Я хочу тебя любить, но...

      У матери были красивые зелёные глаза и очень широкая улыбка, она часто смеялась, любила таскать на руках, одевалась в длинные платья, учила писать, читать, считать до десяти, потом до сотни и дальше до любых чисел. Она помогала с уроками, и только рядом с ней Антон чувствовал себя защищённо, ничего не боялся и любил эту жизнь.       Но чем старше он становился, тем больше в его буднях появлялось отца, предпочитающего консервативный стиль семейного уклада, поэтому все его учения склонялись к одному единственному: подчинению своему альфе. И это было отнюдь не в пошлом смысле, а в самом тривиальном — бытовом.       Не перечить, не изменять, помогать, не осуждать, всегда поддерживать, готовить ему, растить ему детей, выдавать всю свою любовь только ему одному. И эта мысль крепла в Антоне, несмотря на крики, избиения и слёзы любимого и самого светлого человека во всей его жизни — мамы.       К восемнадцати годам Антон поймал депрессию.       Учился он плохо, без энтузиазма, отца слушался, но часто сбегал, за что получал по ушам, иногда не отвечал на звонки — такое каралось больнее. Мать тяжело заболела, забеременела и на восьмом месяце скончалась, забрав с собой и пожившего три дня ребёнка. Антон остался наедине с отцом без всякой поддержки за плечами. Он нуждался в заботе, в доме, в отношениях, в защите. Он просто хотел расплакаться и не жить.       В навязанный отцом универ по менеджементу Антон с трудом поступил и ходил в него весь первый курс совершенно опустошённый. Он пытался напиваться, начинал курить и крутить с альфами-однокурсниками, но ничего из этого не кончалось хорошо. В итоге он забылся полностью, отстранился от всего окружающего его, прервал все попытки с кем-либо подружиться и доверился отцу.       Так стало проще. Когда он был послушным, всё шло хорошо. Так было легче. Так было намного легче, можно было спать почти без кошмаров и есть вкусную еду, иногда получалось урвать немного ласки или добрых слов. Потом, когда отец решил, что сын по складу ума дозрел до альфы, он стал наседать с поиском партнёра, обязывал каждого на первом же свидании знакомить с ним. К тому времени Антон встречаться уже не хотел, но теперь ему приходилось это делать.       На его счастье, отца не устраивала ни одна из кандидатур.       — На работе у себя найду кого нормального, — решил в один из дней отец. — У тебя вкус совсем плохой. Одних мямлей или дебилов выбираешь.       Такая новость была Антону не по душе, он попросил ещё немного времени. Был конец первого курса, он только сдал последний предмет и пошёл отмечать это радостное событие в ближайшую кафешку, планировал только перекусить сладкой выпечкой и каким-нибудь напитком: кофе, коктейлем или матчей; но не успел выйти из стен универа — столкнулся с молодым парнем, раздражённо печатающим что-то в телефоне.       — Сука ты, — прошипел парень телефону и кинул его в стену.       Антон поражённо остановился и осмотрел масштаб трагедии. Он хотел незаметно пройти по стеночке мимо, прямо к выходу, надеясь избежать проблем, но на него поднялись двое строгих голубых глаз.       — Прости, я мимо шёл, — нервно сказал Антон, делая интуитивный шаг назад.       — И зачем тогда извиняешься? — подняв одну бровь, вопросил голубоглазый, скосил взгляд на разбитый телефон, цокнул, вздохнул и спросил, вновь переведя глаза на Антона: — Куда ты шёл?       — В кафе, — ответил тот правдиво, не видя смысла врать и боясь не отвечать вообще.       Парень будто почернел, стал выглядеть грознее, нахохлился и спрятал в карманы руки.       — Чё, на свиданку? — спросил он ядовито.       — Один, — тихо ответил Антон, делая ещё один шаг назад.       К таким людям лучше было не приближаться. Отец был таким же: вспыльчивым, с требовательными взглядами и жестами, суровым и не способным на ласку.       Как этот парень.       — Красивые омежки одни в кафешки не ходят, — сказал, веселясь, парень и подошёл к нему вплотную. — Альфа есть?       Антон поджал губы и поднял на него возмущённый взгляд. К нему по-разному подкатывали, но чтобы так нагло и грубо ещё ни разу. Но врать он опять не стал, мотнул недовольно головой.       — Пошли, красавица, угощу. Ты экзамены сдавал? Как зовут? Меня Арсений.       — Да, сдал только что, — медленно ответил Антон, почти насильственно следуя за новым знакомым. Тот пнул свой разбитый телефон, потом всё же поднял его, разломал до конца, на ходу поздравляя с зачётом, достал симку, карту памяти и выкинул обломки в стену над мусоркой. Попал наполовину, остальное посыпалось на пол, и, хоть Арсений это заметил, поднимать не стал. — Я Антон. Первый курс.       — Я пятый, — хмыкнул Арсений. — Пошли, Антош, нахуй это место. Сдал — это надо отпраздновать. Я тоже сдал. Правда ещё не всё, но это вопрос времени.       — У тебя теперь нет телефона.       Арсений остановился и посмотрел на него осуждающе, покачал головой и, крепко схватив за руку, повёл дальше к воротам, а потом на парковку, и посадил его в чёрную, явно дорогую, машину. В марках Антон не разбирался, но выглядела та очень внушительно, в салоне было чисто и свежо, хотя никакой ёлочки на зеркальце не висело.       — Арс, а куда мы едем?       — В ресторан. Я же сказал. Отметить надо. И не зови меня Арсом, мы не в тех с тобой отношениях. Пока что. Заодно заедем в магазин. Выберешь мне телефончик? Только красивый. Я люблю красивые вещи.       — И не любишь, когда что-то не по-твоему?       Арсений остро посмотрел на него через зеркало переднего вида, трогаясь машиной с места, и чётко, с лёгкой насмешкой, выговорил:       — Не люблю, Антош. Ты прав. Очень не люблю.              Так они и познакомились. На свидании, а это было оно, Арсений вёл себя хоть и дерзко, заносчиво, но по большей части всё же был нейтральным, руками не лез, раздевал скорее глазами. У него всё тело было напряжённым, несмотря на расслабленные позы, которые он нарочито принимал. Ещё у него было прелестное лицо, чистейшие глаза и сильные руки, ловко расправляющиеся с новым телефоном.       В разговоре он предпочитал доминировать, но и слушать умел, притом слушал внимательно, ничего по итогу не отвечая; порой шутил, это было на грани обидного, но к подобному юмору Антон был привычен. Они проболтали вполне хорошо, Арсений подвёз его к дому, спросил номер телефона, приказал не игнорировать его и поцеловал в щёку на прощание.       Потом подключился отец, он сперва предложил свою кандидатуру на будущего мужа, но Антон вспомнил про Арсения, первым ему писать не стал, просто рассказал отцу про свидание, словил недовольный бубнёж за свидание без разрешения, но получил добро, а точнее задание — пригласить нового ухажёра в гости.       Ухажёр сам позвонил перед сном и с удивительной охотой согласился на ужин.       Потом завертелось всё быстро, без конфетно-букетного периода. Никаких свиданий, никаких поцелуев и секса, только деловые отношения, в которых Антон отступил на задний план. Он присутствовал на совместных обедах со своим отцом, Арсением и его родителями; слушал про будущую свадьбу, на которую даже согласия не давал; ходил по магазинам одежды с какой-то неизвестной ему женщиной; наряжался на церемонию с её же помощью; под алтарём под присмотром огромного количества гостей ставил подпись; впервые поцеловался в губы со своим мужем; впервые провёл с ним течку сразу после переезда.              Они жили вместе уже пять лет. И за эти пять лет Антон привык к человеку рядом с собой. Он приучал себя к мысли, что его нужно любить и искренне старался это делать. Он пытался возродить в себе маму, подарить мужу ласку и приучить его быть нежным. И с каждым годом уставал от этого.       Арсений сильно поменялся. Он стал чуть менее вспыльчивым и более чёрствым. Зачастую из-за работы он прятал за непроницаемой маской свои чувства, приходил домой и забывал её снять. Во время гона он становился диким, и хоть с трезвой головой никогда не смел поднять руку, только накричать, под гормонами его мозги и выработанная сдержанность слетали к чертям.       Первое время они нарочно предохранялись, потому что Арсений считал — для ребёнка было ещё рано. Потом, год на третий, он передумал и Антона спрашивать, конечно же, не стал, просто поставил перед фактом. Растить ребёнка в такой семье Антон не хотел. Он бы, конечно, подарил ему всю свою любовь, но плодить копию себя, такого же человека с поломанной психикой, чьёй судьбой будет распоряжаться отец, а не само чадо, он не собирался.       Записался в тихую к врачу, получил рецепт на противозачатные, с выделяемых на еду денег стал класть себе в карман сдачу и покупать нужные лекарства, их прятал под шкафом в спальне в маленькой щёлочке, в которую швабра бы не пролезла, зато линейка и блистер тонких таблеток очень даже.       