Герман Радищев. Искупление не предусмотрено.

      В машине стояла такая гробовая тишина, что можно было расслышать незаметный ранее звук мотора. Золотая подсветка создавала дорогой полумрак в салоне, медовой каймой очерчивая неподвижные, натянутые фигуры: высокого сухого мужчины и двух женщин. В бокалах, осторожно вставленных в подставки на подоконниках, поблескивала бордовая жидкость.       Сидящая одна напротив двух взрослых Катя, опустив глаза, боялась подать голос, но и тишина эта давила на неё убивающей тяжестью. Она, скрестив руки на груди, непрерывно теребила пышные рукава своего выпускного белого платья, царапала сетчатую ткань волана, то и дело сперва с нервной силой одергивала, а потом судорожно тянула его наверх, с испугом пряча высунувшуюся лямку белья. Ещё полчаса назад Алиса схватила бы её руку, начала б в своей детско-заботливой манере поглаживать прохладные, грубые от струн подушечки пальцев…       Но Алисы не было – совсем другая компания: безмолвный водитель, мать с отцом, расстояние между сидениями лимузина и тихое потрескивание мотора в наполняющие лёгкие тяжестью тишине.       Свой выпускной Катя уже почти не помнила, хоть и прошло меньше часа. Кажется, под конец кто-то обратил внимание на то, какой волшебный закат отражался в витражных окнах Главного Зала Академии, а ведь солнце только-только окончательно покинуло Лондон, когда они проезжали мост. Вишневская неслышно хмыкнула: подумала, что, даже будучи на самом торжестве, уже его не помнила.       Выпускные вечера в "Cross of Verity" ждали все воспитанники, представляя такое событие одним из торжественнейших и важнейших за всю их жизнь. Екатерина Вишневская исключением, конечно, не была. Ещё с самого начала последнего года она принялась суетиться с подбором наряда, поиском партнёра и всеми прочими приятными приготовлениями. Партнёр нашелся практически сразу – Катя, пусть и не была неотразима внешне, но своей добротой, отзывчивостью и умом быстро завоевала расположение многих. С гостем, которого позволяли выпускнику пригласить отдельно, тоже не могло возникнуть вопросов, так что младшенькая, Алиса, во всех делах крутилась с подругой, дабы быть в курсе. Оставалось дело только за нарядом. Да за огромным разочарованием за три дня перед долгожданным торжеством.       Катя проплыла по залу, как призрак, такая же белая, как её платье, едва ли перемолвилась с кем-то несколькими словами. Заветная книжечка, машинально исполненные танцы, прошедшая мимо ушей торжественная речь педагогов – вот и всё, что досталось той, которая могла справедливо назваться лучшим выпускником этого, да и многих последних лет.       Катя знала, что все сейчас отправятся дальше, в банкетный зал. После их ждал особняк – подарок одному из выпускников, куда он любезно пригласил отметить такое событие уже после официальной части. Ей же было позволено только появиться в зале Академии, пройти выпускную традицию, а после – исчезнуть. Исчезнуть… Возможно, произнося это слово, Аристерия случайно, в эмоциях, предала ему слишком буквальное значение… Впрочем, даже в этот напряженный момент никто ещё не думал, как всё обернется.       — Нет, ну, я просто не могу поверить! — вонзился в тишину и горло Кати громкий, наполненный театральным страданием возглас старшей Вишневской.       Екатерина так вжала со страху голову в плечи, что почувствовал резкую сильную боль, сама чуть не вскрикнув. Привыкшая молчать и покорно слушать мать, она всё ещё не решалась поднять глаза, да даже и не думала о том, что чисто физически способна на это.       Отзвенел пронзительный голос, даже эхо напряжение уже почти затихло, а Аристерия больше ничего не говорила. Катерина чувствовала её взгляд, чувствовала эти вытягивающий, морозящие душу светло-серые глаза. Она знала: мать выжидает, следит, чтоб, заметив хоть один чуть расслабленный мускул, нанести очередной сжимающий сердце удар. Неизбежно.       — Екатерина, я у тебя спрашиваю, так будь любезна, как мы с отцом тебя воспитали, ответь на столь интересующий меня вопрос! — наконец спустила курок Аристерия.       — Я очень сожалею, что подвела Вас, мама, — мёртвым голосом повторила на заученную фразу, невольно горбясь ещё сильнее. Знала, что мать явно будет не в восторге от такого ответа, но просто не могла сказать ничего более.       — Ах, ты сожалеешь? — в голосе женщины было столько актерства, въевшегося за годы жизни в театре, что садистская, мерзкая, издевательская улыбка главы семейства сменилась на снисходительное, вежливое отвращение. Катя видела, как его буквально передёрнуло.       — Стери, милая, я ведь всегда говорил, что ты возлагаешь слишком большие надежды на нашу милую Катюшу, — произнёс он, опустив бокал с алым вином в подстаканник.       Павел окинул дочь взглядом и ничего больше не сказал. Только улыбка по-прежнему блестела на его лице, говоря вкупе с хищным тёмным взглядом столько, сколько не сказал бы он и словами.       — Мой результат самый высокий за последние десять лет, — дрожащим голосом, но со странной искрой, заставившей даже отца слегка нахмуриться, проговорила вдруг Катя. — Разве это не достойно похвалы?       Она сама точно не могла поверить, что посмела раскрыть рот и возразить. Не верилось сейчас, а уж тогда, когда Алиса в том подсобном помещении целый час шептала ей столько чудесных, но пугающих до онемения своей "неправильностью" слов – тем более.       И Катерина даже чувствовала, что вместо неё сейчас говорит кто-то другой, сидящий всю жизнь глубоко внутри и неизменно не имеющий своего голоса до сегодняшнего дня.       Это был тот, кого она лишь далёким, скрытым шепотом слышала в те особенные моменты, что до сих пор волновали душу тёплыми воспоминаниями и безумным страхом. Когда с замершим сердцем она сбегала ночью с Алисой из Академии, чтобы полюбоваться кровавыми светлячками у Озера Хидден в полнолуние. Когда они вдвоём сидели на подоконнике разбитого окна Огненной Башни, стащив ключи и пробравшись туда поздним вечером перед началом лета, любовались отражением розово-лиловых лучей в разноцветных витражах и медовых шпилях. Когда она гладила атласные синие перья подобранной Алисой больной ласточки, принося той еду и перевязывая раненое крылышко. Когда пальцы белели и мерзли от сорванных запретных цветов Дерева Тишины…       — Я хотел бы сказать… Мне кажется, то, что вы мне говорите… Ваше отношение бесчеловечно и совершенно несправедливо. Я достигла больших высот, и уж точно нельзя назвать всю мою жизнь позором, — протараторила она и с вызовом глянула на мать. — Я могу куда больше, чем вы утверждаете! Я!..       Катя содрогнулась всем телом, едва ли не упав с сиденья, и схватилась за щеку. Всё лицо мгновенно вспыхнула от боли и краски смущения с обидой. Казалось, прилетевший по лицу ремень был покрыт раскалёнными шипами.       Она стиснула зубы до скрипа, проглатывая молча второй удар, уже по открытой коже плеча. Третий, четвёртый… Она и забыла, на что был способен отец… Последний раз так получала она лет семь назад, за случайно порванную школьную юбку.       Катерина вся сжалась, зная, что любое незаметное движение лишь разозлит отца больше. Мать же спокойно сидела на кожаном диванчике, закинув ногу на ногу и держа в одной руке бокал вина, отрешённо рассматривала свеженький маникюр.       — Смотри в глаза, когда разговариваешь со мной, — тихим, спокойным и наполненным надменным презрением голосом произнёс отец, наклонился со своего сиденья и резко схватил острый подбородок дочери, дернув её голову вверх. — Как ты смеешь перечить? Что за вздор вообще говоришь? О, нет, ты, Екатерина, абсолютное разочарование. Ты – полное ничтожество. Ты взяла на себя смелость называться достойной наследницей нашей семьи? — его ледяной тон, лишенный всякой души под собой, пугал куда больше, чем размеренные мощные удары, приходящиеся куда попадет тяжелая пряжка. — Да я с большим удовольствием отдам фирму первому встречному мужчине, чем тебе.       