VII. Безмолвие
10 мая 2024 г., 21:00
— Знаете, что я до сих пор не понимаю, мсье, — без единого звука ставя миниатюрную фарфоровую чашку на столик, со вздохом начал Эдвард. — Удивительное, по сути своей, дело. Вишневские ведь были семьей состоятельной, я их знал: исчезни Катерина при жизни родителей, сделали бы всё, что возможно. А так получилось, что лишь сперва подняли всех на уши, наделали шума в СМИ, но само расследование так и не продолжили. К тому же, есть все основания думать, что Вишневские и сами не были так чисты в последние дни. Они всегда были на публике, на виду, но, вдруг, когда наследница окончила "Cross of Verity", уехали в Германию, и с того момента почти ничего о них неизвестно вплоть до рокового момента.
— Думаешь, — моментально наклонилась к центру, упирая локти в бедра, Жулия, — они сами ко всему причастны?
— Разве не это первая мысль, которая приходит на ум, милая моя?
Герман, принявший в попытках успокоить самого себя любимейшую позу, расслабленный вид да закрытые в безразличном внимании глаза, тихо усмехнулся в который раз. Уже битый час, после ознакомления с делом, собравшиеся продолжали беспощадно перемывать косточки всем, кто хоть немного был причастен к делу. Михаэль усердно, с явно волнением, переживая о том, как бы никто не упустил ни одной его важной мысли, старался объяснить всю важность решения этой большой загадки; Жулия с милой скорбью на лице вздыхала, представляя и озвучивая разные предположения о том, "что же пришлось пережить этой бедняжке"; Себастьян и Эдвард начали вспоминать старые знакомства и известные им детали дела.
Ничего бы, пожалуй, не изменилось, смешок так и остался бы незамеченным, если бы воздух вдруг не обжег лёгкие с невообразимой, до слёз на глазах, силой. Герман закашлялся с пронзительным свистом и хрипом, согнулся почти пополам. От резкого движения в глазах потемнело.
Михаэль замолчал, нахмурился, остальные – испуганно переглянулись. С Радищевым бывало нечто подобное, но никогда ещё такой обожженный кашель не возникал без причины.
— Герман, — осмелившаяся подсесть ближе Жулия осторожно, заботливо коснулась плеча мужчины, пытаясь заглянуть ему в лицо.
— Не прикасайся, — с хриплой болью крикнул Радищев, грубо толкнув её руку и так посмотрев, что та сразу вскочила на ноги и отскочила в сторону. Судя по тому, как девушка сжала собственную ладонь, короткое прикосновение к Саламандре сильно обожгло её.
Герман, точно повторяя действия, резко встал, чуть пошатнулся, но остался стоять. Он окинул всех присутствующих диким взглядом, какой у этого лживо спокойного человека редко можно было увидеть даже во время эйфории от особо удачной кровавой работёнки.
В его тёмно-янтарных, исчерченных красными пылающими трещинами глазах в одно мгновенье отражался и страх, и ненависть, и отчаяние, выказывая зачатки все же прорвавшейся истерики. Из-за плотно сжатых зубов кости на худых щеках выделялись через призрачную кожу, и без того болезненное лицо стало совсем жутким.
Несколько секунд он стоял молча, метая искорки взглядом, а после вдруг резко вздернул правую руку. Движение бессильной кисти напоминало такой жест, точно Радищев хотел бесцеремонно указать на "виновника", но пальцы не слушались его, едва лишь дернувшись в ответ на его попытки.
— Знаете что? — таким же, трясущимся, голосом рявкнул Радищев, не опуская руку. — Можете заниматься чем угодно, — он дёрнулся назад, прижал непослушную руку к телу железный хваткой, буквально впился пальцами в ткань, а в его глазах как будто промелькнул неуместный огонек разума, – но меня в это не втягивайте!
Герман сорвался с места, пролетел мимо испуганной Жулии, недоумевающего Себастьяна и напряженных Михаэля с Эдвардом, что хмуро переглянулись в этот момент. Однако стоило ему у самого выхода встретиться с глазами Авеля, всё это время почти беззвучно (лишь вставившего парочку фраз, совершенно уже забытых Германом) стоявшего в дверном проеме, и он замер, отшатнувшись назад, точно от испуга. О, черт, в любой другой момент Саламандра бы похвалил подопечного за эту невидимость – повадки шпиона тот сохранял даже в компании своих, и такая чуть подлая преданность делу было признаком высшего профессионализма в глазах Радищева. Но сейчас, в этот столь обезоруживающий момент, эльф был как никогда некстати! Герман почувствовал, как "сердце" не просто замерло – буквально подавилось, плюнуло ядовитой мокротой в лёгкие, прожгло всё вокруг, и лишь после соизволило остановиться. "Да уж, помнится, обычное сердце билось куда менее болезненно" – промелькнула в голове нервная мысль собственным гадким смешком.