Они не целовались и не занимались сексом вне гона/течки, они шли в одно время и всегда заканчивались сцепкой. Арсений ничего не говорил по поводу неудачи с беременностью и тему эту вообще не поднимал. И в целом они толком не говорили дома.       На кухне висел плазменный телевизор. Антон на тихой громкости слушал новости.       — «И опять к протестам на Главной улице. Выходят в основном омеги, последний митинг насчитывает девять тысяч человек. Слоганы все копируют друг друга, их посыл: «безопасности и суверенности омегам». Напомню, массовые протесты на улицах города начались из-за убийства Татьяны Забитовой собственным мужем. Во время гона он разодрал ей горло, после чего выкинул её труп в реку. Его поймали, сейчас Зайдар Забитов находится под стражей. Суд не вынес решающий вердикт, но по мнению специалистов ему грозит до трёх лет лишения свободы. Митингующим этот срок кажется маленьким, многие плакаты на площадках так же посвящены памяти Татьяны…»       В арке возник Арсений, он неприязненно поморщился и серым взглядом уставился в экран. От его появления Антон отскочил и боязливо оглядел его.       — Еда в холодильнике, — сказал он.       — А где же ей ещё быть? — саркастично заметил Арсений и, взяв пульт, выключил телевизор. — Хочу тишины, — осведомил он. — Хочешь на митинг?       — Я просто смотрел новости.       — Помимо них смотреть нечего?       — Арс, я…       — В комнату, — отмахнулся Арсений. — Я хочу поесть в тишине. Можно? — рыкнул он, закончив риторическим вопросом.       Со вздохом Антон удалился в спальню и продолжил читать информацию о протестах в телефоне.       «По данным волонтёров беглого счётчика на последний митинг вышло около десяти тысяч человек. По данным МВД 1220 человек было задержано. В ответ на протесты в мэрии поднимается вопрос по ужесточению наказания для совершаемых под гоном преступлений, а также партией «Свобода в каждый дом» было выдвинуто предложение по созданию учреждения для лечения альф с неуправляемым гоном. Волонтёры Фонда «насилию — НЕТ» эту идею встретили по-разному. Мы взяли интервью у сторонников и противников этого предложения.»       Дальше шло длинное интервью, которое Антон вычитал наполовину. Общие тезисы были такие:       Огораживает омег/Бесчеловечно       Врачебное освидетельствование отсечёт психов/Нарушение права на свободу       К тому же обе стороны не верили в серьёзное рассмотрение этого предложения. Большинство людей во власти принадлежали к типу альфы, помимо этого многие из них были весьма крепкого, даже старого возраста и взгляды у них были консервативными, то есть допускающими агрессию альфы во время гона и совсем её не осуждающие.       Проблем с самоконтролем, как отмечали многие специалисты, у альф во время гона не было. То есть эти проблемы были в голове, а не из-за неправильно работающих гормонов. Врачи гон приравнивали к алкогольному опьянению, притом не особо сильному, мозги продолжали работать у них нормально, в каком-то смысле даже лучше.       Но в голове у альф был блок, который прекрасно видел и Антон, когда покорно раставлял ноги перед Арсением и отводил лицо в сторону, лишь бы не видеть его голубые, затуманенные ядовитой смесью глаза. Когда Арсений пытался быть нежным, он вдруг сам начинал себя обрывать, сбивался с ритма, возвращался в резкие движения и становился грубее. Любое его касание приносило боль, потому что он не держал, а цеплялся, сжимал, мял, без романтики. Может быть, и со страстью, но страстью односторонней.       Все случаи, когда он дарил подарки, были показательными. Антон получал то, что хотел, что ему было нужно и о чём он вскользь мог сказать всего один раз. На последний праздник омег Арсений подарил ему не цветы и конфеты, а худи из мерча одного любимого Антоном комика и билет на его концерт. Правда, всего один. Но, для понимания, они никогда не обсуждали тему любимых исполнителей, блоггеров, сериалов, передач, и чего-то похожего, и Антон не помнил, говорил ли он вообще что-нибудь об этом комике — он и видео-то с ним всегда смотрел дома один. На день рождения Арсений подарил ему новый браслет с кольцом, очень изящные, сразу полюбившиеся Антону, а ещё новые проводные наушники, так как старые стали немного плохо работать, одно ухо стало чуть тише звучать.       Либо Арсений был экстрасенсом, либо спрашивал обо всём любимом во сне или гипнозе, либо он просто был чрезмерно внимательным.       Антону было приятно, не могло не быть, но ещё ему было грустно. Каждый подарок вручался сухо, зачастую даже не в руки, вероятнее всего Арсения в тот момент и дома не было. Вечером они шли в дорогой ресторан, чинно ели, в основном молча, возвращались домой и ложились спать. Никакой заботы, никаких ласковых слов, никаких тёплых взглядов и никаких подарков вне праздников, словно это всё запрещалось.       Они жили вместе пять лет. Антон ушёл с первого курса, он не продолжил учиться, не пошёл работать, он по всем канонам консервативной семьи стал хранителем домашнего очага, хотя хранить было нечего и уюта добавлять не нужно было. У них была большая квартира в элитном районе, к ним раз в месяц приходил клининговый сервис, частыми были доставка еды или походы в рестораны с кафе, вся мебель покупалась под советы дизайнеров, а дизайнера выбирал Арсений по своим вкусам и именно он оглашал последнее слово.       Антон был никем в этой квартире, хотя жил в ней безвылазно несколько лет. Она была ему чужой, и его муж, такой родной и знакомый, был абсолютно чужим ему человеком. Ни о какой любви и речи идти не могло, хотя он пытался. Он, сука, постоянно пытался его полюбить, растолкать, взыскать с него за все по нелепой причине прерванные попытки настоящего сближения, какое должно было быть между супругами.       От всего подобного нельзя было не устать, и ушедшая на время из-за новых событий депрессия стала расцветать новыми красками.       Зоркий взгляд Арсения увидел её сразу, даже до того, как это осознал сам Антон, и записал его к психологу. Во что-либо серьёзное, психоз, сахарный диабет, заболевания сердца или сексуальные, оно не вылилось, а законсервировалось на неопределённый срок. Открывать своё сердце чужому человеку, боясь осуждения или банальных слов про смирение перед судьбой и богом, Антон не хотел и долго терпеть это не собирался, но не успел он обговорить это с Арсением, как тот сам сказал прекратить ему ходить на сеансы.       Может, всё-таки экстрасенс? Или так постоянно складывались обстоятельства, но в итоге Антон стал его остерегаться, закрылся в себе, перестал сам напрашиваться на ласку и дарить её.       Они и это не обсуждали, хотя взгляды голубых глаз стали острее и темнее:       Это было сравни чуду, но плохому чуду, отвратительному, как светлые глаза, кристальные, будто бы чистый лёд под прямыми солнечными лучами в яркий девственный день, без облаков, такой тихий и умиротворённый, когда, закрывая глаза, пропадаешь из собственного тела, расслабляешься полностью, отдаёшься воде и дышишь полной грудью, забывая обо всех неурядицах когда-либо возникающих в жизни, в раз осквернялся почти чёрной кровью и омрачался дымом из труб огромных фабрик, а в воде появлялась вязкая, переливающаяся ядовитой радугой, нефть.       Боже, это было отвратительным. Антон боялся этих взглядов, избегал их, не мог смотреть в эти глаза долго и не мог, глядя в них, врать. Совершенно не мог.       По новостям чаще стали мелькать съёмки с митингов, задержаний стало больше, а во власти новые предложения уже касались самих бунтующих омег.       «В митингах не могут принимать участия люди младше восемнадцати лет, омеги без сопровождения альфы* и омеги пенсионеры», гласило новое изменение закона. Под звёздочкой шло уточнение: альфа должен быть близким родственником или супругом.       — С интересной стороны вы решили подойти, — бурчал Антон, читая эту новость.       Говорил он негромко, Арсений сидел на кухне в тишине, ужиная. Но очень скоро появился в дверях спальни.       — Про гон помнишь? — спросил он, лениво подходя к кровати. Он присел на край, тогда как Антон от него отодвинулся ближе к стене, упёрся спиной в подушку и спрятал под себя телефон.       — Обычно он у тебя через три дня начинается.       — Ты не чувствуешь запах? — вздёрнув одну бровь, спросил со вздохом Арсений и поднялся.       Пока он разминался, Антон принюхался и согласно кивнул: запах уже немного поменялся на предостерегающий. Такое случалось за день до начала течки/гона. Самого себя понюхать было невозможно, но у них они шли всё время синхронно, ещё с первого брачного раза так случилось и с тех пор день в день их организмы начинали вместе затапливаться гормонами и через два дня так же синхронно затихали, возвращаясь в привычный строй.       — Ты ведь пить не собираешься?       — А тебя это колышет? — резковато бросил Арсений. Он стоял уже перед дверью, в это время он обычно закрывался в своём кабинете с книгой или компьютером и выходил только к одиннадцати вечера, выпивал стакан воды и шёл спать.       — Просто… Ты ведь знаешь.       — Боишься меня? — усмехнулся он. — Не бойся, малышка, что может пойти не так?       И скрылся за дверью. Антон сделал очень глубокий вдох, — лёгкие отозвались болью, — и рвано выдохнул. Под гоном и алкоголем Арсений совсем переставал следить за собой, своими руками, словами и действиями. Он мог грубо обозвать, не пошло, не распаляя секс, а будто по-настоящему принижая, но мог сделать и вещь похуже: начать душить или ударять.       С одной стороны определённую грубость в постели Антон принимал, ему она даже нравилась, но оговоренная и умеренная, а не такая, будто он вещь без чувств. Страх и омерзение окутывало тогда всё его тело, он начинал рефлекторно сжиматься, отталкивать, отползать, из-за чего Арсений выходил из себя и начинал бить уже не в порывах своей необузданной страсти, а агрессивно, как наказание за непослушание. Это было не прикольно. Это было больно. Тогда их весовые категории начинали играть сильную роль, и почти двухметровый рост ненакаченному дрыщеватому Антону совершенно не помогал. Он забивался в угол или пытался убежать, закрыться в другой комнате, но часто эти попытки заканчивались полным и унизительным провалом.       Новые укусы, синяки на шее, ключицах, руках и ногах, возможно и на животе, расцветали очень быстро и потом ещё где-то неделю напоминали о причине своего появления. Но и эту тему они не обсуждали. Они ничего не обсуждали, все диалоги были на один манер, как тот, выше. Короткие, не больше пяти минут, язвительные со стороны Арсения и смиренно пугливые — Антона.       Раньше, даже не так давно, в веке двадцатом, с этими проблемами бороться было практически невозможно. Тут либо повешанье, то есть самоубийство омеги, либо побег, либо убийство мужа и последний вариант — принятие своей судьбы. Большинство слепо следовало последнему. Так было легче и проще, а человеческая натура имела возможность ломать сама себе психику, насильственно влюбляться в мучителя, просто в нелюбимого человека или не обращать ни на что внимание, быть аморфным или апатичным. У каждого человека своя психика и потому своя реакция на происходящие несчастья в жизни.       Наверное, Антон, живи он столетие назад, попробовал бы утопиться или как-нибудь по-другому покончить с собой и при неудаче покаялся бы во всех грехах и поплыл по течению жизни, научился бы народным мудростям, полюбил нелюбимого, родил бы ребёнка, в нём нашёл бы всего себя, лелеял бы его, как единственную драгоценную вещь на земле, был послушным, не пререкался и всё в таком духе.       Обстоятельства. Когда ничего не сделать, когда так воспитали, так сложились цепочки в голове, из всего впитавшегося за детство и взросление.       Но жил он сейчас, в двадцать первом веке во времена занимательных технологий, гаджетов, Интернета, социальных сетей и, куда важнее, связи с внешним миром и со всеми мировыми знаниями. Теперь было понятно, как можно было бы жить, как живут другие люди, другие омеги, как они справляются с горем, как становятся главными в своей жизни, а не приспособлением для продолжения рода и брачных игр.       И эти знания делали две совершенно разные вещи. Антона они угнетали, так как он не верил в свою свободу от альфы, от отца и от мужа. Просто не верил, уже довольно давно, наверное, ещё тогда, когда выходил замуж. Без любви в загсе говорил «да», надевал кольцо, целовал, совокуплялся и готовил не для себя, а для него.       Но, они же и вселяли мысли, не давали зачахнуть фантазии и полностью смириться со своей ролью в этом обществе. В их стране всё ещё можно было законно развестись и за это даже никак не наказывали омег. Разве что идти Антону было бы некуда. Домой отец после такого его не пустил бы, друзей перекантоваться у него не было, а Арсений из этой квартиры взашей выкинет, да ещё в подарок синяков оставит за такой прелестный подарок.       Такие были мысли, правда бы отец не принял или Арсений избил и оставил без жилья, Антон не знал, но на его взгляд это было самым правдоподобным раскладом.       И всё же некая Оксана, с которой Антон познакомился в Твиттере, очень усиленно пыталась навязать ему тему с разводом.       «Вы друг друга не любите, так зачем играть семейную пару?», писала она. И писала по факту. Наверное. Здесь начинались несостыковки.       Пытаясь полюбить Арсения, Антон к нему привязался. Он впитал в себя мысль, что с этим человеком он теперь будет жить всю жизнь. И ему хотелось бы скорее сделать её, мысль эту, более уютной, а не выдрать с корнем. Он хотел полюбить Арсения и желал того же от него.       Даже не так! Он искренне верил, что какие-то тёплые чувства Арсений к нему питал. Из-за слов и подарков, из-за взглядов и тех коротких движений, которым он не давал жить, но которые всё равно из него вырывались.       У Арсения была строгая семья, но там не только отец, но и мать воспитывала в нём не просто хорошего человека или прекрасного управленца нефтяным бизнесом, — его семья им владела, — а настоящего альфу. Того, из крутых фильмов, где крепко слаженный мужик решает все проблемы, омеги текут речьями, плац падают перед его ногами, заглядывают голодно в глаза, желая насадиться на его шикарный огромный хуй, утонуть в его сильных объятиях, покататься на его руках. Того, верующего и порядочного, держащего дом в ежовых руковицах, не позволяющего себе лишних эмоций и похотливых взглядов. Того, делового и многозадачного, блюдящего за всеми новостями, как за собой самим. Это был длинный список требований, прививаемый в консервативной семье альфе. И Арсений ему следовал, послушно, наученно, привычно.       Каким образом отец смог подавить его взрывной характер — простите, но он телефоном швырялся, когда его отшила омега, — и сделать домашним семьянином Антон не понимал. Хуже — не верил этому. А верил, что ещё остался тот самый бунтующий дух, чувствующий свой век, свободный, открытый, где альфы и омеги просто люди и могут вести себя так, как сами хотят. Ходить, в чём хотят, работать, где хотят, улыбаться, кому хотят, вступать в брак, когда хотят. И многое другое — им открыт весь мир со всеми его возможностями, а их теперь было очень много.       Только вот достучаться до этого сухаря никак у Антона не получалось. И, как писалось ранее, на пятый год он скис совсем. Верил, что это так, но перестал как-либо пытаться вывести их двоих из болота, навязанного предками. Он отчаялся, он сдался, он стал привыкать. И забываться в мечтах, в социальных сетях, как раз там и встретил Оксану, поделился с ней своими проблемами. Они стали обсуждать последние новости, митинги, и проблемы в том числе.       А ещё, по поводу взглядов, движений, выражений… Ведь Арсений предупредил о гоне. Он дал время подготовиться к этому морально и физически. Ещё он мог коротко и почти всегда незаметно смотреть странно, почти с лаской. С такой вот живой трепетной лаской, от которой Антон за секунду таял. Ну и про случайно появляющиеся от него нежности было не раз сказано.       Этим всем Антон апеллировал, защищая свою позицию не разводиться.       «Ну ты же сам себя так в могилу сведёшь», злилась Оксана. «УХОДИ ОТ НЕГО БЛЯТЬ»       «Не кричи на меня своим капсом!», отвечал он ей. «Куда вот мне от него уходить? К тебе?»       «Ты же знаешь, я тут с одним о-парнем снимаю, хозяйка ходит каждый день, она не пустит. Но я могу попробовать договориться! Только если ты серьёзно решишь подать на развод. Смотри, а то поздно будет. Ты ведь видишь, какие законы они уже начали вводить»       С этим он не мог не согласиться, отписал короткое сообщение, в котором клялся подумать над этим предложением.       «Да ну тебя, никогда ты меня не слушаешь», отвечала ему Оксана. «Может, ты другого альфу найдёшь? Нормального. И к нему переедешь».       «Ты такое уже предлагала когда-то», отвечал ей Антон.       «И? Ты божился подумать! НУ?! ЧЕМ ТЕБЕ НЕ МЫСЛЬ! А? ЧЁ ВОТ ТЕБЯ ТУТ НЕ УСТРАИВАЕТ?», писала она.       «ДА НЕ КРИЧИ ТЫ НА МЕНЯ! Чё вот начинаешь? Я не знаю. Я же не могу искать кого-то, когда я с ним. Это неправильно. И вообще, мы ведь замужем. А это навсегда».       «Ты блять издеваешься? Ну Антон! Ну что это? Какого хера? Это не так работает! Ты мне сам говорил что не верующий! Чёто поменялось?»       «Нет. Это другое. Я не знаю как объяснить, но это брак. Он не то чтобы на небесах заключается, но я же уже с этим человеком, мы столько времени вместе прошли», оправдывался он.       «ЭТО ДРУГОЕ. Мне нравитя это выражение. Это другое? Вместе прошли? Он на работе, а ты дома. Охерительное вместе у вас. Ты как часто с ним разговариваешь?»       «Каждый день», обидчиво ответил он.       «Привет. Пока, хорошо поработать! Как ебать меня будете господин? Так общаетесь?»       «Не утрируй. Но… в целом так»       «ИИИИИИ?», негодовала она. «Чем не повод сходить налево? Я даже не про секс, а просто познакомиться с кемто, влюбиться. Ты ведь дома постоянно сидишь. А он же тебе не запрещает нигде гулять»       Такого запрета, правда, не было, но Арсений требовал отчитываться за каждые прогулки и походы в магазин, а ещё быть дома, когда он возвращался с работы. Честность и покорность альфе раньше заставляли Антона рапортовать о каждом своём шаге вне дома, потому что короткий ответ никогда не принимался. Антон не мог просто захотеть погулять, потому что перед выходом нужно было обязательно построить чёткий маршрут, в который были бы включены кафешки — место для попить, поесть и сходить в туалет, — не находились по пути разные развратные места, — обычные клубы к этому тоже относились, — были обоснованы. Обоснованы, то есть целью прогулки было пройтись по новому парку. Просто подышать воздухом он не мог — причина выхода из дома веской не считалась. Арсений прямым текстом этого не говорил, но добивал сотней вопросов «почему/зачем».       Неожиданные желания позаниматься спортом, хоть пробежкой, хоть теннисом, хоть плаванием, превращались в долгие расспросы, что сподвигло на это желание и требования найти нормального тренера. Без тренера в хорошем спортклубе заниматься было нельзя.       Поход в художественную галерею? Тоже самое. Зачем? Почему? Что сподвигло? В какую? Какие авторы больше всего интересны? К какому экскурсоводу? На какое число и какое время? С кем? Нужны ли деньги на сувениры?       Самое главное, что спрашивал это всё Арсений максимально сухо, будто и вовсе незаинтересованно в ответе, а скорее для проформы, но из-за неправильного, по его мнению, ответа, он начинал докапываться до мелочей, и в итоге легче было остаться дома, чем куда-либо идти.       Так вот Антон растерял всё своё желание гулять. К тому же он до последнего не понимал, что движило его мужем. Ревность? У него было достаточно денег нанять личного телохранителя, какой был у его матери. Желание оставить его дома? Привязать к дому? Приручить? Но зачем? В общем, этих действий Антон не понимал, и от раздумий у него начинала болеть голова.       Объяснять всё это Оксане он не собирался, поэтому коротко отказался от этой идеи, сославшись на свою лень. А лень и правда успела крепко в нём засесть.       Тухнуть без дел целыми днями дома было очень «интересно и продуктивно». Антон ничего не делал и совершенно не понимал, как проходили сутки и когда успело пролететь пять лет. Вчера только роспись в паспорте ставил.       На следующий день Арсений пришёл с работы раньше, от него призывно пахло феромонами, но, принюхавшись, Антон словил панику: среди нитей природного запаха блуждал дорогой элитный коньяк. Немного, но он был и чувствовался весьма отчётливо, так что его сладкая горечь осела на языке Антона, вызвав громкий глоток собственной слюны. Желудок зашипел и пророкотал, после чего успокоился, но затянуло внизу живота.       Начавшаяся течка позволяла немного забыться и получить какой-никакой кайф, только нормального возбуждения Антон не чувствовал уже довольно давно, каждый раз он предварительно пользовался искусственной смазкой, сам себя растягивал пальцами в туалете несколько раз на дню (кто знает, когда Арсений вернётся с работы), и за два-три дня течки кончал от раза до трёх — во много зависело от настроения Арсения и его желания помочь кончить.       Но алкоголь… Алкоголь плохо совмещался с гормонами у забитого комплексами человека, поставленного в жёсткие рамки, из которых он даже дома не мог выйти. Алкоголь расплял и развязывал мысли. Он ненарочно заставлял быть жестоким, потому что пробуждал всё мерзкое, сидящее глубоко внутри.       Антон ненавидел пьяного Арсения, потому что он не мог его предугадать и не мог от него убежать, не мог дать ему отпор, и мольбы, и крики, и слёзы, и махания руками с ногами, ничего из этого не помогало с ним справиться.       — Арс, — прошептал Антон, рефлекторно вжимаясь в подушку.       Арсений стоял на пороге с чумной лыбой, глаза его поблёскивали, как фонарь во время утреннего густого тумана, и поза была вальяжной, он опирался одной рукой за дверной косяк, сам чуть прижимался к нему. Такой красивый, чуть лохматый, озорной, но такой, блять, опасный. Антон смотрел на него такого, любил и боялся одновременно.       — Что, малыш? — с насмешливой лаской спросил Арсений, отталкиваясь от входа в спальню. — Ждал меня? Готовился? Будешь послушным мальчиком?       Он остановился возле кровати, посмотрел прямо в глаза, чётко, не прячась, тем самым страшным, поражающим дух Антона взглядом. Вздрогнув, Антон громко сглотнул слюну, кивнул и попытался отползти ещё дальше, но и так уже вжимался в стенку.       — Маленький пугливый котёнок, — пророкотал Арсений и вдруг хлопнул в ладоши. Хлопок получился громким, эффекта своего достиг: Антон опять вздрогнул, сжался и закрыл глаза. — Чего ты меня боишься? — он присел рядом на кровать и протянул руку, но быстро её одёрнул, юркнул по нижней губе языком и, качнув головой, опёрся обеими руками о матрас и посмотрел в потолок.       Антон сидел за ним, смотрел ему в спину, полупрофиль, на отросшие тёмно-шоколадные волосы. Ещё сегодня утром они были аккуратно уложены, теперь же будто в урагане поучаствовали.       — Я плохой и злой? — пролепетал Арсений нараспев, покачиваясь под выдуманный им бит с быстрым ритмом. В его словах затерялись личные, глубокие чувства, намеренно скрытые клоунской подачей. Он хмыкнул, скосил взгляд на Антона. — Правда?       — Ты так ду́маешь?       — Ты́ так думаешь, — в момент почернев, ответил тот. Речь перестала быть плавной, стала звенящей и резкой. — Зачем отвечать вопросом на вопрос? Это дурной тон, не находишь, Антош? — опять выравнился на тот шутовской.       Антон немного помолчал, раздумывая над ответом. Он ходил по краю пропасти — очередное неправильное слово и задорное настроение покинет Арсения, уступив место грубому. Пресквернейший расклад.       — Я не считаю тебя таким.       — Ммм, — промычал Арсений, вновь уставившись в потолок. — Но ты меня боишься?       — Ты даёшь для этого поводы.       Он скосил опять свои глаза, потускневшие, пугающие, вернул их в потолок.       — Стас предложил выпить за хорошую сделку, заодно и начало гона отметить. Удачи пожелал, детей и всё в таком духе, — на последнем слове Арсений вздохнул, опустил голову вниз, закрыл руками лицо. Посидел так немного и выравнялся. — Я тебе не угрожаю, — сказал он. — Просто… будь хорошей омежкой. Для меня, да?       — Я с первого дня тебя слушаюсь. Что ты от меня ещё хочешь?       Арсений хмыкнул, уставился на Антона в упор, но в этот раз по глазам ничего нельзя было понять, слишком много в них и на всём лице застыло разных эмоций и невысказанных мыслей.       — Как ты умудряешься быть таким покорным и продолжать огрызаться? Притом одновременно. Это странно. В тебе очень много заснувшей энергии. Раздевайся. Почему ты меня ждёшь одетым? Знаешь ведь, что будет.       — Вдруг ты захочешь сам меня раздеть?       — Ммм, я не понимаю, ты опять зубоскалишь или пытаешься быть услужливым? Я ставлю на первое.       — Почему? Когда я давал тебе повод?       — Сейчас, — рыкнул Арсений. — Раздевайся молча.       Антон судорожно вздохнул и кивнул, быстро стащил с себя домашнюю одежду и полностью обнажённым лёг на спину, привычным движением разводя ноги. Арсений будто потерял к нему интерес, сам и раздеваться не стал, только выудил из штанов член, пристроился и стал методично толкаться, как делал сотни раз до этого. Антон молчал, прикрыв глаза и отвернув голову в сторону. Он боялся трогать и смотреть — что угодно могло сдетонировать.       В итоге к взрыву подтолкнула безучастность. Арсений наклонился к нему, прошипел на ухо: «что за бревно подо мной лежит» и до боли вцепившись в бёдра, подтянул его к себе, стал двигаться под ужасным углом, приносящим больше дискомфорта, чем приятных ощущений, и положил одну руку Антону на горло, не то, что придушивая, скорее фиксируя голову в одном положении.       — На меня посмотрел, — рыкнул он.       Когда Антон раскрыл испуганные зелёные глаза, Арсению сорвало крышу, он с нечеловеческим звуком прибил его к стене, сбросив на пол подушку, стал душить одной ладонью, пока вторая держала до уже появившихся синяков его бедро. Первые слёзы дали возможности вдохнуть, но потом Арсений поменял позу, поставив Антона раком.       Кончил Антон болезненно, после сцепки, скрутился под одеялом клубочком, прижал к груди телефон и проглотил около трёх раз густые комья слёз, застрявшие в горле.       