Мой любимый враг

      Первый завтрак в последнем учебном году проходил для Гермионы под рассказ Гарри о том, как он собирается изменить тактику тренировок команды по квиддичу, яростные взгляды Рона, молчаливое осуждение Джинни и игнорирование взгляда Драко Малфоя, который она постоянно чувствовала на себе.       Она понимала, что сказала вчера в поезде много того, чего он от неё явно не ожидал услышать, и его это, скорее всего, удивило. Мягко говоря.       Она осознавала это, но окклюменция напрочь блокировала её чувство страха, смущения или стыда. Она просто думала, что если Малфой ответил бы ей чем-то обидным или язвительным, она бы просто врезала ему. Снова.       А теперь он прожигал её взглядом. Весь чёртов завтрак.       Гарри без конца рассказывал ей о новой тактике, и, когда в голове слегка загудело, она, наконец, взмолилась:       — Гарри, ты же знаешь, что я люблю тебя?! — спросила она, прервав парня и перехватив его руки, которыми он активно жестикулировал. — Но я ничего не понимаю в квиддиче и не вижу никакой разницы между твоей тактикой на шестом курсе и сейчас. И если ты продолжишь рассказ, мне кажется, что меня вполне может стошнить. Прости.       Гермиона умоляюще смотрела на Гарри и видела, что он слегка улыбнулся и кивнул, подтверждая, что говорить о квиддиче он больше не станет. Он говорил про него не потому, что хотел заинтересовать Гермиону, а чтобы просто не дать Рону снова наговорить ей гадостей. Гермиона благодарно улыбнулась другу.       — Конечно, от квиддича её тошнит, — фыркнул Рон. — а от Малфоя, значит, тебя не тошнит?       — Я даже отвечать не стану на это, Рон. — сказала Гермиона, ковыряя омлет.       Заткнись, Рон. Просто молчи. Почему ты не можешь молчать?       — Ну, естественно. Нашего чудесного Малфоя обижать нельзя. — Уизли скривил рожу и ещё больше покраснел.       — Рон, ты сам поднимаешь эту тему. Зачем ты сам говоришь о нём сейчас? — Грейнджер потерла висок свободной от ложки рукой. Он будто специально хотел разозлить её.       Голова начинала болеть.       — Может потому, что он таращится на тебя весь завтрак. — голос подала Джинни, сидящая по другую сторону от Гарри.       Последняя капля. Эта чёртова последняя капля.       — Да, блять, вы серьёзно? — Гермиона сказала это довольно громко, и со всех сторон на неё стали посматривать ученики. — И как я, по-вашему, должна контролировать, когда и куда он смотрит?! Это же просто смешно!       — Гермиона… — Гарри пытался её успокоить.       Но было слишком поздно. Она звонко бросила ложку в тарелку, и звук удара металла о фарфор разнёсся по Большому залу, отскакивая от стен. Зал примолк. Некоторые из преподавателей замерли, не донеся ложку или кубок до рта. А ей это и было нужно.       — Эй, Малфой! — она крикнула это, глядя на Рона, а потом подняла взгляд и наткнулась на серые глаза.       Он ухмыльнулся:       — Слушаю тебя, Грейнджер. — он ответил громко, так, что слышал весь зал, и при этом тоже поднялся на ноги. Как бы намекая, что достаточно хорошо воспитан, чтобы не говорить с дамой, сидя за столом.       Вот же вежливый засранец.       — А мог бы ты, Малфой, не смотреть на меня за завтраком, а то некоторых, сидящих за этим столом, смущает твой взгляд. Не подумай, я знаю, что неотразима и мне очень льстит твой взгляд, а вот Рональд, например, очень волнуется. Ему прямо кусок в рот не лезет! — она самодовольно посмотрела на ошарашенных Рона и Джинни, слегка ухмыляясь.       — Для тебя, Грейнджер, что угодно. — сказал он, издав при этом совершенно мерзкий смешок. — Хотя, Уизли, ты должен знать, что из-за тебя я лишаюсь огромного удовольствия.       Малфой демонстративно отвернулся, кинув последний взгляд на Грейнджер. Слизеринцы заржали, остальные перешёптывались. Гарри переводил взгляд со стола Слизерина на Гермиону, Рон кипел, Джинни покраснела.       — Так лучше, Рон, Джинни? — сказала Гермиона с раздражением. Они молчали.       Девушка перелезла через скамейку, на которой сидела, и пихнула в сумку учебник по нумерологии.       Гарри поймал её за руку и потянул назад.       — Гермиона, не уходи, ты не поела толком. — умоляющий взгляд друга в этот раз не помог.       — Спасибо, Гарри, но очевидно, что тут мне не слишком рады. — она вырвала свое запястье из захвата. — И как-то я уже нихрена не голодна. А вам приятного аппетита, мои дорогие друзья.       