Хёгакурэ: Сага о Морозе

2:07

      Ночью мир обычных людей замирает. Один за другим вокруг гаснут окна их домов, пустеют прогулочные улицы и торговые лавки. Одинокие фонари начинают освещать небольшие островки пространства, давая таким же одиноким путникам выбор: продолжать свой путь или свернуть с него? Правильного ответа они не найдут — да и не должны. Просто потому, что его нет. Да он и не нужен. Никто не скажет, правильно ты поступил или нет, пока не столкнёшься с последствиями. «Последствия, выборы, возможности…» Всё это слишком большая ответственность для тёмной ночной дымки, которая предпочитает нести хаос в мир шиноби. Когда вокруг царит тьма и в небе зажигаются мириады звёзд, когда к полуночи небо в одном месте светлеет, а бледное зарево постепенно разгорается, тогда, обогнув весь световой путь, появляется полная луна. Она восходит медленно, величаво — словно древняя Обитель загадок, Принцесса красоты и местная Муза, позволяющая всем тем, кто скрывает свой лик днём, быть настоящими. Конечно, искренность свойственна не только тьме, но лишь в ней в полную силу можно узреть свои слабости, ощутить одиночество и познать любовь. В ночи страхи теряют очертания, а желания обретают голос. С перекошенной крыши ветхого дома мутному взгляду открывается завораживающий вид на местное поселение. В воздухе витает яблочно‑сигаретный запах — сладковатый, чуть терпкий, с горьковатым оттенком. Белое облако дыма вздымается вверх, словно пытаясь оставить след в истории или доказать свою значимость. Но ему суждено лишь на мгновение задержаться в тёплом, почти летнем потоке ветра — и раствориться без следа. Толстый, почти чёрный пепел, больше похожий на сажу, падает на багровую черепицу и, ударяясь о неё, рассыпается на неуклюжие рыхлые комки. Он ложится неровными пятнами, будто мрачные отметины чьей‑то усталости. — Кхр… — колючая боль в лёгких и трахее, словно ток, расходится по всей груди, заставляя чувствовать дискомфорт. Горло неестественно сжимается, и тяжесть дыхания, которая присуща лишь удручающим жизненным моментам, почему‑то появляется сейчас — но ощущается иначе, острее, пронзительнее. Силой потушив окурок о крышу, Кита отправляет его в полёт указательным пальцем правой руки. — Это же невозможно курить… Что за дрянь они тут крутят? — риторический вопрос повисает в воздухе. Сигареты других деревень никогда не будут пользоваться у неё спросом — по множеству причин. — И вправду дрянные. Твои не такие вонючие, — в знакомом голосе появляются нотки сарказма, которые девушка с лёгкостью распознаёт, но не придаёт этому никакого значения ввиду своей усталости. — Когда живёшь с тобой, волей‑неволей научишься разбираться. — Пришёл поболтать со мной о сигаретах? Неожиданно с бледно‑розовых губ слетает короткий смешок, почти переходящий в полноценный смех. Но парнишка вовремя себя останавливает и, прочистив горло кашлем, наконец переходит к делу. — Нет, мы закончили. Пора возвращаться. — Славно, — Кита опирается руками о пыльную черепицу и в одно движение встаёт на затекшие и покалывающие ноги. Ножны беззвучно ударяются о бедро, и она недовольно спрашивает: — Где Хиро? — Ждёт, — беззаботно отвечает тот. Яркая вспышка огня — и через пару секунд троица стоит на приличном расстоянии от пылающего поселения. Пламя взмывает в небо, окрашивая облака в алый и оранжевый, а дым клубится, закрывая луну. У каждого из них в лёгких был пепел, а глаза слезились от дыма. Но у Киты вдобавок ещё и руки в «крови.»