Но вдруг, допустив оплошность в виде открытой паники длиною в целых пару секунд, Герман улыбнулся, всё ещё глядя Авелю в прищуренные глаза. Улыбнулся – рассмеялся и резко, как, впрочем, всегда, обернулся.
— Не понимаете меня, да? — воскликнул он с торжественно-нервной веселостью. — Тогда я любезно дам вам всем подсказку, — вновь Радищев вскинул руку, но в этот раз обвёл всех плавным, изысканным жестом. — Это дела завязано не только на двух убийствах с исчезновением, неужели вы настолько слепы? Ах, всё вы знаете, просто не осознаете! Руссо! О’Хара! Джерио! Краон! Эй, откуда такие кислые лица, неужели грустно? Я ведь могу продолжать! — Радищев склонил голову набок и окинул всех улыбающимся, заинтересованным взглядом. — Ах, ладно. Имен, пожалуй, нам хватит. Herr Scholz, уж как минимум Вы их знаете, раз такие бумаги и Ваших руках.
Герман заложил руки за спину и сделал шаг в сторону, выпрямился. Его речь звучала удивительно правдоподобно и, возможно, даже сам Радищев уже почти поверил, что главная причина его яркой реакции крылась именно в особых опасностях расследования.
— Я же приоткрою данную тайну для всех остальных. Эти имена принадлежат тем, кто поплатился жизнью за свое любопытство. Если бы говорили мы лишь о федеральных органах, то я бы не был удивлён, но речь ведь идет о не самых последних волшебниках. Ну разве никто не слышал? Да что же это такое, не стройте из себя последних идиотов! — Он хмыкнул, увидев тень задумчивой печали на лица Эдварда. Пожалуй, даже непоколебимая улыбка Себастьяна уже меньше сверкала. — И все эти убийства произошли менее, чем за год. Подумайте, если те, о ком мы говорим, смогли расправиться с шестерыми сильными носителями магии, двое из которых были элементалями, так что же вообще скрывается за этой могущественной неизвестностью? Так ли вы уверены в наших силах? — спросил он и, круто повернувшись к выходу, хлопнул в ладоши. — Прошу на досуге подумать об этом. А пока новая пища для размышлений слишком горяча, чтоб касаться её, оставьте меня.
Проходя под белой аркой, Радищев намеренно усмехнулся и прикрыл глаза. Больше встречаться с Авелем, пристальное внимание которого Гера всё ещё ощущал на себе, было нельзя. Второй раз подобный фокус он бы не повторил.
***
С уходом Германа по комнате мгновенно расползлось напряженное молчание. За годы работы с Радищевым все как будто привыкли к его скверному, совершенно непостигаемому характеру, но притом многие подобные вспышки все же сбивали. Он мог за секунду вспыхнуть даже в полной тишине и темноте – найти причину он был мастер. Да даже и не искал, а всё выходило само собой, по настроению огненной стихии. Однако в этот раз точно что-то было не так – это чувствовали все. И крылась причина в таком простом понятии как страх; никогда, никогда в этих потухших глазах нельзя было разглядеть сей примитивной эмоции "простых смертных". Радищев, казалось всем до сегодняшнего момента, вовсе не был способен испытывать что-то подобное. Он с больным восторгом бросался первым в самые опасные места, ловил сложнейшие, извращеннейшие дела, не брезговал пытками. Не важно, кто находился перед Радищевым, лицо его неизменно выражало надменный, бешено-спокойный интерес. Герман даже сам пару раз успел побывать в чужих лапах, но отделался лишь несколькими глубокими шрамами и после с насмешкой над бесконечным непрофессионализмом всех и каждого рассказывал о "забавных приключениях". И впервые за долгие пять лет тёмный янтарь пронзил бледно-ядовитый страх своими мелкими, гадкими вкраплениями и, как бы не пытался Радищев того скрыть, огромную промашку заметили все. — Может, ему и правда нужен отпуск?.. — неловко нарушил тишину Михаэль. Он поджал губы, с громким шелестом перелистнул несколько страниц. Шольц покачал головой, однако в глазах его блестела глубокая задумчивость. — Конечно, сомневаюсь, что Герман всерьез говорил про безопасность он не тот человек, который будет об этом беспокоиться. И не тот человек, которому вообще можно было бы про это говорить. При этом он, однако, прав. Тот факт, что за двадцать лет никому не