Он хотел любить, но… каким же использованным и ненужным он себя чувствовал. Куда он со своей любовью? Зачем она вообще нужна? Арсений скрылся на кухне. Он был голодным. Антон есть вообще не хотел. Ему бы нежности, поцелуй и поглаживания по спине, чтобы истерика не стихала сама, а чтобы один конкретный человек утешал его.       Впрочем. Уже любой. Антон помнил ласки матери и хотел их повторить.       На следующий день, как гон Арсения закончился, он написал Оксане с пугающей его самого же решимостью.       «А где лучше всего искать парня для свидания?»       «ДА ЛАДНО?! Неужели! Я этого дождалась! Погоди у тебя ничего не случилось?», ответила та.       «У меня всё в порядке. Просто хочу попробовать».       — Чёрт, я за это ещё получу, — простонал Антон, ударяясь затылком о стену. Он посмотрел на сиреневый синяк на запястье, вздохнул и вернулся к диалогу.       Оксана много не расспрашивала, дала несколько ссылок на хорошие сайты знакомств, даже подкинула нескольких известных ей парней. У неё среди знакомых был один, пользовавшийся огромным Оксаниным доверием. Они довольно долго уже переписывались, но жили в разных городах. По её словам, это был молодой мужчина, крайне милый, уютный в разговоре, на внешность только на любителя, с грузинскими чертами, но он прикольно одевался и у него была занимательная причёска, нетипичная для альфы — длинные волосы, собранные в хвостик и выбритые виски, даже чуть больше.       Антон полюбовался его инстаграмом, фотографий там было немного, но для какого-никакого вывода их хватало. Внешность не отталкивала, только во всём была противоположной Арсению. Многие, даже Оксана это признавала, называли Арсения красивым, к нему часто подкатывали омеги, по крайней мере заинтересованные взгляды в его сторону кидали, когда они вместе ходили в рестораны или гуляли по улице (чего практически не было), а приставали ли к нему на работе Антон понятия не имел.       На встречу он согласился, списался с Сергеем, состыковался с ним по времени, ему осталось только решить — будет ли он оповещать о своём выходе из дома Арсения. Камер по квартире натыкано не было, вахтёршу тоже никто не подкупал, опасной зоной был лишь приход того с работы. День был рабочий, праздников никаких в календаре отмечено не было, то есть время возвращения было обычным — от 17:50 до 18:20. Раньше он мог прийти, если, например, контракт успешный будет, но такое случалось редко. И задерживаться на работе он тоже не любил.       Главной задачей Антона было вернуться до этого времени. Выполнимо, решил он, и отчёта не требует, ведь тогда Арсений может задать вопросы, сбить с толку, накрутить нервы и сломать одним простым «зачем?» весь настрой изменять.       — Чёрт, это ведь реально измена. Духовная. Идти на свидание с другим человеком. Может, лучше поговорить с Арсом? — бормотал он себе под нос, сидя на кровати.       К этому способу он решил не прибегать, так он только подозрений наведёт, но ничего не добьётся. Арсений не походил на человека, готового к обсуждению этой ситуации. «Он скорее начнёт ревновать, чем станет мягче», подумал Антон и решил себя занять пополнением таблеток. С Сергеем они должны были встретиться завтра, до тех пор ему нужно было не спалиться дома. То есть пережить нарочито спокойно вечер и утро. Звучало просто.       Одевшись, Антон отправился в ближайшую аптеку. На кассе была очередь из беседующих между собой омег.       — А потом ведь ещё чего нового введут, — говорила одна девушка парню-омеге.       — Но, может быть, этот закон всё же не рассмотрят?       — Ты в это веришь? Сейчас у нас опять одна и та же риторика в новостях. Мне папа, он омега, говорит, что в его время так же было. Точнее, сперва был запрет на всё для омег, потом и аборты разрешили, и противозачатные, и омега товарищем стала, работать ей можно, и вот теперь опять шаг назад делаем.       — Почему мы движемся в Северную Корею, а не в какую-нибудь Германию?       — Ты это у меня спрашиваешь?       Бабушка на кассе расчиталась и медленно поковыляла мимо беседующих, да как подняла вдруг морщинистую руку и сказала:       — А правильно делают! Давно пора эти таблетки запретить! Они только вредят здоровью!       — Идите-идите, — прошипела молодая девушка в её сторону. — Мы и сами можем разобраться, как распоряжаться своим здоровьем.       — В голове у вас ни черта! — сказала та и стукнула несколько раз себя по виску кулаком. — Ни-чер-та!       — Мы поняли, старая маразматичка, — булькнул парень ей в спину.       Когда бабушка ушла, он подошёл к окошку кассы и стал негромко перечислять всё ему необходимое. Антон приблизился к девушке и таким же тихим тоном спросил у неё, о чём конкретно они говорили.       — Новость новая, — охотно поделилась та. Ей было не больше двадцати, а жизни столько, что Антон начинал бодриться и загораться желанием делать невообразимые по его меркам вещи. Глаза и рот были располагающими к себе, открытыми, будто не умели врать или ругаться. — Предложение в государственную думу новое проталкивают. Запреты на аборты и противозачаточные таблетки только под роспись от альфы. То есть к врачу нужно будет прийти со своим альфой, получить справку и она будет единоразовой. А что делать, если нет постоянного альфы? С отцом прийти. А если и его нет? Никак тогда не получить — не трахайтесь с кем попало, заводите мужа. Прикинь?       — Какой… кошмар, — выговорил с заминкой Антон.       — Какой бред! — воскликнула девушка. — На что они только не пойдут, лишь бы нас к дому привязать и инкубатором сделать! Если бы они могли рожать, этих тупых законов отродясь не было б. Скоро и презервативы будут под роспись что ли выдавать?       — Это сейчас лучше закупиться?       — Если у тебя нет знакомого альфы, то… — она скосила глаза на его руку и увидела среди нескольких колец одно выделяющееся, явно обручальное, и вернула взгляд на лицо. — А муж не знает? — спросила девушка сочувствующе.       Антон поджал губы и мотнул головой.       — Тогда лучше несколько возьми. Две или три пачки. Кто знает, как потом будет.       Так он решил и сделать, и, когда очередь дошла до него, попросил у провизора сразу две пачки — на карте денег хватало, и покупка оставалась вменяемой, если бы он купил три, стало бы слишком подозрительно. Антон догадывался, что Арсений смотрел операции с его карты, даже имел доступ к его кабинету, поэтому все покупки совершал осторожно, обоснованно. В аптеке он покупал помимо противозачаточных бады, таблетки от головы и простуды, леценцы, батончики, лубрикант и всякое подобное, лишь бы отвести от себя подозрения. Со всего сдирал ценники и смывал их в унитаз, хотя был уверен — Арсений в мусорку ни за что не полезет, слишком чистоплотным и брезгливым он был.       Но страх играл по-своему.       Дома Антон запрятал все запасы под шкаф, тот был широким, так что все блистеры влезли, а упаковки от них он привычно измельчил ножницами до тонких полосочек и смыл в туалете.       Облегчённо выдохнул и стал с Оксаной обсуждать новости. До самого вечера непонятно чем занимался, потом пришёл Арсений, не поздоровался, сразу скрылся на кухне.       — Чёрт, там же был ужин? — прошептал под нос Антон, вскакивая с постели. — Я, блять, забыл новое приготовить! — так же тихо воскликнул он и ударил себя по лбу.       Забыл ведь, настолько разволновался, что единственная ежедневная обязанность вылетела у него из головы. Такое случалось редко, Антону на самом деле нравилось готовить — это ведь было единственное его занятие, и он отдавался ему полностью. Не пытался стать отличным поваром, узнавать новые классные рецепты, но планку вкусно приготовленной пищи всегда держал. Только иногда мог ничего не сделать, но на то всегда были причины, зачастую одна и та же: плохое самочувствие.       Притвориться больным? Антон не выглядел болезненно и абсолютно не умел врать. Ему нужно было либо промолчать, либо выйти и извиниться, признаться — забыл. Была ещё одна причина, совсем уж редкая — обида. Он пару раз показательно обижался после плохо проведённой течки и нарочно не готовил на двоих. Арсений злился, пыхтел, но молча. Не извинялся, только смотрел осуждающе.       Течка закончилась только вчера, прошла плохо, опять синяки по всему телу, болезненная сцепка и слабый оргазм: отличная причина неприготовленного ужина!       Но это было ложью, врать Антон не умел, поэтому всё же пошёл на кухню и замер в коридоре, только просунув голову через арку. Перед глазами его стоял Арсений, без пиджака и галстука, с немного топорщейся белой, тёплого оттенка, рубашкой, заправленной в тёмные строгие штаны. Антон видел его спину, то, как поднимались лопатки от резки овощей, как покачивались шелковистые волосы на затылке.       Арсений повернул голову, — почувствовал запах, — и вопросительно вскинул брови. Оказалось, он был в домашних очках.       — Я… прости, забыл про ужин.       