***

5:10

      Наконец отступает ночь, сменяясь предрассветными сумерками. Из сереющей темноты постепенно проступают неясные очертания спящей Конохи — силуэты домов, деревьев, крыш, очерченные бледной дымкой. Небо на востоке светлеет и начинает розоветь, окрашивая облака в нежные персиковые и лиловые тона, пока вокруг ещё царит сонная тишина. Светлое пятно на горизонте с каждой секундой становится всё больше и больше. Лёгкий ветер шевелит листву, а утренняя прохлада стелется над землёй, окутывая улицы тонким туманом. Вся природа замирает, будто затаив дыхание, готовясь к чуду нового дня. Зал, где обычно проходили конференции или выдача миссий, в этот раз неожиданно уступил важнейшему месту во всём штабе — личному кабинету самого Господина Хокаге. Только здесь давались поручения особой важности, которые влияли на строй всей деревни Скрытого Листа. Рослый и хорошо сложенный мужчина с высокими скулами, густыми бровями и чёрными волосами, стриженными под горшок, прекрасно это понимал. И раз сам Господин Хокаге вызывал его в такую рань, наверное, стоило бы напрячься. Однако Майто Гай был не из тех, кто паникует заранее — если вообще паникует. В его глазах всегда горел огонь энтузиазма, а осанка оставалась прямой даже в самые неожиданные моменты. Три стука подряд, а после — разрешение войти. — Доброе утро, — хриплым голосом протянул мужчина, выдыхая струю серого дыма куда‑то вверх. Несмотря на довольно раннее время, в кабинете уже было прокурено, а потому Хокаге открыл створку окна, впуская свежий утренний воздух и разгоняя самодельный туман. Субботним утром Сарутоби выглядел, как ему и полагалось: слегка помятым, не выспавшимся, но одухотворённым. На его левой щеке красовалось коричневое пятно, а от глаз исходили три морщинистые полосы, свидетельствующие о годах мудрости и опыта. Небольшая, но ухоженная козлиная бородка белого цвета контрастировала с чёрными, хитрыми глазами и ромбовидной формой лица. В нём читалась спокойная сила — сила человека, видевшего многое. — Доброе, Господин Хокаге, — Майто Гай слегка поклонился, оказывая должное уважение, но после позволительного жеста выпрямился. Дзёнин уже и не помнил, когда видел Хирузена по выходным в такой обстановке. Подобные почести выпадали редко, и если он оказался здесь, значит, задание не пустяковое. — Присаживайся, — мужчина говорил более чем внятно, даже несмотря на то, что во рту его находилась курительная трубка. Дзёнин сел напротив Сарутоби в мягковатое красное кресло для гостей. Подобрав свои длинные ноги, Майто Гай сразу обратил внимание на свитки, лежавшие на массивном деревянном столе. Они были разного размера и возраста: одни — свежие, с яркими печатями, другие — пожелтевшие от времени, с потрёпанными краями. «Значит, миссия», — мелькнуло у того в голове, и он сразу же перевёл взгляд на Хокаге. — Я позвал тебя сюда не просто так, — размеренно парировал Хирузен, вновь поджигая