Он наконец опустил руку, откинулся на мягкую спинку. Разве что толкнул напоследок Катю так, что она, уже закрыв глаза и тяжело дыша, соскользнула с дивана на пол, не находя в себе силы сопротивляться.       — Мы с Аристерией уже всё решили, — он вальяжно отхлебнул вина. Вновь худое лицо искривила самодовольная улыбка – успокоился, — через неделю мы забираем тебя с собой в Германию. Годы в Лондоне вдали от нас плохо на тебе сказались, слишком вольная стала. Учиться тебе тоже больше не придётся: даже страшно представлять, как тебя испортит университет, если такое вышло из тебя в стенах столь прекрасной Академии. Найдём тебе достойного мужа, ведь, видимо стать, послушной женой – всё, на что ты способна. И, о боже, я очень надеюсь, что хоть в этом ты окажешься лучше. — Он последний раз окинул девушку таким взглядом, от которого даже несмотря на полное бессилие она вздрогнула. "Забитая, запуганная, постоянно ты всего и всех боишься" – подумала она и горько улыбнулась. Гадость.       Как же мерзко стало от самой себя. Видно, действительно она такое уж ничтожество, такое разочарование, такая жалкая раз даже её протест обернулся лишь жалким писком.       — Да, отец. Прошу прощения, отец, — ответила она беззвучно.

***

      Павел Вишневский привык держать свои обещания. Уже спустя какую-то неделю, собрав все вещи, Екатерина летела в чужой для себя Штутгарт. Погода всю дорогу до частного самолёта стояла удивительная: чистое небо, разрезанное лишь бесчисленным множеством лучей золотого блеска, тёплый воздух уже вошедшего в полную силу лета.       Какие были у неё мысли, когда она с вернувшейся маской стойкой сдержанности стояла на лестнице к самолёту и глядела на здание аэропорта? Что она чувствовала, садясь в кресло и понимая, веря, что последний раз видит Лондон, вольна вспомнить всё, что с ним связано? После выпускного вечера у Вишневской больше не было возможности связаться ни с кем из всех тех, кто ещё недавно был ей близок, как никто. Даже попрощаться с Алисой, объяснить хоть что-нибудь, Кате не дали.       Должно быть, бедняжка всё и всех подняла с ног на голову, уже придумала себе бесчисленное количество причин такого катиного поступка. Будет жаль, если она решит, что Катерина сама сделала столь бесчестный шаг, исчезла по своей воле… Не хотелось, чтоб именно так всё закончилось.       Катерина бросила пустой взгляд на сказавшего что-то бортпроводника и отвернулась обратно к окну. За последние несколько минут она успела досконально изучить крыло самолёта, ярко расчерченный асфальт и людей, что копошились там с багажом, но стоило моргнуть, и в памяти уже ничего не оставалось.       — Проиграла, — прошептала она, бесцельно водя пальцем по чёрному экрану нового смартфона. За все дни, – а родители принесли его в тот же вечер, что приехали с торжества Академии, – Катя даже в руки его не брала. Просто не было смысла: все дорогие мысли, стихотворения стёрты, все фотографии потеряны, все близкие люди – навсегда вычеркнуты. Всё исчезло ещё в тот момент, как она покорно опустила голову и молча смотрела на новый замóк снаружи комнаты.       Не было никаких представления о том, что ждёт в Штутгарте. Кажется, отец в недавнем разговоре с матерью упомянул Берхарда Грунде. Катя помнила, как, когда она была ещё совсем ребёнком, Берхард приезжал с женой в их дом. Слышала и то что Frau Грунде скончалась. Женщина она была хорошая… До сих пор Вишневская могла вспомнить вкус пирожных, что та приносила им с Анселмой – младшей Грунде, когда они играли в саду. Будучи ровесницами, девочки тогда быстро поладили, пусть и виделись лишь пару раз в жизни.       Катя закрыла глаза, откинулась на спинку кресла. Самолёт начал набирать скорость.