Брови поднялись ещё более выразительно, после чего немного сдвинулись друг к другу и в итоге распрямились. Арсений пожал плечами и вернулся к нарезанию лука.       — Я думал дуешься. Болит что-то? Ты ел? — спрашивал он невозмутимо.       Антон растерялся, поджал губы и нерешительно ответил:       — Вроде не болит. Я… не ел. Забыл.       Арсений опять в половину повернул к нему голову, пристально оглядел, но по глазам ничего нельзя было понять, и вернулся к готовке.       — На тебя готовить?       — Как хочешь.       — Хочу есть, — с раздражённым вздохом сказал он. — Нормально отвечай.       — Веди себя нормально, — в тон ему ответил Антон, но тут же испуганно поджал губы и сделал шаг назад.       Арсений отложил на тумбу нож, полностью обернулся к нему и, сложив на груди руки, выразительно посмотрел ровно Антону в глаза. Лицо его имело вид лёгкой претензии, губы будто разминались, готовясь к удару ловким или грубым словом.       — Что ты там про поводы во время течки говорил? — спросил он лёгким отрывистым тоном. — Я тебя покормить предлагаю, а ты жалуешься на это, да?       — Я не это имел в виду.       — И что же ты имел в виду, Антош? Давай, мне очень интересно.       — Арс, я… Прости.       — Это не ответ.       — Чего ты придираешься? Ну херни ляпнул, прости. Настроение просто хреновое. Из-за тебя в том числ… — Антон опять поджал губы, оборвав себя, как только понял, что ляпнул.       Арсений показательно облизал нижнюю губу, изнутри под ней, коротко закивал, на следующие «прости» уже не реагировал, отвернулся и продолжил готовить.       — Ну, Арс… прости, я не хотел тебя обидеть, я…       — Антош, молчать. Я хочу тишины. Иди занимайся своими делами.       — Ты на меня сердишься, — тихо сказал Антон.       — Что я непонятного сказал? — едко уточнил Арсений, скосив на него глаза.       Антон громко вздохнул и, понуро опустив голову, пошёл в спальню.       Чувствовал себя он скверно, накручивал за грубость, за желание изменить, за намерение это сделать уже завтра, за молчание. Ему очень сильно хотелось видеть в этом близком ему человеке настоящие укрытие и поддержку, и в каком-то смысле он это видел. Когда крепкие руки сжимали его плечи и когда рядом лежало разгорячённое обессиленное тело, Антон на какую-то небольшую долю ощущал желаемое. Но этого было мало. Слишком мало.       Через полчаса в спальню вошёл Арсений, бросил сухое:       — Ужинать, — и удалился, будто его здесь вообще не было.       Антона это повергло в шок, — не интонация, это как раз было привычно, — а то, что он всё же сделал порцию и ему. Ели они в тишине, еда была хорошо приготовленной, в ней был небольшой перебор специй, но в целом Антону понравилось, но куда больше ему было приятно от самого факта: он ест еду, приготовленную Арсением. Не магазинную, не ресторанную, не еду собственного приготовления, а именно ту, которую в очках, ещё в уличной одежде после рутинного рабочего дня готовил его муж.       Бесценно.       Наверное, Антон слишком это романтизировал, но ему даже заплакать немного захотелось от этого. Не будь у него вчера течки, он бы спихнул всё на беременность, но это были искренние чувства, а не играющие гормоны. Огромный, сносящий своей искренностью поток чувств.       — Спасибо. Было вкусно.       Арсений ничего не ответил, только коротко посмотрел и пошёл в свой кабинет. Антон немного обиделся, но такая ситуация была ему привычной, поэтому он загрузил грязную посуду в посудомоечную машину и пошёл дальше ничего не делать до самой ночи в спальне.       Когда он проснулся от кошмара, резко распахнув глаза, Арсений тихо одевался в свою офисную одежду, как раз завязывал галстук, и удивлённо уставился на Антона, пытающегося совладать с собственным дыханием.       — Может, к врачу сходишь? У тебя опять расшалились нервы, — сказал он тихо, неторопливо накидывая на плечи пиджак.       — Всё нормально. Обычный плохой сон, — хрипло отозвался Антон.       — По поводу?       — Я не помню, что в нём было. Со мной всё хорошо, нечего беспокоиться. Хорошего тебе рабочего дня.       — Прогоняешь, — тихо сказал Арсений, пожал плечами и вышел из комнаты, приобретая безразличные черты на лице.       В нём была усталость, сонливость и будто бы нежелание идти на работу. То смирение, с которым Арсений постоянно просыпался утром и уходил управлять компанией, Антону напоминало его собственное, с каким он принял брак и свою участь домашнего сувенира. Они никогда не говорили об интересах друг друга, семейный бизнес переходил из рук в руки в семье Поповых, и Антон понятия не имел, насколько эта работа нравилась Арсению и кем он хотел бы быть, хотя бы в детстве, если сейчас он уже не мог мечтать и представить свою жизнь другой. Интерес спросить об этом постоянно возгорался в нём, но их куцые разговоры этому совсем не способствовали, да и честности он не ожидал услышать.       Весь день с самого утра был подвешенным, погода вроде бы ласкала, посылала солнечные лучи и радовала теплом, но в то же время хмурные облака спешили на время притормозить поток веселья, им в подмогу приходил холодный ветер, пробирающий до костей.       Свидание приносило кучу нервов, заставляло Антона греметь браслетами, вертеть кольца на пальцах, сутулиться и выпрямляться, останавливаться, глядеть в небо, вздыхать и во вспотевшей ладони крепко держать телефон, будто тот мог убежать и сдать его.       В два часа они с Сергеем встретились в кафе. Мужчина оказался таким же, как на фотографиях, немного полненьким, отчасти суровым на лицо, но с очень милой улыбкой и добрыми, почти собачьими, глазами насыщенного тёмного цвета. Он поднялся, протянул для рукопожатия руку и спросил о еде.       Сперва разговор не клеился совершенно. Антон часто оглядывался, бегал глазами по помещению, по улице за стеклом, по новому знакомому, карбонара не лезла в глотку, сок заставлял откашливаться каждым новым глотком, а обручальное кольцо расплавляло кожу под собой и сдавливало безымянный палец до желания его отрезать.       — У вас с мужем свободные отношения или ты ему, типа, изменяешь? — спросил вежливо Сергей, пока они обедали.       — Второе.       — Не хочу быть душным моральным чуваком, но всё же спрошу. А нахера? Если тебе не нравится в браке, чего не разведёшься?       — Сложно это сделать, когда некуда пойти. Я просто хочу попробовать, как это… с другим мужчиной.       Сергей кивнул, преобразился пониманием, осуждения в нём не было, лишь немного сочувствия — странный взгляд для альфы, подумал Антон и расслабился в его присутствии. Они стали обсуждать комиков, последние мировые события, новости спорта и политические. В разговоре Сергей не вёл, а будто бы подстилал соломку, отвечал и охотно, и небрежно одновременно, сидел очень просто, никого из себя не строил. Вокруг него создавалась атмосфера комфорта, спорить, ругаться, беситься отпадало всякое желание. Он не позволял себе оскорбительных выражений, не давал уменьшительно ласкательные прозвища, обращался либо «Антон», либо «Тоха», не лез полапать и даже не думал нарушать его личные границы.       Полная противоположность Арсению, с первой же встречи без спроса начавшего обзывать Антона, как душе заблагорассудится, и схватившего за руку, будто она была поводьями от домашней лошади.       — Чего ты хочешь? — спросил Сергей. — Секса? Единоразовую измену? Или постоянного любовника?       В этот момент Антон задумался и ещё раз стал взвешивать свой поступок. Сердце сжималось, больно ударялось о рёбра, обручальное кольцо сводило с ума, а перед глазами стоял образ мужа, его строгие бескрайние глаза, по которым часто можно было прочитать кучу невысказанных эмоций и слов, но теперь в них было лишь раскурочивающее душу осуждение.       Антон заглянул в добродушное лицо Сергея и, находясь во всё том же состоянии нерешительности, ответил:       — Один раз. Просто покажи, как можно.       Сергей с плотно сомкнутыми губами улыбнулся, кивнул и предложил выдвигаться к нему. За кафе и такси платил он, как кавалер и как понимающий человек, надеющийся не выдать чужого секрета.       У него дома они оказались быстро, всего полчаса, но они пролетели незаметно, по большей части из-за ненавязчивого разговора с большим количеством шуток, куда влез и общительный водитель. Запахи и музыка в машине были неправильными, отторгающимися организмом Антона. Они были ему чужды, потому что он привык кататься в одной машине с Арсением, а водителем тот был опрятным и в каком-то смысле скучным. Музыку он мог включить только классическую, ненавязчивую, притом тихую. В салоне всегда пахло ничем, то есть абсолютно нейтрально, лишь изредко можно было уловить кофейные нотки. И за рулём Арсений вёл себя, будто бомбу обезвреживал: смотрел лишь на дорогу, ни на что не отвлекался, за руль держался обеими руками, не разговаривал по телефону, не вертел головой, максимум только мог через зеркало наградить коротким взглядом и вернуться к дороге. Он никогда не гнал, не нарушал ни одного правила, не ехал, пока не пройдут все пешеходы, но иногда, в плохое настроение, мог рьяно материться на других водителей.       