табак. — Хотя ты и сам наверняка это понимаешь. Для твоей команды на этой неделе у меня будет особое поручение. Брюнет перевёл взгляд на подозрительно старый свиток, лежащий ближе всего к Хокаге. По прошлогоднему опыту копания в архивах он мог лишь предполагать, что хранят в себе эти бумаги, однако точного ответа не находил. Сарутоби показательно взял в руки пожелтевший временем свиток, обвитый красной лентой, а после одним плавным движением расстелил его на столе. Помимо выцветших иероглифов, на бумаге виднелись кровавые отпечатки больших пальцев — следы клятвы, скреплённой кровью. — Можешь прочесть, — Хокаге не спеша покуривал, пока Майто Гай вчитывался в текст. Прислонив правую ладонь к подбородку, дзёнин с сосредоточенным видом вникал в каждую строчку, стараясь ничего не упустить. Его брови слегка нахмурились, а взгляд стал острым, цепким. Спустя несколько минут тот отстранился. Сарутоби аккуратно вернул потрёпанный свиток в прежнюю форму и, завязав лентой, положил на прежнее место. — Немногие знают, что этот документ был подписан ещё Первым Хокаге сразу после войны и имеет большое влияние, — произнёс он. — Союз, длящийся не первое десятилетие, связывает нас больше, чем обычных соседей. Ниндзя и самураи из Деревни, Скрытой Во Льдах, — наши непосредственные друзья. А друзей стоит приглашать к себе в первую очередь, тем более на предстоящий экзамен Чунина. Мужчина выдержал небольшую паузу, доставая из‑за пазухи особый пригласительный свиток — тонкий, с золотой печатью и гербом Конохи. — Как добраться, знаешь? — Помню, как пройти до границы, — ответил Гай. — Всё верно, остальное знать не положено, — дзёнин кивнул. — Там будьте особенно осторожными. После трагедий охрану усилили в несколько раз. Дверь кабинета неожиданно распахнулась, и Гай, будучи не осведомлённым о чьём‑то визите, моментально перевёл взгляд на вошедшую женщину. — Доброе утро! — протараторила Хикари в длинных красных одеждах, закрывая за собой дверь. Белая коса практически волочилась по полу, а в руках она держала тэцубин Как только та увидела дзёнина, её круглые зелёные глаза сузились, а морщинистое лицо расплылось в добродушной улыбке. — Давно не виделись, Гай. Я‑то думала, ты придёшь попозже. Или это я запозднилась? — Хокаге ухмыльнулся. — Доброе утро, Госпожа Хикари! — вскочив с кресла, дзёнин сразу же отвесил поклон, а после позволительного жеста выпрямился и сел на место. — А я тут чай пришла попить, — она поставила посреди стола нагретый чайник, от которого шёл лёгкий пар с ароматом трав, а после сняла с правой руки иссиня‑чёрную перчатку. — Присоединишься, Гай? И, не дождавшись ответа, Хикари выудила пурпурные чашечки из‑под низа стола, а после стала разливать травяной отвар. Аромат мяты и лаванды наполнил комнату, смягчая дымный запах табака. — Хирузен говорил, ваша команда отправится в Кори, — произнесла она, протягивая Гайю чашку. — Не передашь моим письмецо?

