От одного до бесконечности

Не знай Джисон, что они встречаются, решил бы, что Минхо его ненавидит. Потому что каждая секунда рядом с ним — полный отстой. Не для Джисона, разумеется — он-то до сих пор влюблён, вот придурок, — но это и не важно. Потому что совершенно очевидно, что Минхо не чувствует к нему… ничего? Джисон боится назвать то, что происходит между ними, даже ненавистью. Потому что ненависть — это хотя бы какое-то чувство (а ещё «от ненависти до любви один шаг», но прекрати думать, Джисон), и было бы несправедливо называть ненавистью пустоту. Несправедливо и по отношению к ненависти, и к пустоте, и к Джисону. И он бы давным-давно бросил Минхо (понятное дело). Но Минхо — это как сигареты. Хер ты их бросишь. И, тем более, бросить — только половина проблемы. Джисон знает об этом, наученный собственным горьким опытом. И про первое, и про второе. И про сигареты тоже, кстати. Первый раз они расстались полтора года назад, потому что оба задрались. Джисон очень хорошо помнит даже, когда именно, с точностью до дня недели, потому что истерику длиной в полтора месяца, ещё и повлечённую спровоцированным тобой же событием (вообще-то «событие» — слово чересчур громкое, и удовлетвориться можно было бы обычной горой справедливых обвинений в не очень лестной форме), честно говоря, хер забудешь. Джисон тогда чуть не заработал рак лёгких и диабет. И заработал бы, не напиши ему Минхо, что неплохо было бы встретиться. Они тогда, разумеется, трахнулись, и инцидент был исчерпан. Вроде как. Год всё было нормально. Нормально настолько, насколько может быть в отношениях, где один втрескался по уши, а другому нужны только секс и спокойствие. И секс далеко не всегда. Нормальные пары, встречаясь два с лишним года, съезжаются и начинают планировать совместное будущее. У Джисона были только свидания два раза в неделю и бесконечно непрочитанные сообщения. Он думал бы, что Минхо ему изменяет, не знай, что тот скорее вскрылся бы, чем повесил на себя ещё одну проблему, требующую внимания и времени. Он и за Джисона держался-то как-то своему и, кажется, только потому, что тот и не требовал почти ничего. Джисону достаточно было Минхо рядом, даже в смысле чисто символическом, и Минхо это устраивало. Не устраивало, правда, Джисона, но кто бы его спрашивал. Потом они вновь разошлись, и вновь не по вине Минхо. Точнее сказать, как раз по его вине, естественно, но не с его лёгкой руки. Джисон заявил тогда, что лучше сдохнет в одиночестве, чем позволит так себя унижать. Минхо посмотрел на него равнодушно и сказал, что номер останется прежним. Джисон показал ему средний палец, вынул симку и смыл в унитаз к чёртовой матери. Вернулся домой, поревел, напился, пьяным попытался переспать в клубе с кем-то, кто отдалённо напоминал Минхо глазами. Переспал, разочаровался, блеванул на постель и смылся. Протрезвел, поглазел лёжа на облезлый одинокий потолок и, матерясь собственному бессилию, нашёл Минхо в лайне. И вот, спустя полгода нихрена-не-изменилось бессмысленных отношений, Джисон сидит у Минхо в комнате, ждёт, пока тот откопает в холодильнике на кухне два порционных пудинга, магазинных и невкусных, и думает, что, вообще-то, пора бы заканчивать. Правда заканчивать. А не как в прошлый раз. Он дожидается хлопка, означающего, что пудинг найден — в холодильнике больше нет нужды — и чужого показавшегося в дверном проёме лица. Холодного и какого-то отстранённого — как всегда, впрочем, и Джисон удивился бы скорее, явись Минхо с улыбкой на всю морду. Он принимает пудинг и тычет в него ложкой, пока Минхо падает рядом. Диван визжит не очень добродушно. — Я тебе вообще нужен? — Джисон осторожно подносит ложку с пудингом кот рту и на Минхо не смотрит нарочно. — Как партнёр, а не секс-кукла. — А я тебе вообще нужен? — эхом отзывается Минхо, тоже принимаясь за пудинг. — Как