Искупление

Так люблю тебя, что не здОрово. Вечно раненый в сердце жалостью, Опьяненный очей шалостью, И наказанный, из-за норова. По-собачьи смотреть обученный, Собирая себя по осколочкам, Для других оставаясь сволочью, Нелюдимый и неприрученный. Голос гордости обесцененной, Смятый лист, что никак не разгладится, Коль сказала б, что у нас сладится, Что не чувствуешь себя преданной, Я на плаху твою с лёгкостью Возложил бы повинную голову, Я бы в рот себе влил бы олово, Поперхнулся бы чёртовой гордостью. Ты простишь меня, Милая? Видишь ли, Я себя потеряю с радостью, Причащаясь твоею святостью, Коли я тебе не отвратителен… Стихи авторские       Опять один и тот же сон. Возвращаться в тот самый нелепый и страшный день. Воскрешать момент позора, боли, травмы личности. Тот миг стал концом всего хорошего, которого и так было мало. Момент страха и предательства. Снова и снова. Нужно было умереть, чтобы оказаться в персональном аду. Словно жизнь и без того не была адом. Столько было в ней грязи, страданий и трудов, но персональный ад застыл в одном единственном моменте. Глупом и детском. И зачем? Зачем же было его проживать?       Видимо, чтобы однажды вновь проснуться в своей спальне. Снова подростком-доходягой, в застиранной пижаме, из которой давно вырос, и потому рукава коротки, а штанины не прикрывают щиколоток. А в школьном шкафу слизеринская мантия с затёртыми до блеска на локтях рукавами. Тоже коротковатая.              На осознание произошедшего ушло несколько минут. Пока он заторможено ходил по комнате, перебирал вещи, осматривал до боли знакомые стены. Те, что он столько лет лицезрел во время учёбы, а потом и в качестве декана факультета, когда осматривал спальни учеников.       Он сел на кровати и быстро задрал рукав пижамы, чтобы увидеть совершенно чистое предплечье. И пробормотать:       − Этого не может быть…       Голос ещё не был поставлен и не обрёл той привычной бархатистой глубины. Но уже сломался и стал почти взрослым.       Северус поднялся с кровати, его соседи по комнате ещё спали. Он быстро вышел в душевую и уставился в зеркало. Этого не могло произойти никаким образом. Слишком он подробно изучил область магии времени. Слишком хотел изменить его, повернуть вспять. Но это было. В зеркале отражался он сам, каким он себя помнил на пятом курсе: худощавый, а точнее — тощий, волосы свисают неаппетитными сосульками вдоль лица, бледный, неухоженный. Но нет ещё ранних морщин на лбу и жестких складок у рта. Губы пока не истончились так, как он помнил. И совсем другие глаза. Нет печати потерь. Хотя взгляд всё равно иной. Слишком жёсткий для малолетки. Слишком страшный.       Давая себе время принять ситуацию, он не торопясь помылся, тщательно вымыл голову, вычистил и восстановил одежду, насколько это было возможно. Он не знал этих чар в школе, не учил, его куда больше волновали серьезные и интересные, как он тогда считал, знания, а эти он тогда полагал глупостями для девчонок. Идиот. Всё-таки маггловский мир слишком сильно повлиял на его личность. Волшебник, выросший в волшебной семье, знал эти заклинания с детства. Его мама или бабушка, а может сёстры, применяют магию в быту, как дышат. Другое дело, что многие волшебники игнорируют полученные дома умения, уповая на домовиков замка. А вот ему бы стоило выучить весь комплекс бытовых чар. Возможно, избежал бы остракизма. Хотя, кому он врёт? С его-то гордыней и ранимым эго? Нет, его бы ненавидели в любом случае.       Он оделся и вышел из подземелий в сторону Большого зала. Ему хотелось пораньше позавтракать и приготовиться к параду мертвецов, что его сейчас ждёт. Ведь если всё взаправду, то все они сейчас живы. Регулус, Крауч, вшивый Блэк, Поттер и Лили… его Лили. Но об этом он пока запретил себе думать, сомкнув окклюментивные щиты. В таком состоянии можно пережить всё.       Так странно вновь чувствовать себя подростком, со всеми этими гормональными всплесками, зависеть от взрослых, вновь быть втянутым в детские конфликты. это казалось странным сном. Северус ощущал себя словно бы не здесь. Знакомые стены замка, тысячекратно пройденные повороты. Но эмоции, словно в сотню раз острее. Как будто с него стряхнули некий пыльный налёт. Острота юности. Сейчас прожитые годы давили на плечи, словно глыбы Стоунхэнджа.       Он занял место за столом Слизерина. Кроме него тут сидели ещё двое — ранние пташки. Он их совершенно не помнил. Яичница, тосты, сосиски. Никакой овсянки. Страшно не хватает кофе. Приходится обходиться крепким чаем без сахара. Зал постепенно начинает наполняться учениками. Он специально сел лицом ко входу. Ему нужно было знать наверняка.       Они входили. Один, другая, третий. Тени павших в бессмысленной войне. Зал заполнялся этими тенями, превращая Большой Зал Хогвартса в чертоги Вальхаллы. И он сам себе казался такой же тенью, вынужденной вечно пировать в своём мнимом посмертии. И вот, наконец, появилась знакомая огненная голова. Даже несмотря на невысокий рост, она всегда выделялась в толпе. Лили Эванс. Живая.       Время замерло. Ему казалось — он пережил. Ему казалось — отболело. Казалось: забылось, зажило, затуманилось, затянулось, замёрзло, застыло, затихло. Казалось, — он излечился от любви-боли, любви-зависимости. Казалось.       Ничего не осталось вокруг. Тени умерших, до того выступавшие декорациями его личного кошмара, словно растаяли. Осталась лишь Она. И никого другого он видеть был просто не способен. Она увидала его, и помахала рукой. Сердце Северуса Снейпа пропустило удар.