***

13:13

Полдень в Конохе — час, когда деревня словно делает глубокий вдох после утренней суеты. Солнце стоит в зените, отбрасывая короткие тени, а воздух дрожит от жары. Улицы наполняются ароматами: дымком от грилей, соевого соуса, имбиря и, конечно, свеже приготовленного рамена. Звуки тоже меняются: вместо топота ног на тренировках и звона кунаев — оживлённые разговоры, смех, звон палочек о миски, крики торговцев и перебранка детей, играющих в «поймай шпиона». В мире шиноби обед — не просто приём пищи, а перегрузка: время обсудить миссии, спланировать тактику или просто расслабиться. Места для обеда разнообразны, начиная от лавок с изысками и заканчивая Раменом. Какаши и Асума зашли в небольшую чайную на окраине деревни — место тихое, но с отличной кухней, известное в кругу дзёнинов. — Наконец‑то перерыв, — Асума с облегчением опустился на подушку у низкого столика и снял жилет. — После этих отчётов по миссиям я готов съесть целого кабана. — Умерь аппетит. — усмехнулся Какаши, садясь напротив. Асума подмигнул подошедшей официантке. — Мне, как обычно: жареный угорь с рисом и зелёный чай. — А мне мисо‑суп, тушёную рыбу и салат из водорослей, пожалуйста— добавил Какаши. Когда блюда принесли, оба шиноби на мгновение замолкли, отдавая дань уважения еде — сложили руки и тихо произнесли: «Спасибо за пищу». Асума взял палочки и с удовольствием откусил кусочек угря: — Как всегда прекрасно. Повар здесь точно знает, как готовить, чтобы еда таяла во рту. Разговор о еде постепенно перешёл к делам: — Как ребята? Готовы к экзамену? — поинтересовался Какаши отправляя в рот полную ложку супа. — Ооо… Сидел я значит сегодня, курил на краю площадки, наблюдал за ними. Ино отрабатывала технику. И так сосредоточенно. И тут я подумал: «Она так стремиться быть лучшей, что иногда забывает дышать. Хочет доказать всем — и прежде всего себе — что она не просто красивая девочка из цветочной лавки. Она готова рваться вперёд, не жалея сил. Это восхищает… и пугает. Она учится слушать других, а не только говорить. Учится доверять команде, а не полагаться лишь на себя. Да, она всё ещё вспыхивает, как спичка, но теперь чаще думает, пред этим». — Асума делает несколько глотков ещё горячего чая. — Там же рядом Чоджи колотил манекен. Удары сильные, но уже неуклюжие, он устал. Я вдруг понял: «— Чоджи самый добрый человек, которого я знаю. Его сила — не только в техниках клана. Она — в его сердце. Он готов защитить любого, кто ему дорог, даже если это будет стоить всего. Да, он любит поесть. Да, иногда теряет концентрацию. Но когда дело касается защиты друзей, он становится неудержим. Чоджи учится верить в себя — и это самое важное. Я буду рядом, чтобы напомнить, какой он сильный, когда в этом усомнятся». — Асума сунул сигарету в рот. Тема подопечных была сама по себе эмоционально сложной, наверное для каждого дзенина. Чиркнула зажигалка и густой белый дым пританцовывая поплыл к выходу.  — Шикамару бездельничал, развалился на лужайке, может спал. « — Он самый умный из них, но так лениться использовать свой ум. Ему кажется, что всё слишком сложно, слишком хлопотно. Но я видел, как он просчитывает ситуации наперёд — быстрее, чем кто‑либо другой. Он боится ответственности? Боится, что не справиться? Понимаю. Но он уже справляется — каждый день, каждое задание.»  — Знаешь как это бывает? В пустую голову приходит мысль от которой нельзя отвертеться и тебе начинает казаться, что ты с ней живешь всю жизнь, вот настолько она логична.  «—Да, Они не идеальны. И никогда не будут идеальными. Но в этом их сила. Их недостатки делают их живыми, настоящими. Они спорят, препираются, иногда бесят друг друга — и меня. Но в бою действуют как механизм. Потому что они доверяют друг другу. Потому что они — команда».  Сердце Какаши пропустило удар. В груди возникло странное ощущение — будто кто‑то резко выдернул опору из‑под ног, а потом так же внезапно вернул её на место. Какаши почувствовал, как перехватило дыхание, а пальцы невольно сжались на ложке. — Я думаю да, они готовы. Я допущу их. А ты? — Посмотрим. —Какаши опустошил миску с супом и перешел к рыбе. Пока они доедали, официантка принесла счёт. Асума потянулся за кошельком, но Какаши опередил его: — Сегодня моя очередь. — Ну уж нет, — Асума положил монеты на стол. — Я пригласил. — Хорошо, — Какаши слегка улыбнулся. — Тогда в следующий раз плачу я. — Договорились. Они вышли из чайной, чувствуя приятную сытость и лёгкость в душе. — Куда теперь? — спросил Асума, затягиваясь второй сигаретой подряд. — Отчёт для Хокаге, потом тренировка с командой, — Какаши взглянул на небо. — Но сейчас… можно и немного прогуляться. — Отлично, — Асума хлопнул его по плечу. — пойдём, расскажешь, как дела у твоих. Они зашагали по улице, продолжая непринуждённую беседу, а чайная осталась позади.