партнёр, а не объект больной привязанности. — Люди называют это «любовью», — Джисон ядовито фыркает, глаза поднять так и не решаясь. — Нормальные, я имею в виду. Не психопаты. Минхо наверняка делает одно из своих «очевидно-уставших» выражений лица: — Человек влюблённый, узнай он, что я, к примеру, убил кого-нибудь, сдаст меня полиции. А ты поможешь спрятать труп. — Тогда у тебя очень странные понятия о том, что касается любви, — пудинг противный, резиновый и душащий, но Джисон ест, чтобы хоть как-то себя занять. — Не уверен, что ты ко мне хоть что-то вообще чувствуешь. Может, нам стоит разойтись? Типа… тихо-мирно. Я больше не позвоню. Правда. Вместо ответа Минхо шуршит упаковкой. Джисон ждёт терпеливо, уставившись куда-то вниз, на пыль под диваном, и пытается не зареветь как девчонка. — Не уходи, — тишина ломается. — Пожалуйста. Джисон от неожиданности давится пудингом и решается наконец поднять на Минхо глаза. Тот сидит, как всегда отстранённый, но лицо почему-то розовое и (Джисону кажется, наверное, и в пудинг что-то подмешали, и это галлюцинация) немного смущённое. Самую малость, почти незаметно — было бы незаметно, точнее, для любого, кто не выглядит всё долбанное время как восковая кукла. — Чего? — Джисон переспрашивает не потому, что слышно плохо. — Ты это мне? Он знает — сложно за почти три года не выучить, — как именно может пошутить сейчас Минхо, но тот почему-то не шутит. Просто кивает молча, и это уже какой-то идиотизм. — Моргни, если сейчас инопланетянин за моей спиной держит тебя на прицеле огромной пушки, — Джисон криво улыбается, ещё более криво пытается разрядить обстановку. — Или если тебя заменили на огромного робота. — Что я должен сделать для тебя? — Минхо в ответ даже не пытается сделать вид, что шутку понял. — Сделать что-то, чтобы ты не уходил. Это абсурд. Всё, что происходит — долбанный абсурд, и Джисону очень сложно поверить, что прямо сейчас он не в параллельной вселенной, не в другой реальности, что квартира Минхо — не огромная симуляция. Абсурд не только потому, что он не ожидал от Минхо чего-то такого, но ещё и потому, что «чел, мы вместе почти три года — ты издеваешься?». — Ты сам-то понимаешь, что несёшь? — он доедает пудинг и ставит пустую коробочку на пол у дивана. — Раньше не мог вспомнить о моём существовании? — Я всегда помнил о твоём существовании, — Минхо вновь сдержанно-равнодушен, но есть в нём что-то, что заставляет Джисона не испытывать раздражения. — То, что я не показываю, что чувствую, и то, что у меня нет времени на частые встречи, не означает, что мне насрать на тебя. Джисон вообще-то может предъявить ему кучу всего, может втоптать короткую оправдательную речь в грязь и расписать по дням, когда именно Минхо проёбывался и продолжает проёбываться. Вообще-то может — это верно, — только почему-то ничего не говорит. Сидит и смотрит вперёд, остерегаясь того, что происходит. Вопрос вырывается самостоятельно, явно не подверженный контролю со стороны мозга: — Хочешь сказать, ты не терпишь меня из необходимости ради регулярных интимных связей, а действительно чувствуешь что-то, что теоретически можно было бы назвать любовью? Равнодушным Минхо больше не выглядит. Теперь он скорее удивлён (и «удивлён», пожалуй, не передаёт даже половины всего царящего на чужом лице изумления): — Мы встречаемся почти три года. С чего бы мне чисто теоретически встречаться с кем-то, кого я не люблю? Цирк какой-то. — Не знаю даже, — Джисон ощущает себя одновременно и злым, и каким-то умиротворённым, пускай это и кажется оксюмороном. — Может, потому, что мы до сих пор, блять, живём по отдельности и встречаемся пару раз в неделю на потрахаться? — Но ты не предлагал съезжаться, — выражение лица Минхо непередаваемо совершенно. — Мне казалось, тебя всё устраивает. Джисон смотрит в пол и чувствует, как горят уши.