Она выделила слово «друзья» язвительной интонацией, и, схватив сумку, вылетела из Большого зала.       Чёртовы Уизли, Салазар их раздери, ну какого черта. Зачем, блять, каждый раз делать это? С какой целью?! Убедить её, что она не права? Просто позлить? Да к херам их. Достали!       Гермиона всё чаще ловила себя на том, что в её мыслях слишком много ругательств, но она редко давала им разрешение сорваться с губ. Хотя иногда это так сильно хотелось сделать. Порой, простых культурных и вежливых слов просто не хватает, у них будто не тот эффект. Недостаточно силы, чтобы донести эмоцию.       А она так устала себя сдерживать и контролировать, что иногда хотелось кричать во всё горло самые неприличные слова. Но она пока держалась. Орала только в своей голове.       Нахуй Рона! Нахуй Джинни! Нахуй их всех!       Гермиона резко остановилась, дойдя до кабинета трансфигурации. Она была одна в коридоре. Урок лишь через сорок минут, значит можно просто присесть и подумать. Они снова её разозлили. От этого начинала болеть голова, и сосредоточиться на чём-то, кроме боли, было слишком сложно.       Девушка запрыгнула на широкий каменный подоконник, прислонилась головой и спиной к прохладной стене, вытянув ноги.       «Для тебя, Грейнджер, что угодно.»       Да что ты за идиот, Малфой, лучше бы к чёрту меня послал, чем это. Уизли теперь вообще не успокоится. Сама виновата, дура. Устроила спектакль.       Она вздохнула и прикрыла глаза. И думала, думала, думала.       Пока в нос не ударил еле уловимый запах мяты, который становился сильнее.       Безошибочно.       Это был он.       — Опять ты, Малфой. Мог бы тактично оставить меня наедине с этим прекрасным пустым коридором, а не прерывать моё гордое одиночество во второй раз за два дня. — сказала Гермиона и чуть улыбнулась, не открывая глаз.       Он увидел её из другого конца коридора и знал, что она будет тут ждать начала урока. Одна. Она явно была зла, судя по тому, как быстро покинула Большой зал. Хотя её поза сейчас говорила, скорее, что она расслаблена. Но это точно было не так.       Он ступал медленно и тихо, хотел застать её врасплох. Но не вышло. Снова.       Как она, блять, делает это? Сидит с закрытыми глазами, но всё равно знает, что это я. Как?       И он не сдержал любопытство:       — Как ты поняла, что это я? И вчера в поезде?       Девушка открыла глаза и улыбнулась.       — Малфой, если скажу тебе, ты всё равно не поверишь. — она снова прислонила голову к камню и посмотрела куда-то вдаль.       Драко окинул её взглядом и отметил, что Грейнджер изменилась. Стала какой-то взрослой, более серьёзной. Более холодной, гордой, дерзкой. Этакая неприступная гриффиндорская принцесса. Длинные каштановые волосы, стройные ноги и эти её умные глаза.       Ох, принцесса, Малфой? Серьёзно?       Парень подошёл ближе и запрыгнул на подоконник недалеко от неё, выставил руки назад, опираясь на них, и поднял голову к потолку.       — Что у тебя за проблема, Грейнджер? Чего твои недоумки на тебя взъелись?       — Ты моя проблема, Малфой. В основном.        Драко хмыкнул.       — Защита моей чести выходит боком? — он знал, что это правда, но не был уверен, что она ответит правдиво.       Девушка глянула на него и улыбнулась:       — Вроде того. — она вновь отвела взгляд. — А ещё проблема в том, что некоторые мои друзья идиоты.       — Так ты это признаёшь? — Малфой улыбнулся.       И тут произошло то, чего он совсем не ожидал — она рассмеялась. Так легко и искренне, что парень улыбнулся ещё шире. Ведь она была так красива, когда смеялась.       — Да, — сквозь смех сказала Гермиона. — Пожалуй, признаю.       Её смех медленно угас. И она снова смотрела вдаль. Наблюдала, как туман окутывает лес и горы, как на горизонте полоса дождя укрывает деревья. Удивительно, как резко погода стала такой осенней. Обычно, сентябрь еще радует теплом, будто последние частички лета никак не желают уходить. Но сейчас, глядя в окно, было ясно лишь одно — частички лета решили не задерживаться и всецело отдали бразды правления осени.       Они сидели молча несколько минут. Гермиона вновь взяла себя в руки и вдруг вспомнила, что хотела спросить у Малфоя, знает ли он, что ждёт его в этом году.       — Малфой, — она позвала его, и он обернулся к ней, — МакГонагалл говорила с тобой?       