности любовь — это и есть сам Хаос. И да, он способен на всё, дай лишь повод.       Маленькая крупица, смешанная с различными материалами, не стремилась развиваться в нечто большее. Слишком тяжело, скучно и бессмысленно. Она не привыкла что-то создавать — привычней разрушать всё вокруг и саму себя. Но что-то извне мешало этому, тыкая иголками, заполняя странными жидкостями и дополняя новыми материалами, от которых веяло не привычной пустотой, а жизнью. Крупице Хаоса стало интересно, что же именно от неё ждали, что из неё хотели создать. Она кружила возле материи, пытаясь понять, как её разрушить или сделать частью себя. Но вечно отвлекали иглы, а ещё приглушённые звуки — вроде как, это принято называть криком и плачем.       Материя рядом развивалась, а крупица продолжала витать рядом, не зная, почему испытывала интерес. Пока её саму не увеличили совсем чуть-чуть, ещё и в грубой форме. Окружение вокруг стало чётче. Много жидкости, а не родная пустота и вакуум. Стекло. Размытые силуэты. А ещё Материя, в которой искрилась жизнь. Крупица не поняла, когда и в какой момент стала всё больше и больше обращать внимание на "соседа", почему он... имел какую-то важность для неё?       Тихий толчок. Робкий, очень неуверенный "бум" услышала крупица. Странный звук, странное ощущение от него. И при этом какой-то знакомый, близкий. Но Крупица не решалась приблизиться, хоть и хотела узнать, что именно это такое было. Этот "бум" учащался, слышался всегда, но он не раздражал, а наоборот успокаивал. Уже не хотелось саморазрушаться, вызывая очередные — да, это были они, — крики за стеклом. Хватало и того, что можно было просто наблюдать за "соседом".       Но в один миг — для Хаоса десять секунд и десять лет всегда лишь миг, — толчки стали затихать, а Материя рядом, что все больше и больше приобретала формы чего-то обыденного и простого, начала разрушаться.       "Эй! Не смей!" — на своем урчащем странном языке воскликнула Крупица, но не из-за недовольства, что кто-то взял с неё пример, а из-за чего-то очень непривычного, того, что прежде не испытывала, даже когда отделили от общей пустоты и воссоздали в виде крохотной песчинки. Она испытала страх и волнение.       Но сосед не обратил внимания. Не понял её зова. Потому и продолжил разрушаться. Но одно дело, если бы он был, как она, для которой подобные действия в порядке вещей. Для неё это норма, даже в какой-то степени обязанность. А вот для материи это что-то непривычное и неприятное.       "Больно..."       "Ну так не делай этого!" — возмутилась Крупица, витая рядом, но увы, вновь не услышали.       "Больно... Не хочу умирать..." — грустно завывал Сгусток Материи.       А Крупица впервые не понимала, что ей делать. Почему она вообще волновалась о том, что её никак не касалось? Почему остатки звёздной пыли внутри неё так странно суетились, не разрушаясь, а собираясь в единое скопище, напоминавшее причудливое созвездие из двух фигурок — точно таких же, что за стеклом? Для Крупицы всё это было в новинку.       "Мне страшно..." — плакал Сгусток Материи, вынуждая Крупицу отвлечься от вопросов и странных пульсаций внутри.       "Не бойся! Я все исправлю!" — проурчала Крупица и ринулась в глубь материи.       Все там было пронизано необычными сетями, непохожими на созвездия, имело внутри себя что-то органическое, что следовало бы разрушить для изучения и ещё дальнейшего уничтожения. Но Крупица отбросила свои старые и привычные желания. Сейчас её волновало другое. Она хотела другого. Спасти. Она металась по материи, стараясь найти источник боли. А "сосед" все выл и плакал, разрушаясь не только снаружи, но и внутри.       "Потерпи немного!" — взмолилась крупица хаоса.       