удавалось разобраться со всей этой запутанной историей, а многие даже погибли, о чем-то да говорит… Напряжение уже почти физически ощущалось в воздухе. Казалось, оно постепенно, вместе с едва пробивающимся из-под линий жалюзи "потусторонним", живым солнцем, прилипало к одежде, ложилось на плечи и постепенно начинало давить. Давить, как повисающая на время коротких пауз в слабом монологе Михаэля тишина. Шольц старался не замечать того смятения и редкого, пусть и не очень удачно скрытого недовольства некоторых присутствующих, но чувствовал, что в этот раз даже все эти верные подопечные сомневаются в правильности идеи. — Вот только хочу напомнить: у нас нет как такового выбора. Вы представляете наше нынешнее положение. Разобраться с этим – значит обеспечить себе безопасность, гарантии неприкосновенности, которые нам так нужны в нынешних реалиях. Только показать, что за этим всем не стояли элементали… Скорее всего мы пытаемся найти уже давно разложившийся труп, но наши цели не вернуть Вишневскую, а предотвратить новые жертвы: в недавнем мюнхенском инциденте совпадений с этой историей оказалось слишком много, уже просто невозможно верить, что здесь простые случайности. Кто, что бы это ни было, оно постепенно набирает силу. Теперь даже страшно представить, что может ждать нас дальше. — Но ведь, — неуверенно вновь подала голос Жулия, — Шешковский был членом "Ein Rudel", значит, они напрямую стоят за… — А тот, кто был с Шешковским – нет, — резким и острым голосом отрезал всё ещё стоящий в дверях эльф. — А был с ним кто? Правильно, Август, — Михаэль моментально нахмурился. Одно только упоминание этого имени последние пару месяцев вызывало какую-то неприятную ноющую боль в районе зубов и груди. — Август – вот, кто действительно работал там, а этот – так, прикрытие. Не сговариваясь, все разом взглянули на Шольца. Кто-то из искреннего сочувствия, кто-то, более ядовитый, просто не хотел упускать шанса поразглядывать отца, которому вновь напомнили о сыне-предателе. Михаэль ничего не ответил, лишь небрежно сунул папку подмышку и пожал плечами, точно речь шла о погоде или чьем-то никому не интересном отпуске. Ави, будучи не в лучшем расположении духа, и потому не имея больше никакого желания мучить ни Шольца, ни всех остальных, только махнул рукой и развернулся к выходу. — Ну, что ж, в любом случае пока предлагаю оставить это. Всё понимаю, но последние дни были слишком насыщенными, чтоб без раздумий начинать что-то новое. К тому же, зачем решать что-то без капитана. Все знали, что Герман был удостоен этого звания далеко не за одни выдающиеся способности. Но никто не знал, за что же именно: на сам деле это было негласное решение. Каждый из них мог точно сказать только одно: Герман просто был всегда, был, и с этим моментально мирились под действием какой-то незаметной магии. Кто-то уходил, – исчезали или умирали, зачастую; едва ли можно было вспомнить, чтоб кто-то покинул "G" по желанию, – кто-то приходил, и неизменно каждого встречали два настолько разных, но всегда вместе, человека – Шольц и Саламандра. Да, Герман просто был, к нему привыкли, как со временем привыкают к новому шраму, У него была удивительная способность привлекать к себе всё внимание, и потому в Gruppe G никогда не было конфликтов между участниками – в любой ситуации жаловались исключительно на Радищева. А он улыбался да отпускал какую-нибудь глупую шутку – знал, что всё равно ему ничего не будет. Словом, в какой-то мере отряд держался на общей неприязни и притом безграничном уважении к Герману. — Хорошо, ты прав, — Шольц странно кивнул, как будто просто вжал голову в плечи, — в таком случае вернемся к этому разговору через парочку дней, они у нас найдутся. Все свободны. Только этого все и ждали – даже не пытались скрыть своего облегчения, спешно покидая комнату. Многочисленные, рутинные и пошло-пресные случаи за последний месяц настолько участились, что даже этим давно уже полуобезумевшим маньякам приелась такая грязно-серая, жестокая повседневность. — Михаэль, — единственным, кто, на удивление, остался в комнате, был