Эксперимент

             — Могу ли я спросить, где же вы столько смелости набрались, мистер Хониккер?       Феликс не отвечает. Смотрит на него сверху хмуро, седлая коленки чужие, и понимает: это глупость скорее, нежели смелость. Сбой. Ошибка в программе, одергивает себя мысленно, прикусывая щеку. Да только руки не слушаются все равно. И Беннет знает. Ухмыляется широко, сощурив глаза, и наблюдая за беспокойным юношей так пристально, всеми своими… сколько у него вообще глаз, считая и дефектные?              О, господи.              — Нет, но можешь заткнуться. Хоть ненадолго. Когда чужие руки ложатся на его бедра покорно, придерживая, внутренности у Феликса в узел тугой сжимаются. Как… как противоестественно. Как неправильно. Так, что ему сейчас станет взаправду плохо. Но дело в том, что он сам пошел на это, что сам и импульсивному желанию поддался и ослушался здравого смысла, то и дело взглядом и мыслями возвращаясь, — какая глупость, — к губам его. Обветренным и бледным, несуразным, искусанными в кровь до красноватых корочек. И Беннет, когда то не нужно, глупым не был, и вся ебнутость куда-то испарялась, до всего он догадывался и все видел. Кончиком языка по нижней губе проводит, когда произносит негромко:       — Как скажешь, — и в пальцах бедра стискивает крепче, так, что вздрагивает рыжий, сжимаясь всем телом немного. Феликс молнии мечет одним только взглядом, к чему его друг уже давненько привык, и считал то не более чем забавным. Да и вся ситуация до боли в лицевых мышцах уморительная, но смешки да шутки белокурый на потом решает оставить, спрятав их на время всего-навсего за улыбкой во все свои… сколько там зубов у людей? Тридцать два? Только вот Беннет не уверен был в численности собственных. Надо будет как-нибудь сосчитать… Если конечно, он досчитается их после того, как совсем терпение у Хониккера кончится. Хм, ну, ручонки у него все равно довольно слабые, но что-либо из его рук он ныне принимать будет с опаской быть смертельно отравленным.              — Прекращай, — Феликс приглушенно рычит и ерзает, — Ты… мне мешаешь.       — Чему же, м? Прожечь во мне дыру одним взглядом? Вряд-ли этот эксперимент увенчается успехом, Феликс.       — Нет, если и эксперимент, то заключается он… в нечто ином.       Беннета позабавило и то, как внешне увереннее юноша стал, стоило на язык ему привычный перейти. Однако, вместе с этим и горечь неприятная от мысли шальной закралась крадучась на край сознания, обещая напомнить о себе, когда дурман от мыла совсем спадет.              Вот же.              Улыбке померкнуть не даёт. Спрашивает, точнее, хотел бы спросить — в чем же тогда? Но не успевает и рта раскрыть, как его затыкают.              

Поцелуем.

      Прямо в тонкую полоску кислотных губ.       Феликс надеялся, что он не забыл закрыть дверь кабинета. Не хватало бы неожиданно возникшей Шарлотты, или, не дай боже, доктора Хаксли. Стоило о нем вспомнить, как нехорошо становится, но в голову ударяет сплошная — химическая реакция, от которой все мысли сносит. Она же и на губах смятых друг другом, образовывается, концентрируется, и в теле отдается разрядом тока, а на кончиках пальцев — дрожью. В этой кислоте на чужих губах Феликс мог бы и раствориться лично, если не уже. Он жмурится до звёзд и бликов в глазах, не знает, куда деть руки, и с осторожностью кладет на плечи, думая о том, что под желтым, защитным костюмом творится.              Под ними жалобно скрипит кровать, напоминая о реальности.              И они отстраняются так резко, что Феликс чуть с колен чужих не падает, и он точно свалился бы, если бы его не придерживали руки в темных перчатках. Оба заново учатся дышать. Беннет помнил подобные сцены с влюблёнными из фильмов и сериалов, которые они смотрели вместе в TV-комнате на белых диванах, из манги и ранобэ, которыми он начал увлекаться не так давно.              В мыслях крутится образ Хониккера, заснувшего на его плече во время вечернего показа повторных серий… Тот Хониккер, по крайней мере, не кусался. И с ним было все понятно, с этим же — посложнее, но пожалуй, тяжёлые задачи ему нравились. Осталось подобрать правильное решение, и Беннет был уверен, что до разгадки осталось недолго, лишь присмотреться. И к его же счастью, смотреть было на что, и пазл в голове складывался особенно быстро. Феликс горел. Кончики ушей, скулы, руки. Все жгло последствиями химической реакции, а в глазах расстилалась солёная пелена. Если Беннет заметно пришел в чувства после случившегося между ними только что, то Феликс, кажется, будто наоборот, с дозой мыла переборщил. Алый взгляд, что на цвет вина в бокале походил, он отводит. Недосказанность и неясность повисла между двумя тягучей нитью, которую младший хочет разорвать, но Беннет подаёт голос первым, поддаваясь вперёд.              — Ну так, каковы же итоги твоего эксперимента?       Голова наклонена вбок, серые глаза пытливы и любопытны. Смотрят в самую суть и душу, и Феликсу это не нравится, совсем не нравится. Не нравится, что прямо сейчас Беннет не конченый придурок, что не мог бы сложить два и два, а тот, кто раскусит или уже раскусил его глупое намерение.              — Провальный. Результаты просто отвратительные.              Говорит, почти что выплевывает слова, а сам послевкусие на губах своих подбирает. Горькое и кислое, снова и снова. Хмурясь и мрачнея на глазах.              — Тогда не считаешь, что нужно провести повторный, изменив некоторые условия?        И ситуация действительно была изменена: на этот раз Беннет самолично поддался вперед, беря инициативу целиком и полностью в свои руки, за что он потом, конечно же, огребет с лихвой. Огребет, выслушивая причитания о том, что опять он в телевизоре своём ерунды нахватался, а Феликсу огребай. Больше таких экспериментов не повторялось: человеческое проявление чувств Хонникеру всё ещё было далеко.