Свидание в выходной

— Здесь же изображён потрясающий в своём великолепии пример работы с оттенками. Вопреки распространившемуся не так давно мнению, существует намного больше смешений чёрного и белого, чем скупое «пятьдесят», а здесь даже не нужно сильно стараться, чтобы насчитать минимум сотню. И это не сводя глаз с одной только каменной стены! У неё, кстати говоря, довольно печальная история, которую рассказал в собственной автобиографии ныне покойный Самуэль де Шерр... — голос Транта мерным гулом заполняет пространство. Недостаточно громко, чтобы привлекать излишнее внимание, но достаточно, чтобы проходящие мимо люди шли чуть медленнее и вглядывались в картину чуть пристальнее. Жан снова прищурил глаза. По какой-то из причин у него за последние пятнадцать минут не вышло различить больше трёх оттенков, не то что сотни, про которые говорил Трант. Чёрные солдаты на фоне серой стены на фоне белого неба. — Если ты скажешь, что тут тридцать оттенков белого, то я развернусь и уйду отсюда, — всё ещё щурясь говорит Жан, крепко держа Транта под локоть. — Ни в коем случае! Здесь всего один оттенок и мне нечего про него сказать. Но если тебя интересует разница белых-  — Нет, — без малейшего сожаления прерывает Жан. Впрочем, быстро исправляясь. — Меня больше интересует, когда мы перейдём в следующий зал, и ты будешь жужжать про что-то более красочное. Это не там должны быть пейзажи из твоего Кёнингштена? — он указывает рукой на правый коридор. — Всё верно! Городские пейзажи за авторством местных художников различных стилевых направленностей, также включающих в себя художественную доработку фотографий, — лучезарно выдаёт Трант на одном дыхании.  Жан бормочет что-то одобряющее и с упорством перегруженного несметным количеством спонтанных фактов буксира медленно начинает продвигаться к упомянутому залу. В общем и целом, жаловаться ему было не на что. Именно Жан несколько дней назад предложил провести выходной в галерее, а Трант был тем, кто ни за что бы не отказался от такого предложения. Их ждал редкий размеренный вечер, не занятый раздумьями, чем накормить капризного девятилетнего ребёнка, недавно открывшего для себя комиксы с большими роботами и решившего, что соевый соус — это человеческая замена машинного масла.  Поставленный голос Транта, отточенный десятками публичных выступлений, лекций и радиоэфиров, включался и плавно перетекал от картины к картине, указывая на тонкие и незаметные мазки кистью и объясняя смысл неочевидных отсылок. В такие моменты Жан разрешал себе плыть по течению и просто слушать, изредка кивая и вставляя пару слов то здесь, то там. Было невозможно уследить и впитать каждое слово импровизированной лекции, но это было и не нужно, да и Трант не был дотошным преподавателем, спрашивающим за свой предмет.  — Ты бессовестный болтун. — Жан быстрым движением клюёт Транта губами в щёку, после чего переводит взгляд на масштабный фотоснимок на стене. Трант тихо хихикает, а улыбка на его лице становится только шире и, может быть, чуть игривее. Жан долгое время не любил проявлять публичную привязанность, и каждый раз, когда он всё-таки это делал, становился чем-то особенным. — Знаешь, что это за место? — Трант кивает на чёрно-белую фотографию крупного здания. Каменные колонны скрывают за собой вход, кучки молодых людей рассредоточились у подножия лестницы, а на фасаде вытесана надпись из острых квадратных букв на другом языке. И уже рукой художника красками ядовитых оттенков обведены окна здания и контуры людей, ставшие похожими на их ауры. — Должно быть чем-то знакомым, раз ты спрашиваешь. Много молодёжи, какая-то излишняя помпезность… Твой университет? — Не сомневался, что ты угадаешь. Да, именно он! В довольно оригинальном представлении, конечно же, но от этого ничуть не хуже. Довольно престижное место, выпускавшее