Авель. — Завтра я еду в Кобленц, так уж совпало, получу доступ к Федеральному архиву. Есть ли какие-то данные, которые нам необходимы в кратчайшие сроки? Шольц, протяжно моргнув, лишь растеряно усмехнулся. — Ты ведь сам предложил отдохнуть, незачем заводить речь о делах. Ави пожал плечами. На несколько долгих секунд снова повисло молчание. — Осторожнее с Германом, Михаэль, — Авель провел рукой по волосам, но упругие кудри сразу же встали обратно торчком, — если он выйдет из-под контроля, неважно, своего собственного или нашего, мало никому не покажется. А он явно на приделе. Ты заставил его покромсать за последние месяцы около парочки сотен человек. Даже самый отбитый садист едва ли выдержит такое. Знаешь, что будет? Блондин тихонько присвистнул и прищурился, будто увидел нечто за спиной Шольца, однако на вопросительный взгляд обернувшегося и ничего не увидевшего позади начальника, лишь глуповато улыбнулся…***
Тихий серо-коричневый дым клубами поднимался, быстро таял на фоне ясного неба. Герман вздохнул, в очередной раз глотая горькую отраву с мерзким наслаждением. Было нечто особенное в этих болезненных, напоминающих те же ожоги, ощущениях в гортани и рту, без чего небо уже не казалось таким тёплым и счастливым… Он резко дёрнул рукой вверх, готовясь стиснуть железной хваткой неизвестный источник опасности, но вовремя осек себя, увидев над головой улыбающиеся, пусть и по-прежнему встревоженные глаза Михаэля. — Подкрадываться и нападать со спины – подло, — буркнула Радищев, с хрипом вдыхая в очередной раз дым. — Я лишь похлопал тебя по плечу. Обычно так поддерживают тех, кто неважно себя чувствует. Неужели ты не слышал шагов? — растеряно отозвался Шольц. Герман не ответил. Признаться в том, что позволил себе ослабить бдительность, пусть на секунду, пусть на мирной улице людного живого Берлина, для него было слишком стыдно. Тишина между ними стояла ещё несколько минут. Герман говорить явно не спешил, лишь мял пальцами сигарету да прикусывал в страшном напряжении кончик языка между затяжками. От Михаэля же так и струилась неловкость, точно от виноватого ребёнка. И они молчали, вслушиваясь в гул толпы, смешанный стук обуви, громкое рычание, шипение автомобилей. — Хороший день, — вздохнул Михаэль. Герман фыркнул то ли язвительно, то ли просто подавившись дымом от неожиданности. День, впрочем, правда был отменным: солнце грело во всю, на небе ни одного облачка, и только лёгкий, городской, с отдышкой бензина ветерок разбавлял тёплый воздух. — Просто замечательный, Herr Scholz, — хихикнул Радищев. Он повернулся, дабы насладиться ещё большей неловкость на лице Михаэля, однако тень смущение неожиданно исчезла. Тот смотрел внимательно, серьёзно, разве что чуть печально. Теперь сжаться захотелось Герману. — Герман, милый мой мальчик. Ты знаешь, ради чего мы делаем это? Ради свободного существования таких, как ты, Жулия и я, таких, как Авель, как Себастьян, Эдвард – словом, для тех, кого неоправданно боятся, нарекают монстрами. Ты был нужен нам всегда, и в этот раз не исключение, а, даже, наоборот… — Теперь уже Радищев даже не подумал сбросить руку, что Шольц положил ему на плечо по своей извечной отцовской привычке. — Я сделаю всё, что в моих силах, и более, — наконец сдался Саламандра. Герман гадко (одним словом, в своей любимой манере) улыбнулся, лёгким жестом поправил воротник рубашки, кивнул Шольцу, скинул-таки его руку со своего плеча, и направился вперёд, к стоянке. Он шел так же, как и обычно: уверено, быстро, но с удивительной, напоминающей что-то женское, грацией. И выглядел со спины так же привычно: напряжено-ровная осанка, спрятанные в карманы руки, отчего худые локти торчали в стороны. Тогда Шольц с ужасом подумал, насколько же сильно столь изящное внешне существо оказалось отравлено скверным характером. И лишь на языке горько-кислым сигаретным дымом осталась у Германа недосказанная часть фразы, никогда раньше не виданная ему, преданному Михаэлю и Gruppe G до мозга костей. "Я сделаю всё, что в моих силах, и более……Для того, чтобы вы никогда не узнали правду".