Он нахмурил брови:       — Нет, а должна была?       — Значит, ещё поговорит. Со мной тоже не говорила. Значит, будет говорить сразу с обоими. — задумчиво произнесла Гермиона, снова глядя на улицу.       Она дразнила его. Специально не переходила к сути сразу. Чтобы немного помучить.       — Говорить о чём, Грейнджер?       Девушка слышала раздражение и волнение в его голосе, и улыбнулась, всё ещё изучая тучи, плывущие по небу.       — Мы старосты в этом году, сюрприз! — наигранно весело ответила девушка. — Так что, разговор скоро состоится. Сегодня, скорее всего.       Он молчал.       Какие, блять, старосты?! Грейнджер бредит. Никто в здравом уме не взял бы меня в старосты.       — Грейнджер, шутки у тебя дерьмовые.       — А у тебя дерьмовое представление о том, над чем я могла бы шутить. — гриффиндорка посмотрела на него и увидела в глазах недоверие вперемешку с недоумением. — Это не шутка, Малфой. Но, думаю, ты сможешь отказаться, если захочешь.       Оставшиеся пятнадцать минут они так и просидели в молчании.       Гриффиндорка и Слизеринец.       Магглорожденная и чистокровный.       Лёд и пламя.       Вдвоём на подоконнике. Сидят рядом уже полчаса и оба всё ещё живы.       Это прогресс. Это даже невозможное что-то. Но, если Грейнджер говорит правду, то сидеть вот так рядом нам предстоит часто. Более того, жить придётся буквально за стеной. Вот тебе этого только не хватало, Малфой. Может стоит отказаться, если это правда?       Из мыслей Драко вырвал топот ног и разговоры. По коридору спешили её дружки. Он подумал отойти от Грейнджер, но потом решил остаться на месте.       Может, она сама уйдет? Не будет же она сидеть с ним, когда подойдут её идиотские друзья!       Она не двигалась с места, просто смотрела на приближающихся учеников, потом отвернулась.       Вот так просто. Не убежала, не отодвинулась.       — Грейнджер, мне уйти и найти другой подоконник? Пока они ещё не подошли ближе и не обрушили на тебя всю гриффиндорскую ярость? — спросил он.       Она посмотрела на него с ухмылкой:       — Защищаешь меня, Малфой?       Он невольно улыбнулся и повторил её фразу:       — Ну, кто-то ведь должен?!       Она вздохнула. В этом одном её вздохе была какая-то вселенская усталость, будто на её плечах лежала бетонная плита, и ей не могло стать легче, что бы он не сделал.       — Честно, Малфой, поступай, как хочешь. Мне особой разницы нет. Они всё равно будут проклинать меня каждый день, когда узнают, что мы оба старосты. Хотя, они уже проклинают меня каждый день, так что без разницы — уйдёшь ты или останешься. — она пожала плечами и снова посмотрела куда-то за горизонт.       И он не ушёл. Они так и сидели на этом подоконнике вдвоём, когда подошли гриффиндорцы.       Малфой видел, как Уизли мечет молнии в него и в Грейнджер. Если бы взглядом можно было убить, то они с Гермионой уже были бы мертвы.       Блять, что ты за тупой урод, Уизли. Она же просто благородная гриффиндорка. Защищает меня — жалкого идиота. Посмотри на неё, она же так от тебя устала.       Рон открыл было рот, но девушка шустро спрыгнула с подоконника и подошла к нему. Она спокойно сказала:       — Если ты, Рональд, сейчас откроешь рот для какой-то очередной гадости, то я врежу тебе. Клянусь!       Уизли так и застыл с приоткрытым ртом, глядя на подругу с изумлением.       Она обернулась к Слизеринцу:       — Тебя тоже касается, Малфой! — она ткнула в него пальцем. — Не смейте начинать перепалку!       Драко поднял ладони вверх, как бы говоря, что сдаётся. Она могла ударить, он точно это знал, и ещё помнил, что бьёт Грейнджер больно, хоть она и девчонка. Да и влезать в спор с Уизли он не хотел, даже не из-за себя, а из-за неё. Ему вдруг стало за неё обидно и его даже злило, что её друзья кидаются на неё. Она же чёртова героиня. Неужели нельзя ей простить желание защищать идиотов, вроде него?       Он спрыгнул с подоконника и медленно двинулся в сторону кабинета:       — Только ради тебя, Грейнджер. — сказал он с усмешкой. — И ради благополучия моего носа.       Ох, Малфой, ну зачем?! Зачем ты это сказал?! И три, два, один…       — Да какого хера ты заладил, Малфой?! — заорал Рон, и Гермиона закатила глаза. — Ради тебя, Грейнджер! Что угодно для тебя, Грейнджер! Кого ты строишь из себя, хорёк?! Любезничаешь с ней! Ты называл её отвратительными словами, шесть лет издевался над ней. Называл грязнокровкой!       