Их таксист часто поворачивался, водил одной рукой, качался под грузинскую музыку, норовил пролететь на последних секундах горящего зелёным светофора, и в салоне пахло людьми, куревом и едой, похожей отдалённо на шаурму. И сама машина была простенькой с потёртой обивкой сидений.       Антон обращал на это всё внимание, он анализировал эти различия, визуализировал образ водителя Арсения, представляя, как именно он, злой, везёт его домой.       Но несмотря на это, как и говорилось, полчаса пролетело незаметно. Квартира Сергея находилась в высотке на пятнадцатом этаже. У него было свободно и уютно, вещи валялись повсюду, но будто там и правда были их места, было нечто приятное в этой небрежности. Всего одна комнатка, кухня и туалет повергли Антона в лёгкое недоумение.       — У тебя нет своей комнаты? — уточнил он, разуваясь.       — В смысле? Спальня есть. Я снимаю здесь. Вообще я не из Москвы, живу один, меня вполне себе всё устраивает. А что? Имеешь что-то против однокомнатых квартир? — со смешком поинтерсовался Сергей.       — Когда твой муж за год спокойно зарабатывает на новую машину, действительно, отвыкаешь от… небогатой обстановки. Но мне нравится.       Сергей выглядел удивлённо, поднял обе брови, чуть вытянул губы и осторожно спросил:       — А кем он работает и не будет ли у меня проблем?       Антон перевёл на него потерянный взгляд, замотал головой и назвал компанию, в которой работал Арсений, и приблизительную должность. Пост генерального директора пока продолжал занимать его отец, но большая часть бизнеса уже лежала на плечах Арсения, он отвечал за стабильный заработок компании, мог увольнять и нанимать людей, занимался контрактами с другими компаниями, в целом входил в совет директоров. Ревнивым он был, но жестоким, чтобы прям доставить проблем, подставить или избить — нет. По крайней мере Антон в это искренне хотел верить.       — Надеюсь на его благоразумность, — сказал с нервной улыбкой Сергей и повёл Антона в спальню.       — Если что, я тебя не сдам, честно.       — Ты выглядишь как человек, неумеющий врать, так что верю.       Дальше происходило какое-то чудо, нечто потрясающее, что Антон совершенно не ожидал от чужого человека. Нежные прикосновения, лёгкие поцелуи, возможность отойти, сказать «нет» и высказать своё желание. Он не пользовался этой возможностью, отдаваясь по привычке чужой власти. Сергей вёл мягко, аккуратно положил на кровать, сам растягивал его, использовал качественную смазку со вкусом манго, даже вылизал немного между ягодиц, упорно проходясь языком по сфинктеру и на кончик погружаясь в него. Он много целовал в самых хаотичных местах, не забывал гладить по груди и плечам, только при взгляде на синяки лицо его темнело, искажаясь тихим негодованием.       Антон даже издал лёгкий стон несколько раз, осмелился положить на Сергея руки, притянуться к нему, откинул голову, подставляя шею под невесомые поцелуи.       Секс по своей сути ничем не отличался от секса с мужем, но он был запретным, он был нежным, он был с неизвестным приятным человеком, и это дало свои плоды. Кончал Антон с наслаждением, вместе с Сергеем, тот ласкал ладонью его член, помогая дойти до оргазма. Они обнялись, устало легли на кровати и лениво целовались ещё пару минут. Потом Сергей снял с себя презерватив, вытер себе хуй, ему, двумя салфетками вытирал смазку между ягодиц, и только после этого вернулся под одеяло отдыхать.       — Надеюсь, не разочаровал тебя.       — Это было прекрасно, — с улыбкой ответил Антон.       — Ты, — Сергей замялся, облизал губы и осторожно продолжил: — ты был очень растянут и у тебя всё тело в синяках.       — Позавчера только течка закончилась.       — Это ненормально. Или… ты любишь боль?       — Он просто немного выпил, а потом… настроения не было.       — Лучше уходи, — со вздохом сказал Сергей. — Если альфа не может сдержать себя во время гона, хуёвый это альфа. Знаю я таких, неприятные личности. А ты ведь хороший парень. Ни к чему разрушать себе жизнь.       — Я знаю, но… он мой муж, — ответил Антон. Ему сложно давались эти слова, отчаяние скручивало горло. За эту причину он постоянно цеплялся, как котёнок за дерево, напуганный собакой.       Она объясняла ему всё и была единственной важной. Арсений был его мужем, он его выбрал, по какой-то своей причине, но выбрал с первого взгляда, обозначил своим, сделал своим, распоряжался так, как хотел, имея над ним полную власть. Антон это ему позволял с самого начала и намеревался продолжать быть для него кем-то особенным, только бы не вещью, а человеком.       Он хотел его любить, а в какой-то степени уже любил, ведь полностью отдал ему всего себя. Они столько времени были вместе. И что? И куда это всё? В мусорку все пять лет? Уйти от него? Куда и зачем? Антон не хотел отвечать на эти вопросы, он просто закрывал на них глаза, игнорировал их существование и продолжал терпеть.       — Отмазка — параша, — сказал Сергей серым голосом. — Он тебя чем-то запугал или что?       — Да ничем он меня не пугал, — закатил глаза Антон. — Он мне ничем не грозил и руку на меня не поднимает.       Сергей скептично его оглядел.       — Кроме гона, — исправился Антон. — И в основном под алкоголем.       — Херня полная. Вали, блять, от него. Нет, серьёзно, я не понимаю вас омег. Типа, реально ведь есть такие, какие будут до последнего терпеть избиения, ущемление своей личности и всё подобное. Ради чего? Я не понимаю. Сколько ни наблюдаю этот феномен, я не могу его понять.       — Он не плохой.       — Это факт или самовнушение? — хмыкнул Сергей.       Антон фыркнул и вздрогнул от неожиданно заигравшей мелодии. Это был его телефон и рингтон, поставленный на одного конкретного человека. Времени было шесть вечера.       — Чёрт, — ругнулся Антон и быстро схватил телефон, принимая вызов. — Привет, Арс.       — Ага. Ты где?       «Ужин не сделан, меня дома нет, оповещений о покупках ему тоже прийти не должно было. Охуенно, блять!», думал Антон, попутно формулируя правдивый ответ.       — В магазин недавно вышел.       — Зачем? Продуктов что ли в холодильнике нет?       — Воздухом подышать, манго купить захотелось, — придумывал Антон, кусая губы и испуганным взглядом смотря перед собой. — Я скоро буду.       — А почему не предупредил, что уходишь?       — Я… забыл?       «Я долбаёб», сказал себе мысленно Антон.       — Ты стал совсем рассеянным. Дома поговорим. Не задерживайся, холодает.       Они не прощались, после последнего слова сразу же пошли гудки. Антон облегчённо выдохнул, откинул телефон и вплёл ладонь в волосы, ероша их. Браслеты затрещали, ударились друг от друга. Привычный звон заставил действовать.       — Мне пора, — сказал он, спешно поднимаясь и оглядываясь в поисках одежды.       — Я вызову такси, — сказал Сергей, внимательно за ним наблюдая. — А ты перед ним за всё отчитываешься?       — Типа того, — неловко повёл плечом Антон, уже натягивая на себя джинсы.       — Ты его больше смерти боишься. Что будет такого, если ты немного задержишься? У тебя глаза сейчас такие, будто тебя резать собираются.       — Я просто облажался, и он теперь будет злиться.       — Как?       — Ну что ты пристал? Мне не нравится, когда мы ссоримся. Всё в порядке. Не лезь в это.       — Как знаешь. Мне просто тебя жалко.       — Всё со мной хорошо, — огрызнулся Антон и мельком оглядел себя в зеркале. Он был уже полностью одет, на теле ничего лишнего, волосы только в лёгком беспорядке, он поправил их рукой, спрашивая: — Такси приехало? Я ведь тебе адрес давал, да?       — Да, через пару-тройку минут будет, можешь выходить, — со вздохом ответил Сергей.       Он поднялся, провёл до прихожей, коротко поцеловал на прощание и закрыл двери.       Антон спустился на лифте, ругая его за медлительность, выскочил на улицу и, только запрыгнув в машину, почувствовал себя немного успокоившимся. Адрес он немного поменял, попросил не к подъезду подъехать, а высадить рядом с продуктовым магазином. Домчались быстро, встрянув в небольшую пробку только на двух участках, но для час-пика это было сравни чуду.       В магазине очереди тоже не было, Антон быстро закинул в корзинку манго, сок и ягодное ассорти, которое любил Арсений. С таким набором он побежал домой, отдышался в лифте, опять поправил причёску, кольца, браслеты, дождался, когда красный послебеговой оттенок с щёк полностью спадёт, вошёл в квартиру.       Арсений стоял на кухне, распаковывая готовую еду из сервиса быстрой доставки. Одна из пластмассовых тарелок уже разогревалась в микроволновке. Антон натянул на лицо невозмутимость, вытащил все свои покупки, скомкал пакет, но выкинуть его не успел.       — Что за?.. — непонятливо сказал Арсений, вперивая в него взгляд. За несколько резких шагов он оказался перед Антоном. Антон в свою очередь инстинктивно вжался в стену, пряча в плечи голову. Арсений повёл носом рядом с его кожей и сверкающими опасностью глазами уставился ему в глаза. — У тебя новый одеколон?       — Не думал, что у тебя такой чуткий нюх, — нервно ответил Антон, смотря в сторону.       Арсений схватил его за волосы, встряхнул, заставив смотреть на себя.       — Тогда ты очень невнимательный. У меня отличный нюх. Что на тебе за запах? Таким одеколоном пользуются альфы.       — Просто пробник попробовал.       — В глаза мне смотри, — рыкнул Арсений. — Повтори.       Антон открыл глаза, но тут же их закрыл и сжался. Он не мог ему врать. Не умел. По телефону — может быть. Но не так. Это было выше его сил. На щеке оказалась первая слеза.       — Я тебя спрашиваю, где ты был? — отчеканил свой вопрос Арсений. — И чем от тебя, блять, пахнет?       — Отпусти, пожалуйста, мне больно, — прошептал Антон.       Арсений ещё сильнее натянул его волосы, заставляя вскрикнуть и распахнуть глаза.       — Сначала ты отвечаешь на мои вопросы. И смотришь при этом на меня, а не куда-то, блять, в стену. Ты меня понял?.. — молчание. — Я тебя спрашиваю: ты меня понял?       Антон коротко кивнул, ещё сильнее вбился в стену, слабой рукой коснулся плеча Арсения, моля быть поспокойнее, и сам попытался взять над собой контроль, но слёзы от страха и раскаивания друг за другом, почти без перерыва, стекали по его щекам, встречались на подбородке и большими солёными каплями оседали на одежде.       — Прости, пожалуйста… я… я тебе… я был с другим, — надрывным шёпотом сказал он, смотря в строгое лицо Арсения и радуясь тому, как оно сильно расплывалось из-за стоявших в глазах слёз.       Арсений отпустил его, с минуту его мимика была подвижной, там не было удивления, только злость, непринятие, сухость, презрение и отвращение. Потом он, толком не замахиваясь, неожиданно сильно ударил ладонью по щеке. Пощёчина прозвучала звонко, отпечаталась в голове Антона ужасающим громом в свирепую погоду. Холодные, взбешённые голубые глаза напротив стали недостающей молнией.       — Пошёл в спальню, — выплюнул Арсений.       Антон пошёл, чувствуя затылком прожигающий взгляд, затем услышал громкий стук, шипение, треск посуды, но он уже закрылся в спальне и лицом завалился на кровать.       День закончился ужасно. Боясь за Сергея, Антон быстро стёр его из контактов, удалил все с ним переписки, и только после этого вернулся к страху за себя. Он продолжал находиться один в комнате. Арсений, судя по звукам, пошёл в свой кабинет.       «Он меня ударил», сказал себе Антон, держась ладонью за щёку. Она пульсировала, горела огнём, её успокаивал только холод от колец.       Ему было страшно за себя, за своё будущее, ему было стыдно и горько. Мысли топились, совокуплялись друг с другом, и раздражали нервы. Слёзы подутихли, но каждую минуту одна слезинка всё равно продолжала выскальзывать из глаз. Нос его был заложен, всё лицо раскраснелось.       Арсений пришёл через минут пятнадцать, остановился на пороге, руки сложил на груди. Выглядел он сурово.       — Это был первый раз? Больше ты мне не изменял?       — Нет, — тихо ответил Антон, опустив голову. — Я просто… я больше не буду, это… это ошибка.       Арсений сухо хмыкнул.       — Сразу после гона. Я тебя недотрахал? Устал от меня, да?       — Арс… я… нет, просто…       — Всё у тебя просто. Иди умойся. И больше никаких измен. Попробовал и хватит. Будешь хорошим мальчиком для меня?       — Да… Я больше…       — Одного «да» мне хватит. Остальные оправдания слушать не хочу. Иди умывайся. Паршиво выглядишь.       Он ушёл обратно в свой кабинет. Антон пошёл умываться, потом решил принять душ, тщательно втирал гель в кожу, надеясь выгнать любой намёк на чужой запах. Он всё думал, как Арсений его учуял. У Сергея парфюм и правда был, но он уже в начале их встречи не отличался яркостью, а чтобы он ещё отпечатался на коже или волосах?       «Арс всегда первым чувствует мою течку, даже когда я не чувствую его гон… но чтобы настолько он был восприимчивым?», рассуждал Антон.       В спальне свет не горел, было очень одиноко и неуютно, а из-за открытого окна ещё и холодно. Антон его прикрыл, укутался на кровати в одеяло, залез в телефон и стал жаловаться на свою несчастную жизнь Оксане. Та моментально очутилась в сети и с охотой поддержала разговор.       «Завтра митинг будет, пойдёшь?», спросила она.       Тема митингов среди них часто поднималась. Оксана постоянно норовила вытащить его из дома, кидала ему разные видео и паблики, в которых обсуждали правовые вопросы омег, все они имели демократичный окрас, осуждали ортодоксальную увлечённость семейными ценностями, проповедовали равноправие и всё в таком духе. Мысли были, безусловно, приятные, и Антон бы попробовал выйти из своего образа, стать свободной омегой, выучиться и работать, но слишком привык к такому укладу, который воспитывался в нём и отцом, и мужем, и только определённая часть общества, как глоток свежего воздуха, заглядывала к нему, стучалась и просила выйти, оглядеться, заново познать этот мир.       «Я не знаю. Если Арс узнает после сегодняшнего он совсем разозлится», ответил Антон.       Каждый раз он огораживался от внешнего, зацикливаясь на внутреннем. Он ведь обещал быть послушным? Идею с митингом Арсений явно не одобрит, у него были другие политические взгляды, к тому же в нынешних обстоятельствах выходить на митинг без альфы было противозаконным. Он бы точно не согласился.       «Как раз то, за что выходят на улицу =.=. Шаст, ну это бред. Ладно, если бы ты его просто растраивать не хотел, но ты ведь натурально боишься, что он с тобой что-то сделает. Сегодня ударил, а дальше что будет?»       «Не зови меня по девичьей фамилии. У меня в паспорте теперь другая»       «Охеренно, и что? Разведёшься и возьмёшь обратно свою. Отличная фамилия! Мне вот она больше нравится, чем твоя сейчас. И вообще не переводи тему!»       «Я не перевожу. Подумаю над твоим предложением», сухо отозвался он и закончил диалог.       Оксана продолжала писать, ругалась и извинялась, закидывала смайликами, успокоилась через минуты три, пожелала спокойной ночи. Антон спрятал телефон под подушку, поудобнее устроился для сна и уставился в тёмный потолок, отдаваясь мыслям.       «Я не могу от него уйти. Что скажет отец? И родители Арса, и сам Арс. Он же вообще вспылит. И я буду в этом виноват», начал он, по мере обдумывания мысль перетекала в другую, видоизменялась. «Почему он не хочет вести себя, как Сергей? Почему обращается со мной так грубо? Я никогда не шёл против него, от отца я часто сбегал, а от него… вот, только сегодня. А ведь так классно чувствовать себя свободным. Гулять, никому и ничем не обязанный, до любого времени и в любом месте. Как классно, когда жизнь тебе принадлежит, а не отнята кем-то со стороны».       К одиннадцати часам в спальню вошёл Арсений, молча подготовился ко сну, лёг рядом и почти сразу заснул. Ночь проходила плохо, Антон смог отключиться только часам к двум и проснулся по тихому будильнику, который его организм обычно игнорировал.       — Спи, — сказал Арсений, поднимаясь. — Тебе ещё рано вставать.       — У меня на это есть весь день, — промямлил Антон, потирая глаза.       Арсений посмотрел на него, подошёл ближе, сел рядом на кровать и за подбородок поднял его голову, отворачивая под слабые солнечные лучи.       — Видно несильно. Купи мазь от ушибов, чтобы быстрее зажило, — сказал он и нехотя поднялся.       — Хорошо. Ты ещё злишься?       — Я недоволен, — скупо бросил Арсений и дальше принялся одеваться в полном молчании.       Антон виновато наблюдал за ним с кровати. Он попробовал пальцами щёку, больно не было, только в районе скулы немного затянуло. Чувства по поводу того удара до сих пор полностью в нём не улеглись и не обработались в нормальную реакцию. Одна его сторона кричала, что это была правильная реакция, к тому же и отец его физически наказывал за проступки, но другая, обученная не семьёй, а социальными сетями, называла такое поведение недопустимым. Без обеих сторон, если заглянуть глубоко внутрь его, к так называемому «я», Антон негодовал, ему было обидно, инстинктивно он хотел убежать от причины боли и душевных волнений.       Всё это мешалось, ни во что нормальное по итогу не складываясь.       — Не чуди больше, — сказал Арсений перед уходом на работу.       Через несколько часов, готовя себе завтрак и еду на ужин, Антон решил пойти на митинг, чем и поделился с Оксаной. Она понакидала ему инструкций, как себя нужно вести, пожелала удачи, попросила одеться в удобную одежду и настоятельно попросила отписаться ей, когда он вернётся домой.