Металась и металась, искала, натыкаясь на странные непонятные штуки, что сокращались от нестерпимой боли. Пока не нашла источник проблемы. Ядро — пусть и не похожее на то, что было у самой Крупицы и всего её начала. Слишком маленькое, явно слабое. И издающее тот самый "бум", только в разы быстрее. От этого звука уже не становилось спокойнее, наоборот, оно вызывало неприятную пульсацию внутри. Какое-то беспокойство.       "Уходи... Оставь меня..."       Но Крупица не ответила, пусть и могла уколоть так, как могла. Не до этого ей. Сейчас волновало ядро, которое вот-вот могло... разорваться, но не в том смысле, к какому привыкла она. В ином, очень неприятном. Приводящим к концу, которого Крупица никогда не была в состоянии добиться, но которого искренне боялась. Когда ты разрываешься, взрываешься в последний раз и превращаешься в пустоту, в которой теряешься и засыпаешь навсегда. Такого никому не пожелаешь. А для "соседа" она этого хотела меньше всех. Не понимала почему, но это было сильнее привычных желаний.       Ядро резко прекратило издавать "бум". Оно замерло.       "Нет... Погоди!"       Крупица билась о ядро, надеясь пропустить в него собственные искры, что всегда помогали вернуться в исходное состояние. Но не в случаи с Материей. Но, что не могло не вселять какое-то тепло, "сосед" ещё тихонько сопел. Да, больно, да, тяжко, но он ещё не угас, как множество нелепых сгустков до этого — они уничтожались сразу, как только оказывались подле Крупицы. Лишь один продержался долго, но крупица зависла в одном положении, испугалась другого "бума" и разорвалась, собравшись воедино лишь спустя время. На других было плевать, но не в этот раз. Почему-то один лишь взгляд изменил для Крупицы всё. Словно ощутила что-то близкое или же испытала что-то сильнее, чем тягу к разрушению.       "Не засыпай!" — вторила Крупица, уже не просто толкая, а разбиваясь, стачиваясь о ядро.       Была слишком мала, чтобы справиться. Хотела заурчать как можно громче, чтобы размытые фигурки, что стояли за стеклом, помогли им. Вряд ли их бы их услышали. Но, Крупица не сдавалась, не отходила от ядра, цеплялась за то, что она справится и разбудит... брата от возможного вечного сна. Ничего не менялось.       Пока очередная игла не пробила материю и не задела Крупицу.       "Чего вы там удумали?!" — возмутилась Крупица и вновь ударилась о ядро.       Бум. Бум-бум. Ядро тихо забилось вновь. А всё из-за того, что Крупица стала больше. Сильнее, а потому не надломилась, стараясь передать свои искорки, а пробилась внутрь, став с ядром единым целым. Сначала это напугало её, ведь она хотела лишь помочь, но звёздная пыль внутри неё засверкала ярче, заполняя своим теплом и сиянием всё вокруг.       "Зачем?.." — грустно спросил брат, не понимая, к чему Крупица отдала свою свободу.       "Потому что..."       Крупица сама не знала ответа. Сама не понимала, почему не покидала его. Но со слабыми толчками ядра, с его тихим успокаивающим "бум" и собственным разливающимся сиянием, осознала. Хаос умеет чувствовать. У Хаоса есть эмоции. Просто не для всех он готов раскрываться.       "Потому что я люблю тебя, братец... С самой нашей первой встречи..." — призналась Крупица, чувствуя, как, сливаясь окончательно с маленьким сердцем, она засыпала. Её уже не страшил вечный сон, пустота и тьма. Искры освещали ей всё вокруг, а участившийся из-за её присутствия "бум" звучал колыбельной. Она была уверена — всё сделано правильно, потому и была готова заснуть навсегда.       — Ну здравствуй, малыш... — "Какой нежный голос! Мне нравится!"       — Привет, сынок... — "Ой, такой рычащий... но приятный! Скажи что-нибудь ещё!"       Какие-то странные звуки, не голоса, послышались за стеклом, толщей жидкости и сосудом ядра, в котором Крупица... думала, что заснула. Но окончательно проснулась, а с ней и брат, когда вместе со странными звуками — играли на синтезаторе незатейливую мелодию — кто-то запел. Так легко, играючи.       — Пускай летят года, мы будем дружить всегда... И я доволен своей судьбой, ведь я всегда с тобой.       "Как мы с тобой..." — мягко пролепетал брат, вслушиваясь в слова песенки.       "Мы ведь братья! И я люблю тебя!" — заурчала Крупица Хаоса, но вышло это так сильно, что странная, выросшая за несколько месяцев конечность смешно дернулась.       — Он...       — Он пошевелился, — заговорил уже знакомый бархатный голос. — Потому что услышал тебя.       "Да! Мы слышим! И хотим ещё!" — радостно заголосили братья, жаль, что их всё равно никто не услышал, но, к счастью, мелодия зазвучала по-новой, а песню спели вновь.       И так день ото дня. Кто-то пел, кто-то рассказывал сказки, а кто читал что-то столь сложное и заумное, что слившиеся в единое целое Хаос и Материя вновь засыпали. А иногда они становились свидетелями чужих разговоров, которые невольно сами между собой обсуждали.       "Мне нравится папин вариант!" — сердечко с Крупицей забилось чаще.       "Мамин приятнее и мягче..." — недовольно буркнул недавний Сгусток Материи, что уже давно начал напоминать тех, кто за стеклом.       "Но Роланд же лучше!"       "Не знаю.."       — Если уж говорить откровенно, то и Фроуд Харгривз-Трафэл как-то странно звучит...       "Да нормально звучит!" — возмутился брат, негодуя ещё сильнее из-за смеха Крупицы.       Братья отвлеклись от спора, когда услышали сестру — с ними так часто здоровались и приговаривали, кто именно с ними говорил, что уже давно запомнили, кому какой голос принадлежал.       — А почему бы не назвать Фроуд Роланд Харгривз-Трафэл?       "Тогда я Роланд, а ты Фроуд!" — Как поссорились, так быстро и помирились.       А позже к звукам добавились цвета, чёткие формы. Уже не окружала жидкость, в которой было комфортно. Холодно, слишком ярко, что захотелось недовольно завопить! Но вдруг окутало мягкое щекотное тепло, стало приятно тесно. Чем-то очень сладко запахло.       — Мое маленькое рыжее солнышко... Здравствуй...       "Это мама?" — Крупица-Роланд восхищённо встрепенулся вместе с сердцем. — "Она красивая!"       — И я рада тебя видеть, — нежно пролепетала женщина, целуя братьев в маленький лоб. — Пять, ты только посмотри на него...       — Здравствуй, сынок.       "А это папа!" — радостно улыбнувшись и отцу, Материя-Фроуд решил, что смог сказать это, но издал какой-то иной смешной звук.       — Мы ждали тебя... Мы тебя очень-очень любим...       "Мы тоже любим вас!" — признались братья одним задорным смехом.

34 года спустя

      Троица завершила просмотр слишком сопливого романтического фильма, сюжет которого очень быстро стёрся, как минимум у одного из них, из памяти.       — Бредятина... — пробубнил Роланд, утирая заспанное лицо.       — Чего сразу бредятина? — возмутился тут же Клаус. Ему нравился фильм, пусть и был он местами глуповат и наивен. Прям как Роланд. — Ты что, не веришь в любовь с первого взгляда и "Жили долго и счастливо"?       — Не верю, поэтому и бредятина, — ответили сквозь тихий смех.       — Между прочим, я влюбился в вас сразу, как увидел!       — Мы были в одном теле, младенцем, и ты считал нас драгоценным племяшкой-тыковкой, — отозвался Фроуд, стараясь не улыбаться.       — Но влюбился же! — Клаус густо покраснел, вспоминая первое знакомство ещё тогда с одним карапузом, а не близнецами.       — В любом случае, всё это бре-дя-ти-на! А в твоём — это вообще другое.       С Роландом можно было спорить до бесконечности, — в отца ведь пошёл своим ворчанием, — но Фроуд ничего не говорил, лишь улыбался, глядя на брата. Потому что прекрасно знал, пусть тот и уверял, что не верит в подобный "бред", но в действительности именно Роланд был тем, кто полюбил каждого в семье с первого взгляда. Маленькой крупицей хаоса, что пожертвовала когда-то собой из-за огромной любви.       — Врунишка...​