Гермиона чётко увидела тот момент, когда Малфой поморщился от слова «грязнокровка», будто оно причинило ему боль. Будто было чем-то неприятным. И это было не так, как раньше. В прошлые года от этого слова на его лице появлялось отвращение, а сейчас это было что-то совсем иное. Он сделал пару шагов к Рону. Его глаза сверкали, будто там, в глубине бури серых глаз вспыхивали молнии. Он был очень зол.       — Я помню, Уизли, что я делал и говорил, — прорычал Малфой. — И я жалею о каждом обидном слове и идиотском поступке по отношению к ней! И то, что я делаю, идиот, это простая человеческая благодарность. Я, может, и конченый урод, но я хорошо воспитанный конченый урод. Я без вас знаю, что Грейнджер не должна была защищать меня на суде, как и Поттер. Но они это сделали. Дали мне этот чертов шанс доказать, что ёбаная тёмная метка не определяет меня как личность! И, если бы я мог, я бы сказал Грейнджер не приходить на тот суд и не давать никаких шансов мне. Но дело уже сделано. И если вы, герои, считаете, что мне тут не место, что я должен был гнить в Азкабане, что я дерьмо — да, я это знаю и без вас. И поверь мне, Уизли, ты и наполовину не презираешь меня так, как я сам себя презираю. И для меня совсем непонятно, какого чёрта Грейнджер вообще со мной говорит после всего, что я делал раньше.       Малфой молчал секунд десять, и в коридоре была такая звенящая тишина, что, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.       Но Малфой снова заговорил. Спокойнее. Низким бархатным голосом, от которого кожа Гермионы покрылась мурашками.       — Я благодарен Грейнджер, что сейчас я не в Азкабане. И никаких оскорблений в её адрес я больше не скажу. Это меньшее, что я могу. И, если она попросит не смотреть в её сторону, заткнуться и не оскорблять её друзей, помочь ей чем-то — я сделаю это, потому что Малфои свои долги отдают. И потому что я её уважаю и искренне ею восхищаюсь. Я был глупым идиотом, которому вдолбили в голову столько дерьма, что и говорить мерзко, я был ребёнком, и мне казалось, что совершать дерьмовые поступки весело. Я не оправдываюсь, просто констатирую факт. — он сделал ещё один шаг в сторону Рона и Гермиона напряглась. — Но я вот чего не понимаю, Уизли, она же твоя подруга. Вы дружите сколько? Лет сто? Вы же, как ебучая большая дружная семья. Она наверняка спасала ваши задницы столько раз, что не сосчитать. Уверен, Поттер бы и до битвы не дожил, если бы не Грейнджер. Девчонка бросила всё и кинулась с вами в самую задницу той войны, её, блять, пытали Круциатусом, а ты кидаешься на неё как стервятник только потому, что она проявила это чёртово Гриффиндорское благородство. Она войну с вами прошла, блять, а ты, Уизли, плюёшь в неё ядом при любой возможности. Упрекаешь за то, что она просто поступает так, как ей кажется правильным. И ублюдок после этого я, да? Давай, скажи, что она не поддерживала каждую вашу ебучую дебильную идею все эти годы? Что вы не делали что-то, что ей не нравилось, а она всё равно шла за вами, не швыряя при этом вам в лицо оскорбления? А знаешь почему, Уизли? Потому что, очевидно, в отличие от тебя, она знает, что значит дружба и дорожит ею. А ты ведёшь себя как последнее дерьмо!       Рон молчал. Джинни смотрела куда-то в пол. Гарри оглядывал слизеринца так, будто увидел впервые.       Малфой смерил Уизли презрительным взглядом, потом глянул на Гермиону, которая застыла недалеко от Рона, и, толкнув рыжего плечом, зашагал к кабинету трансфигурации.       В коридоре снова повисла тишина. Затем послышался топот шагов. Ученики шли на урок.       МакГонагалл стояла недалеко от своего кабинета и смотрела в сторону слизеринца с интересом. Гермиона могла поклясться, что директриса слышала каждое слово Малфоя.       — Так, ребята, все в кабинет! — крикнула МакГонагалл. Ученики заторопились, а Гермиона только сейчас сумела выдохнуть.       Казалось, что она слушала эту речь Малфоя, не сделав ни единого вдоха. Всё внутри неё переворачивалось с каждым новым словом. Всё это было слишком откровенно и неожиданно. Как он вообще сумел произнести столько хороших слов об одном человеке? О человеке, которого ненавидел столько лет.       О ней.       А ты, Малфой, не перестаешь удивлять.       Она, наконец опомнившись, схватила с подоконника сумку и забежала в класс.