***

20:18

Пустыня стала затихать с наступлением темноты. Дневная жара отступала, сменяясь пронзительной прохладой, а бескрайние песчаные дюны, ещё недавно пылающие под солнцем, теперь отливали тусклым серебром в свете луны. Над Суной раскинулось чёрное, бездонное небо, усыпанное звёздами — такими яркими и близкими, будто их можно было достать рукой. Огромная луна висела над горизонтом, огромная и жёлтая, как раскалённый диск. Её свет заливал деревню призрачным сиянием, превращая тени в причудливые силуэты. Песок под лунным светом мерцал. Суна ночью казалась совсем другой — не той суматошной, пыльной деревней, какой она была днём. Узкие улочки, днём заполненные торговцами и шиноби, опустели. Редкие фонари покачивались на ветру, отбрасывая дрожащие пятна света на каменные стены. Дома из песчаника, выстроенные вплотную друг к другу, напоминали застывшие скалы. Их плоские крыши хранили дневное тепло. На главной площади, где днём кипела торговля, теперь царило безмолвие. Песок, занесённый ветром, уже начал заполнять следы дневных прохожих. Воздух был чист и прозрачен. Каждый вдох наполнял лёгкие прохладой, оставляя на губах привкус соли и песка. Ветер, мягкий и вкрадчивый, играл с лохмотьями занавесок, шевелил сухие травы у стен домов. Где‑то в отдалении слышался приглушённый смех — группа молодых шиноби задержалась у чайного домика, не желая расходиться. Их голоса звучали непривычно звонко в ночной тишине, а потом вдруг стихли — кто‑то о чём‑то предупредил, и разговоры перешли на шёпот. У окна неподвижно стоял одинокий силуэт. Прямые, жёсткие на вид, топорщащиеся в разные стороны ярко-рыжие, почти красные волосы. Напряжённая осанка. Тонкие губы поджаты в прямую линию, а на лбу шрам в виде иероглифа. Он был ниже сверстников, худощав и жилист. Гаара не двигался. Только смотрел на луну, и песок вокруг его ног медленно струился, словно дышал. Эта была одна из тех редких ночей, когда Гаара всё же смог позволить себе на секунду прикрыть глаза. И когда он сделал это, произошло странное. Ему пришло видение. Настолько чёткое, что казалось реальным. Гаара бы не позволил себе заснуть, но всё, что он увидел и почувствовал за долю секунды, было как насмешка судьбы или окончательное помутнение рассудка. Гаара был не в Суне. Лиц не было, только два силуэта. И почему-то лишь один из них был ему знаком. В груди было странно чувство, это не было желанием обладать — это была ярость от того, что кто‑то другой получил то, что должно принадлежать ему. Секундное видение, и он был весь в поту. Рубашка прилипла к спине. Дыхание вырывалось прерывистыми хрипами, а сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. В ушах ещё звучали крики, и даже сквозь головную боль он видел две рыжие косы. Комната плыла перед глазами. Гаара сжал воротник одежды, пытаясь прийти в себя. «Мне показалось», — повторял он про себя, но тело не слушалось. Руки дрожали, лоб горел, а в горле пересохло так, будто он неделю бродил по пустыне без воды. Песок вокруг поднялся в воздух, кружась мелкими вихрями — он реагировал на эмоции хозяина. Гаара обхватил голову руками. Мысли путались, смешиваясь с отголосками видений и шёпотом Шукаку: «Они предали тебя. Они оба. Убей их — и больше никто не посмеет отвергнуть тебя». — Замолчи! — хрипло выкрикнул Гаара, но голос прозвучал слабо, почти жалко. Пол качнулся, и он упал на колени, упираясь руками в холодный камень. Песок струился между пальцами, успокаивая, но не мог заглушить боль внутри. «Почему мне вообще это привиделось? Кто она? Почему Канкуро?!» — мысли метались из стороны в сторону, как загнанные звери. Впервые за несколько лет Гаара поддался своей боли и заплакал.