и продолжающее выпускать высококвалифицированных специалистов гуманитарных и естественных наук. Множество программ обмена обучающимися, экспериментальные планы и способы усвоения знаний… Неплохо, правда? Жан не учился в престижном университете, а его экспериментальным способом усвоения знаний были попытки разобрать похмельный бубнёж преподавателя, вывалившегося в аудиторию на ватных ногах. Подобное в академии РГМ случалось не часто, но и никого не удивляло. Университет Транта наверняка был намного лучшим местом. — Слишком уж заморочено, как по мне, — фыркает в ответ Жан. — Что поделать, это издержки крупных организаций, — даже не возражает Трант. Он не тянет Жана дальше в глубь зала, оставаясь стоять у разрисованной фотографии. Может быть, думает Жан, она напоминает ему о чём-то из времён университетской жизни или просто о доме, который остался в сотнях миль за океаном Серости. При всём обилии тем для разговора Трант скорее бы рассказал о разновидностях сетки на крыльях жуков, чем о том, как он в пять лет по весне просидел два часа в кустах шиповника, чтобы проверить, сядет ли на него бабочка, приняв за цветок. Жан узнал это случайно и даже не помнил, какой вопрос к этому привёл, так что по сути это было счастливой случайностью, после которой стало понятно, что чтобы узнать что-то о Транте Хейдельстаме надо сначала переболтать Транта Хейдельстама. Сегодня Жан не хочет его перебалтывать. — Я пока пойду дальше. Подходи, когда закончишь. — Жан чуть сжимает чужую ладонь, прежде чем отойти, и слышит негромкое «Конечно», как знак того, что его всё-таки услышали. Он проходится по части зала, до которой они пока не успели дойти. Городская тематика постоянна и мало чем отличается в разных странах, как понимает Жан. Всё те же летние кафешки, заполненные людьми, пробки из мотокарет, повседневные сюжеты и случайные удачные кадры. Хотя, конечно, ему хватает внимательности, чтобы понимать, что нигде здесь нет и отголоска Ревашоля. Другие дома, другая одежда, другой язык.  И ни одно чёртово название картин не переведено. Жан с досадой цокает языком и оборачивается к своей личной энциклопедии-переводчику-словарю, только чтобы увидеть, что Трант всё-таки отвлёкся от высокохудожественно измазанной фотографии и теперь беседует с каким-то мужчиной. Пятицветный шарф на его шее намекал на то, что он либо художник, либо помешанный, но раз Трант всё ещё стоял на своём месте, первое было намного вероятнее второго. Такое уже случалось и не раз, так что Жан находит скамейку и засекает десять минут, то и дело поглядывая на беседующих. В какой-то момент он уже перестал удивляться бесчисленным знакомствам Транта. Будь то директор библиотеки с тайным баром, организатор концертов анодной музыки, писательница с километровым списком наград или столетний дедок из чайной лавки, который Абсолютно Точно Торгует Контрабандным Чаем — любая сфера жизни могла подвергнуться столкновению с Хейдельстамом и его неуёмным интересом. Это не всегда было плохо, в конце концов Жан был вынужден признать, что тот чай был самым вкусным в его жизни, но иногда знакомые Транта появились из ниоткуда слишком не к месту. Например, во время свидания. Например, во время свидания после трудной рабочей недели, когда даже дома они виделись только утром и вечером, и большая часть времени вместе была тем временем, когда оба беспробудно спали в попытке восстановиться хоть немного перед следующим таким же бешеным днём. Так что на седьмой минуте Жан Викмар решает, что с него достаточно, и поднимается со скамейки. По мере приближения он начинает улавливать обрывки разговора. Темноволосый, с вздёрнутым носом и до странного ярким шарфом мужчина утверждал, что организация концертного фестиваля в Гурди это благое дело для местных жителей, а знания и умения Транта необходимы для спокойного прохождения мероприятия. — Да брось! Ты действительно не хочешь поехать взглянуть на мой новый проект? Там столько возможностей и инвесторы готовы отвалить кучу денег на организацию и продвижение, лишь бы оно выстрелило, — в чужом голосе сквозит самоуверенность, а в глазах блестит тот самый отчаянный маниакальный огонёк.  — Последнее время я стараюсь избегать командировок, особенно длительных, — нехарактерно коротко отвечает Трант. Его сцепленные за спиной руки теребят манжетку пиджака. Это и то, что Трант только недавно вернулся из недельной поездки на фестиваль в Шестаплере, заставляет Жана напрячься. Трант часто юлит, избегает прямых ответов или ловко переводит разговор в другое русло, если тема этого ему неприятна, но он почти никогда не доходит до откровенной лжи. — А, твои жена и ребёнок. Они должны понять! Такой шанс выпадает не часто, если выпадает вообще, и — — И совершенно меня не интересует, — давит Трант нервную улыбку, которая должна сойти за вежливую. Собеседник собирается ответит что-то ещё, но Жан уже достаточно близко, чтобы прекратить быть немым слушателем.  — Хочешь выйти на улицу? — спрашивает он в лоб, намеренно игнорируя другого человека.  — Хорошее предложение, а, главное, своевременное, ведь только посмотри сколько времени, а нам ещё нужно добраться до Restaurant Le 32 до того, как уйдёт наша бронь, — Трант моментально отвлекается на него и слова несутся так быстро, что Жан улавливает всего пару из них, но их, благо, хватает для понимания.  Мужчина рядом закатывает глаза. — Мог сразу так и сказать. Надеюсь, ты и твой друг хорошо провели время на нашей выставке. Над предложением можешь больше не думать, я тебя освобождаю.  И если что-то и удерживает Жана от того, чтобы врезать самоуверенному ублюдку, так это вернувшаяся на лицо Транта искренняя улыбка.

***

— Не помню, чтобы мы где-то бронировали столик. — Я соврал. Жан медленно курит первую за день сигарету на соседней улочке от Национальной Выставочной Галереи Ревашоля. Трант стоит рядом с наветренной стороны, избегая табачного дыма.  — Но мы всё равно можем сходить поужинать. Я знаю хорошее место через несколько улиц отсюда. Помнится, тебе понравилась жареная на углях рыба в соусе. — Кто это был? — Жан не ведётся на новую дымовую шашку и спрашивает то, что гложет его уже полчаса. — Старый знакомый. Когда-то вместе работали. У него не так хорошо ладится с бизнесом, как он всех убеждает, и несколько раз он сильно прогорел и влез в долги перед инвесторами, к тому же попадался на некачественных условиях труда и дешёвых организационных закупках. В его предложении не было ничего, стоящего внимания и оправдывающего риски столь сомнительного сотрудничества. Жан делает последнюю затяжку и тушит бычок об урну и выкидывает туда же. — Хорошо, но это я понял и так. Кто это был для тебя? — Бывший коллега и однокурсник. Я рассматривал его только так, он же… Хотел не только этого. К счастью, ничего не вышло ни тогда, ни позже. Оказывается, он был тем, кто привёз все эти картины из Кёнингштена. Почему-то я даже на секунду не задумывался, что это может быть кто-то из моих знакомых, — улыбается Трант чуть печально.  — В следующий раз обратим больше внимания на список организаторов, — хмыкает Жан. — Пошли. Я не помню, где находится та рыбная лавка. — Только не называй это место так при хозяине заведения. — Ага. Прежде, чем Трант поведёт их обоих по петляющему маршруту из тающего снега, луж и слякоти от мотокарет, Жан берёт его — как обычно без перчатки и ужасно холодную — правую ладонь в свою и утаскивает к себе в карман. Трант усиленно не смотрит, но алеющие щёки выдают его с головой. После ужина неприятный инцидент оказывается окончательно стёрт из их памяти, а Жан узнаёт, что в надписи с фасада университета намного меньше смысла, чем он себе придумал.