Собака бывает кусачей...

      Холодный, промозглый дождь лил практически без конца, лишь в редкие моменты сменяясь не менее мерзкой моросью. Всё вокруг пропиталось сыростью, влагой, тоской и унынием, не смотря на пылающие кострища города. С тех пор, как случился Мрачный Рассвет, Чертополох превратился в одно сплошное капище, неумело подожжённое иноверцами и теперь руинами дотлевающих острогов, торчало посреди всё набирающих силу болот и джунглей, словно не до конца обглоданные крысами кости брошенного в сточную канаву мертвеца. Тех немногих счастливчиков, успевших так или иначе покинуть это и иные злосчастные места, укрывшись даже хотя бы за стенами бывшей тюрьмы на Перекрёстке дьявола, только спустя время судорожных метаний накрывало осознание себя той самой крысой, бросившейся на утёк от недоеденного мертвеца и пойманной в мешок – у них нет еды, воды, средств для защиты от промозглых дождей и сырости, чистой одежды. Ничего, только страх перед смертью или чем-то похуже, по сравнению с чем быстрое лишение жизни казалось не такой уж и плохой перспективой...       Они думали о себе, и в последнею очередь о других; о ней не думал никто. Когда-то у неё была любящие и заботливые хозяева, тёплый очаг и полная миска, уютная лежанка и необходимые обязанности. Теперь у неё осталась лишь боль, голод, усталость, сырость и отчаянное желание внимания, а имя... её больше никто не называл по имени и потому оно выветрилось из собачей головы за ненадобностью; в конце концов, её хозяева погибли, а если кто и назовёт её по имени – то это верный признак что от незнакомца ничего хорошего ждать не придётся и нужно улепётывать со всех лап прочь.       Она видела, как пламя объяло их дом, почти в самом центре; как жуткие, деформированные люди, иногда раздутые, иногда светящиеся аквамарином, убивали других; двое детёнышей её хозяина были убиты почти в одно мгновение, её хозяйку сожрали хрипящие и истекающие болотной водой и гноем соседи, а хозяин... аквамарин, тёкший их его глаз, разинутого и вывернутого в неестественном, застывшем крике мольбы рта, сразу дал не глупому животному понять, что его больше нет, что нечто поселилось внутри от него нужно бежать. Сколько дней назад это случилось, она не знала – для животных дни идут иначе, нежили для людей. Выжившие бежали в Перекрёсток Дьявола, бросая пожитки, вещи, иногда друзей и родственников, кто уж будет думать о домашнем питомце? Разве что, исключительно как в виде очередной порции еды...       Не все тела были поражены аквамарином, такие можно было есть, но с каждым днём их становилось всё меньше. Вполне свеженькое тело ей удалось взять на нюх у окраины городка, но помоечные мокрицы, не пойми от чего вымахавшие до её размеров, набросились на неё сворой. Размен мог бы показаться стороннему наблюдателю не в их сторону – одно из четырёх насекомых сдохло, да вот только прокушенная и заражённая ядом да гнилью собачья лапа распухла, отёк поразил почти до самой кости, стала тяжелой и быстро бегать она теперь не могла. И, конечно же, эти твари прогнали её, заставив голодать...       Те же, кто жрал аквамарин, иногда с телами, а иногда отдельно, из кристаллов, сами становились им, деформированными тряпичными куклами на невидимых верёвочках невидимых тварей, выживая стаи бродячих псов, объедая их и пожирая, вызывая у простых животных естественный, подсознательный ужас. Она их, безусловно, тоже боялась и держалась стороной, хотя в редкие моменты она хотела броситься в объятия всё ещё бродящего по округе своего хозяина – за это время его тело деформировалось окончательно, а глаза залило неестественным сиянием и запах остался такой тонкий, едва уловимый...       На третий день своих голоданий она всё же отважилась перейти заваленный гниющими телами мост в попытке добраться к последнему в ближайшие мили прибежищу переживших катастрофу бедолаг. Человек с палкой в руках завидев её, опустился на колено, прижал оную к плечу и замер в ожидании её реакции; она лишь жалобно заскулила и неуверенно шагнула вперёд.       - Ну вот, принесло ещё... – недовольно пробурчал он и убрал палку, - давай, прочь, убирайся отсюда!       - Да хорош! – осадил его человек с палкой поменьше и сколоченными в щит досками, - смотри – эта простая собака! Выдрессируем её, поможет периметр держать!       - Лишний рот - хуже пистолета, - не унимался первый, - со своей пайки её будешь кормить. Вон смотри – она скоро лапы отбросит! А если она заразная?       Парочка с таким рвением принялась спорить и драть глотки, что полностью потеряли её из внимания и даже хромая ей удалось пройти мимо. Другие люди почти её не замечали, а если это случилось, шарахались, бросали презрительные и гневные взгляды; а кто-то гладил пропитавшуюся болотным смрадом шерсть, давал кое-какие объедки. На короткий миг ей показалось, что жизнь стала налаживаться...       Она уже достигла того возраста, когда требовался самец для зачатия потомства; и не случись катастрофа, у неё могли бы уже быть свои маленькие щеночки. Она всё ещё помнила детей её хозяина, двух маленьких человечков, и их короткий, ужасный миг гибели...       Всё в этом мире изменилось в один миг, но от своры детей, сбившихся угол бывшей тюрьмы, не веяло аквамарином, не смердело разложением и помойкой. Один из них, завидев её, присел на корточки жестом подманил к себе.       - Ой ты, ну и ну! Иди ко мне, сучка блохастая!       Остальные мерзко захихикали. Навострив уши, она осторожно приблизилась.       - Иди сюда. Иди-иди, дам кое-чего!       Не успела она принюхаться, как живодёр схватил её за ухо и с размаху пнул так, задев рану на лапе, что она полетела, скуля, на ближайшую мусорную кучу. Природа дала людям мозг для познания, исследования и созидания; а неразумные твари возвели себя на сакральный трон, используя свои возможности ради постижения науки убийства других, набивания утробы, преследования и истребления. До самого края, до самого донышка, не задумываясь о завтрашнем дне, для себя и уж тем более других. Это заложено на уровне инстинктов – если есть кто-то сильнее тебя, а ты не можешь с этим ничего поделать, найти того, кто тебя слабее и не может дать сдачи. Отлаженный механизм работает безотказно...       Вся детвора взорвалась смехом. Откуда в этом маленьком, тщедушном тельце нашлось столько злобы, ненависти и силы? Небеса и земля за время её полёта несколько раз успели поменяться местами, а затем ржавое остриё пронзило наполненную гноем лапу.       И тот лопнул.       Ещё несколько мгновений назад полные злорадного торжества теперь застыли в гримасе ужаса, когда обтянутое кожей худощавое тело с редкими проплешинами шерсти бросило в судорожные конвульсии и дикий агонизирующий визг. Перед её глазами мерцали и мигали образы, но запах чужака, от которого веяло смертью и табаком она чувствовала даже сквозь боль.       - Сучата, вы какого хера тут устроили, а?! – его хриплый, низкий голос, больно бил по ушам, - ноги бы вам поотрывать! Что с этой сранью теперь прикажете делать?! Накормить бы ею вас, выродков злоебучих...       Её почти невесомое тельце подняли чьи-то крепкие, мозолистые руки оторвали от земли и перед глазами всё поплыло. Звенел какофоничных хор в ушах, очертания лиц, предметов, вещей и округи смывались в одно несуразное пятно. В конце концов, когда её изнурённого голодом тела вновь коснулась трава, силы начали покорять измученное животное. Морось снова усилилась до состояния дождя и капля, разбившись о распахнутое веко подобно слезе скатилась по грязной морде. Она как смогла сфокусировалась на нависшим над ней одноглазым лысым здоровяком.       - Раньше мне приходилось казнить всяких ублюдков и мерзавцев, а теперь... приходится наносить удары милосердия безродным псам... – Его и без того суровое лицо исказилось в гримасе отвращения.       Он уже занёс свою палицу, чтобы одним точным ударом размозжить её черепушку, но этого не потребовалось – по обтянутому кожей скелету прошла ещё одна конвульсия, заставив бедолагу напружиниться в предсмертной агонии, затупившимися когтями вгрызться в сырую землю. Последнее, что донеслось до её ушей прежде, чем беспросветный мрак застелил её воспалённые глаза, были слова этого одноглазого человека:       - Теперь я понимаю, почему боги от нас отвернулись...              Сначала был мрак, пустота и тишина, но вместе с ними не было голода, холода, усталости и боли. Но затем беспросветная темнота ненамного ослабила свою хватку под гнётом россыпи бесконечных звёзд. Тёмное, почти пурпурная дорога вела вдаль и сколько бы она не стояла на месте, виляя хвостом и хлопая ушами, ничего не происходило; ей ничего не осталось кроме как зашагать своими вдруг ставшими удивительно прозрачными лапами. Каждый раз её пропускающие свет мерцания твёрдые подушечки лап касались этого стекла, пустоту заполнял мягкий звон и шелест. Неожиданно откуда-то изнутри нахлынул потом невиданной силы, и она рванула вперёд, меж самых разных звёзд, выстроившихся в самые причудливые узоры – звери, диковинные существа, люди и нелюди, предметы...       В конце концов, тропинка привела её к арке, словно обтянутую мыльным пузырём - Завесой, за которым раскинулись густые леса, пышные луга и залитые солнечными лучами холмы, чей свет она успела позабыть. Там, в неведомых далях резвились звери, хищные и травоядные, из плоти и камня, обычные и переплетённые шипастой лозой. А над ними надзирал могучий человек с оленьей головой, или как минимум рогами, в шкурах, чей взор пылал необузданной дикостью и первобытным спокойствием – Могдроген, бог зверей.       У самой арки, когда кончики усов уже коснулись незримой завесы, её в самое мёртвое сердце кольнуло сомнение – почему её бог не пришёл к ней на помощь, не внемлил её мольбам, когда он так её был нужен? Она станет частью стаи, будет резвиться с такими же собаками, как и она, пока очередной охотник, другая тварь или чудовище, из чьих глаз течёт аквамарин, убьёт её? И так из раза в раз?       Она отступила от арки и её невесомое тело вдруг во что-то упёрлось за спиной; и стоило только обернуться, как тело инстинктивно отбросило в сторону – существо позади неё с головой, больше похожей на оскаленный череп, с острыми ушами, в обмотках тянуло к ней свои когтистые лапы, каждая из которых была обмотана своей цепью. Оно это... существо, было воистину огромным и даже широко расставленные нижние лапы, так манящие попытаться проскользнуть между ними, не давали даже иллюзорного шанса вернуться. У неё нет иного пути, кроме как стать частью стаи, вечной охоты, обрести новую жизнь.       Когда её инстинктивно прижатых к макушке ушей донёсся едва уловимый, почти неслышимый, словно безъязыкий торопливый шёпот:       - Ты слышишь меня?       Она вздрогнула, заметалась на месте, закрутилась в попытке рассмотреть в этой россыпи звёзд незримого собеседника, а огромное создание в то же время не спешило сцапать её своими когтями.       - Всегда есть другой выход! – продолжал шептать голос, - зачем подчиняться судьбе, когда её можно изменить!       Наконец-то ей на глаза попалось отчётливое изменение в этом однотипном месте, которого не было раньше – пульсирующая жила в воздухе, словно кровоточащая алым рана.       - Присоединись к нам! Отринь дары этого ложного божка, что бросил тебя и целый мир на произвол судьбы!       Голос одновременно и пугал, и манил – он явно не сулил ничего хорошего, но и проходить в царство вечной охоты, где однажды она из охотника станет добычей, умрёт, и этот круг останется неразрывным, а быть может станет чем-то ещё похуже у неё не было желания. Ей захотелось снова улечься у камина, у ног своего хозяина, позволить его детям тискать себя за уши и хвост, наслаждаться мягкой рукой, ведущей от макушки до спины, их матери. Но они мертвы, она мертва, и выбирать нужно сейчас...       Её прозрачные лапы дали мощный толчок и пульсирующим разлом оказался в считанные мгновения перед самым носом. Прежде чем войти в него, она успела обернуться – нечто было близко и продолжало тянуть к ней свои когтистые лапы, но теперь его оскал из грозного сменился печальным, полным сожаления.       А затем звёзды и пурпур исчезли, и накатила боль с новой силой. Это была вовсе не та боль, когда её укусила мокрица, пнул мальчуган или свело желудок от голода. Это была нестерпимая, жуткая боль от пылающего вокруг ярко мерцающего пламени, объявшего её с кончика хвоста до самого кончика носа, словно её как сосиску насадили на палку и поднесли к костру. Она разинула пасть в беззвучном вое, её голос застрял где-то внутри глотки, из которой текло жидкое пламя и угольный дым, когда дёсны лопнули от прорастающих слишком быстро рядов острых зубов. Голова болела не меньше, словно в неё точно гробовщик вбил парочку гвоздей, а теперь пытается вытащить их за шляпки голыми руками. От боли лапы подкосились, сами стали резко увеличиваться вместе с плотными костями и бритвенно-острыми когтями, и туша не упала на землю лишь благодаря некой невидимой силе.       А ещё, потому что земли не было – только огромная паутина, в центре которой было нечто. Только когда боль прекратилась, стала немного слабее, она обратила на это внимание, попытавшись сфокусировать свои залитые кровью алые глаза.       - Чем больше твоей крови, тем быстрее найдешь твою кровь!       Слова больше не шептали, они звенели какофонией мириады голосов в её ушах и когда ей всё же удалось сфокусироваться на центре, её мёртвое сердце остановилось ещё раз, но против своей воли забилось столь интенсивно, что могло без шуток проломить окрепшие в новый костяк рёбра – по сравнению с ЭТИМ существо среди звёзд казалось безобидной тварюшкой. Оно меняло образы каждое мгновение, из раза в раз оставаясь в привычных ей людских пропорциях, а затем смешиваюсь – то она огромный паук с человеческой головой, то из паучьей пасти торчал женский торс, то страхолюдная помесь паука и человека...        - Теперь иди. И служи верно.       Танцующее мерцание пламени закружилось и в вихре, который больше не обжигал и устремило её вниз, куда-то в самые глубины, словно падающую с небес каплю дождя, предназначенную разбиться на сотни капелек поменьше. Пламя застилало всё вокруг, и она не видела, куда летит, летит ли и вообще, что происходит.       А затем её лапы резко коснулись чего-то... знакомого, что ей однажды довелось уже чувствовать, но когда-то давным-давно, в прошлой жизни. Воцарилась тьма и звенящая тишина разбилась голосом, впервые услышанным:       - Ух-ты, вот это да! Ты смотри, получилось! Мне удалось сделать это!       Она распахнула до этого сомкнутые глаза и перед её взором предстало обветренное, но в то же время миловидная человечья мордашка, обрамлённая спадающими длинными русыми волосами; стоило только её клыкастой пасти раскрыться и сквозь разжатую хватку зубов вырваться рыку, совсем не похожему на её прежнее звучание, как незнакомка захлопала ресницами на своих отдающих могильным холодом леденисто-голубых глазах.       - Какая красотка! – тонкие губы женщины растянулись в улыбке, - моя девочка!       - Клянусь богами – ты призвала сюда эту срань! – знакомый хриплый голос раздался за спиной незнакомки, - если ты убила Коменданта, это не делает тебя меньшим чудовищем, одержимая...       Блондинка поджала синюшные губы и скосила глаза в бок, затем резко обернулась через плечо и протянув руку, сокрытую за широким плечом камзола, бросила:       - Эй, зоркий глаз Дрига – сколько пальцев видишь?!       Пока парочка людей была занята обменом любезностями, она могла оглядеться – её теперь твердые, сильные, целые, но полностью обуглено чёрные лапы стояли на досках, точно таких же, какие были в той самой тюрьме, куда забились пережившие катастрофу люди. Только теперь с неба не сыпал дождь и морось, влага оседала на натянутые куски ткани, создавая хоть какое-то подобие уюта и спасение от мокроты. Её хвост остался той же длины, но от былой пушистости не осталось и следа – длинный, похожий на кожистый обугленный хлыст, в попытке который рассмотреть она, громко топая нарезала вокруг себя несколько кругов.       - Какая прелесть! – наблюдая за этим действом, женщина не скрывала умиления, опустилась на колени перед ней и за что-то схватила, за что-то твёрдое, что хватка отдалась чувствами и слегка их покачала, - идет собака рогатая за всякими ребятами, лапками топ-топ, глазками хлоп-хлоп, кто не спрятался – глотку перегрызёт, брюхо порвёт, кишки сожжёт!       Её покрытие мозолями пальцы в вязанной перчатке без пальцев провели по угольной шутке и она вздрогнула – раньше, когда её гладили, собственная шерсть ощущалась, а теперь только обугленная, затвердевшая кожа, стала такой непривычной. Но эти прикосновения, такие важные и такие нужные сейчас были необходимы ей как никогда. Эта странная женщина источала очень слабый аромат, исходивший от всех, кого пропитал аквамарин, но этот смрад затмевал запах, словно ставший знакомым и родным после путешествия в ужасную червоточину. Осознание в один миг созрело в рогатой голове и отдалось жёлтым блеском в алых глазах – это её новая хозяйка.       - Я буду звать тебя... Кусака! – восторженно заявила та, но потом задумчиво посмотрела в потолок и постучала тонким пальчиком по подбородку, - хм... может Уголёк? Или... Пригорелка? Пёрышко?.. Ладно! Идём, там разберёмся! Нас ждёт дивный новый мир, полный разочарования, уныния, отчаяния, боли и смертей!       Голос хозяйки не дрожал, не сквозил упомянутым ею отчаянием, страхом, болью, неуверенностью; он лоснился от оптимизма и радости, какой-то странной и нездоровой. Словно она сейчас возьмёт и согнёт изменчивый мир своей неунывающей решимостью. Она неуверенно обнюхала её бескровное лицо от лба до кончика носа, раскрыла пасть, обдав серным смрадом и шершавым горячим языком лизнула от подбородка до виска, оставив на коже тёплый горячий след. Женщина в ответ звонко засмеялась, так искренне и радостно, словно она ребёнок – ребёнок её бывшего хозяина, и заключила её в искренних тёплых объятьях.       - Ты такая замечательная! – заявила та, пока она млела в её объятьях, таких нужных и таких необходимых именно сейчас. Однако они продлились лишь некоторое время и женщина отстранилась, - ну ладно, нежности оставим на потом – когда прикончим этого Кронли... Кроули... побери его Троица, я не запоминаю его тупое имя! Да и зачем – нам ему не надгробную плиту ставить! Айда, идём!       Её хозяйка бодро зашагала вперёд, насвистывая какой-то незатейливый мотив и не впопад песне виляя костлявой задницей. Её пример наполнил обугленное тело новоявленной адской гончей решимостью, и та последовала следом в мир полный разочарования, боли, отчаяния и смертей.       Правда, неизвестно, чьих...