Я хочу тебя любить, но...

      Идея была ужасной, но в Антоне проснулся азарт. Жажда действий и внутренняя боль от непонимания, что делать со своей жизнью, сплелись вместе и побудили к трём часам дня одеться в простую тёмную одежду, отыскать солнечные очки, накинуть на кучерявые волосы капюшон и надеть побольше колец и браслетов на руки.       Украшения с детства были его защитной реакцией. Первый браслет он купил, можно сказать, сам — он гулял с родителями по торговому центру, наткнулся на чёрный кожаный браслет, влюбился в него с первого взгляда, попросил его себе купить. Потом ещё, ещё и ещё. На одно из дней рождений мама подарила ему первое кольцо, так любовь с браслетов распространилась и дальше на украшения. Из-за Арсения Антон впервые надел цепочку, похожую на обычную цепь, в которых иногда выгуливают собак и цепляют их за будки, и осознал, насколько же широко он любил все украшения. Он будто бы был в своём теле в них. Ощущение тяжести, возможность самому снять или надеть то или иное кольцо, покрутить в руках, позвенеть браслетами, всё это его всегда успокаивало.       На улицу, в ресторан, даже в магазин, Антон всегда надевал на себя украшения. И чем больше он волновался, тем больше всякого оказывалось у него на руках. Кольцо на каждом пальце? По пять браслетов на запястье? Было и такое.       Вот и на митинг он нарядил свои руки похлеще цыганки. Телефон спрятал поглубже в джинсы, натянул капюшон до глаз, смазал синяк давно купленной мазью, воткнул музыку в уши и не заметил, как уже оказался на многолюдной площади.       Альф в толпе практически не было, одни лишь омеги. Огромная куча, самых разных, но зачастую молодых и хорошо выглядящих. Встречались некоторые с побоями на теле и лице, они выкрикивали разные лозунги особо рьяно, голоса у таких людей горели огнём, а глаза искрились застывшими в мучениях слезами.       Было шумно, а ещё Антон не понимал, что ему нужно было делать. Он выучил несколько слоганов, подслушал пару разговоров, а через полчаса беспечных блужданий и редких выкриков с его стороны знакомых слов, вся толпа заголосила, закричала и начала усиленно двигаться во все возможные стороны. В воздухе застыла густая паника, которую подхватил и Антон.       Он ринулся в неизвестную ему сторону вслед за потоком людей, но потерялся, увяз, несколько раз чуть не упал, оказался в свободном месте, его перестали сдавливать, показалась полуголая улица, а на ней автозаки. Страх очутиться в подобной машине завопил на ухо. Не чувствуя своих ног, Антон рванул с места, пару раз в кого-то врезался, попал в своеборазный тупик: выход с улицы был наполовину забарикадирован, наполовину заглох из-за кучки пытающихся выбраться омег.       Оксана говорила — если начнут подходить ОМОНовцы, нужно набирать в лёгкие побольше воздуха и драпать, не оглядываясь. Но Антон, когда к нему стали подходить, оцепенел и практически добровольно позволил посадить себя в автозак к другим.       Личные вещи у него не отбирали, поэтому он отчитался Оксане о своей участи и замер пальцем над контактом Арсения. Звонить не стал, убрал телефон и принялся общаться с коллегами по несчастью.       Новые собеседники оказались неимоверно милыми существами, эрудированными, весёлыми и позитивно настроенными. Они верили себе, своим идеям и с гордостью встречали эти выбоины в виде арестов на своём пути.       В полицейском участке коллектив толком не поменялся, с кем-то пришлось по новой знакомиться. Разговоры лились рекой, офицеры уставали делать замечания. Оформляли медленно. Антон прождал час своей очереди. Сдал личные вещи, назвал с заминкой номер мужа, но причину выхода на улицу называть не стал — в памятках Оксаны было важное правило: «не говорить без адвоката». Сам Арсению он звонить не стал. Понимал, что в итоге этим всем закончится, но надеялся оттянуть это до последнего, да и не отвлекать его от работы.       — Я уже четвёртый раз здесь сижу, — весело поделилась одна черноволосая девушка. — И не устают же они постоянно оформлять меня, в суд вызывают за то, что я «ненадёжный член общества». Цирк самый настоящий.       — А ты здесь сидишь до последнего или тебя под залог забирают? — поинтересовался сидевший с ними парень.       — Когда как. Меня обычно родители забирают. Но они не всегда могут. Сижу, пока они не освободятся. Потом ещё слушаю наставления. Раньше-то через друзей можно было спокойно выйти, а теперь только близкие родственники или муж.       — А вы за идею выходите или за… знакомых? — поинтересовался Антон.       — За здравый смысл, — сказала черноволосая.       — И то правда! — воскликнули некоторые.       Одна женщина, в возрасте уже достаточном, лет сорока, сказала:       — Те, кому это всё реально надо, сидят дома. Большинство выходит просто за идею, во благо других. Знаешь, из солидарности. Потому что понимают, их не коснулось, но кого-то коснётся.       — Да, правильно говорите, — согласилась черноволосая. — А ты сам зачем вышел? У тебя обручалка. А ещё, если мне не изменяет зрение, синяк на скуле.       Антон интуитивно накрыл щёку ладонью, вздохнул и ответил:       — Не знаю. Дух хотел увидеть. Понять, наверное. Я не знаю, честно. Я бы сказал, это было импульсивно.       Он не понял, когда стоял там, в толпе, какого это. Да, испытыл кучу эмоций, особенно страх. Накричался вдоволь, но не почувствовал того самого протестного духа, готового свернуть горы. И не ощутил внутреннего успокоения от этого. Всё было не для него, не про него, не принимало в свои ряды, считая чужим. Антон криво улыбнулся, взгляд у него был грустный, пальцы перебирали кольца.       — За раз не вырваться из этого всего, — сказала сороколетняя. — Не ожидай решения всех проблем.       — Ничего я такого не ожидаю. И нет у меня никаких таких проблем.       Он отодвинул браслеты, поправляя, на секунду показался синяк на запястье. Его всего оглядело несколько омежьих взглядов, пару голов закачалось.       — Скоро тебя муж заберёт? — поинтересовалась черноволосая.       — Надеюсь, нет, — тихо сказал Антон, не глядя на неё.       — Ты его боишься?       Ответить он не успел, да особо и не торопился. Открылась дверь, вошёл полноватый мужчина в форме, в его руках зазвенела связка ключей.       Антон поднял голову и застыл, наткнувшись на холодные голубые глаза.       — На выход, — скомандовал Арсений.       От его тона поёжились и омеги за решёткой, и даже офицер опасливо на секунду застыл. Антон поджал губы, встал с лавчонки и подошёл в траурном молчании к двери ещё до того, как мужчина в форме открыл замок.       — Привет, Арс, — сказал он тихо, выходя на своеобразную свободу.       Арсений смерил его убийственным взглядом.       — В машину. Поговорим дома.       — Во, правильно. А то распустились, — сказал полицейский.       — Вас не спрашивал, — рыкнул Арсений.       Антон быстро добрался до знакомой машины, и ещё минут пять сидел в ней один, забыв пристегнуться. У него разболелась от нервов и полученных за день эмоций голова.       Боялся ли он Арсения? Да, конечно. И это ему не нравилось больше всего прочего. Именно это не дарило чувства защищённости рядом с ним и побуждало вытворять подобные эксперименты. То измена, то вот, выход на несанкционированный митинг. Что будет дальше он не знал, но и этого хватало по горло.       Арсений молча занял своё водительское место, завёл машину. Бросив короткий взгляд в зеркало переднего вида, отчеканил:       — Пристегнись.       Только после этого он поехал. Весь путь до квартиры они провели в тишине, друг на друга не смотрели, у обоих лица были сосредоточенные, у одного с примесью строгости, у другого — виновности. В спальне Антон переоделся в домашнее, снял несколько украшений и, не зная, чем занять себя, сел на кровать. В этот момент в комнату вошёл Арсений. Утренний опрятный вид смылся, теперь он был немного растрёпанным, наполовину развязанный галстук криво висел на шее, рубашка топорщилась из брюк.       — А теперь объясняйся. Я тебе что утром велел?       — «Не чудить» — понятие растяжимое, — сказал Антон.       — Ты ещё и огрызаешься. Антош, я тебя спрашиваю, какого хера мне звонят из полиции и говорят тебя забрать? Ты думаешь, я офигеть как скучно живу и нуждаюсь в подобных приключениях, а?       — Я не хотел тебе докучать…       — Не хотел? — подхватил Арсений, приоткрыв враждебно рот. — Правда? Два дня подряд какие кульбиты выделываешь. Тебя отец как за плохое поведение наказывал? Мне кажется, ты слов уже не понимаешь.       — Арс…       — Что «Арс»? Что, блять, Арс, я тебя спрашиваю?! На вопросы мои отвечай.       — Ремнём. В угол мог поставить. Как ребёнка.       — Ты и есть ребёнок, — рыкнул Арсений, подходя ближе. — Поворачивайся и наклоняйся.       — Арс, пожалуйста…       — Что, блять, «пожалуйста»?! Ты продолжаешь выводить меня из себя. Офигенно ты себя ведёшь. Супруг мечты, блять. Сегодня я тебе изменю с каким-то левым мужиком, завтра забери меня с полицейского участка, а потом что? Из дурки? Или в тюрьму передачки носить?       — Не драматизируй, пожалуйста.       — Слушайся меня, — отчётливо проговорил каждый слог Арсений, отошёл от него на метр и стал растёгивать свой ремень.       Антон не плакал, он держал себя в руках, но больше всего на свете ему хотелось сбежать из этой комнаты из-под этого сурового взгляда. Ничего подобного осуществлять он не стал, то лишь фантазии, а в реальности он повернулся спиной, как когда-то перед отцом, нагнулся и прикусил нижнюю губу, ожидая знакомых ударов.       Арсений замахнулся сильно, ремень со свистом ударил ягодицу, Антон почувствовал боль даже через ткань джинсов. Но здесь главным была не боль, а ощущение унижения и подчинения. Он был виноват, его за это наказывали. Неправильное поведение требовало такое следствие. Внутренний протест и жажда свободы особо болезненно покорялись каждому удару, выдавливая из себя яд, отобразившийся на лице первой горсткой слёз.       Бил Арсений немного, но твёрдой рукой. Заставил гореть ягодицы и совесть, отбросил ремень в сторону и приказал встать в угол.       И ушёл в свой кабинет.       Антон опирался лбом о стену, пытался не плакать, но любой мыслительный процесс вызывал новый приступ слёз, забивал нос, а лицо делал красным. Заслуживал ли он к себе такое отношение? Правильно ли поступал он или в этих случаях прав был Арсений? Эти вопросы только утяжеляли, приводили к унынию. Потянувшись к желанной нежности и свободе, он получил по рукам присмиряющей грубостью.       «Развод — это спасение или пропасть?», вертелось в его мыслях. «Мне двадцать четыре года, а я ничего не могу решить. Как я ничтожен».       «И ведь с самого детства таким был», продолжал думать он. «Я просто хочу к маме. Если Бог и Рай есть, может, мы с ней встретимся, и она, как в детстве, обнимет так, чтобы мир не казался огромным страшным нечто. Да, я жалок, но, блять, мам… я хочу к тебе».       Вернулся Арсений, и получаса не прошло, минут двадцать где-то. Антон стоял к нему спиной, видеть его не мог, но услышал звук открывающейся двери. Поворачиваться не решился, только вздохнул громко, боязливо приблизился к стене, словно опасаясь нового удара ремня. Нос при вдохе свистел, он был заложен почти полностью.       — Салфетки возьми, — сказал устало Арсений, протягивая ему несколько.       Антон опасно взглянул на него, медленно подошёл ближе и быстро, как ворующий зверёк, забрал салфетки себе, сразу же принимаясь вышмаркиваться. Он перестал это делать, только когда у него получилось набрать воздуха полные лёгкие.       — Чего тебе не хватает? — со вздохом спросил Арсений.       — Что конкретно ты имеешь в виду? — тихо уточнил Антон, поднимая на него глаза.       — То и имею. Зачем тебе трахаться на стороне? Я тебя не удовлетворяю? Всё настолько плохо? Хочешь найти себе другого альфу? Уйти от меня, котёнок? К чему был этот поход на митинг. Ты же знаешь, они ничего не решают, только нервы трепят всем. Чего тебе не достаёт? Лучшая еда, украшения, одежда, можешь хоть каждый день в Большой театр ходить. Тебе этого мало?       — Мне не нужны твои деньги… Арс, причём здесь это всё? Ты думаешь, я нашёл себе кого побогаче? Так это не так. Я… Я хочу тебя любить, понимаешь? Но ты не даёшь мне это делать.       — Не даю? — скептично переспросил Арсений. — Не объяснишь, что я делаю не так?       — Я не хочу с тобой ссориться, Арс…       — Нет, ты продолжай. Мне, правда, интересно, почему я тебя не удовлетворяю, чего тебе не хватает.       — Нежности, блять, не хватает, — простонал в отчаянии Антон. — Я твоя кукла домашняя или человек? Я боюсь тебя. Ты со мной чужой, будто мы не супруги и не живём пять лет вместе.       — Ты моя омега.       — И?.. Прости… Я твой, ты мне ничего не должен, конечно. Ты просто такой чужой и грубый со мной, я порой не понимаю, зачем я тебе вообще нужен.       Арсений с ответом не спешил, но ему и не дала ответить заигравшая мелодия. Он раздражённо закатил глаза, принял вызов и приложил телефон к уху.       — Да. Что тебе нужно? Я тебя не спрашивал, отец. Сам разберусь, — рыкнул он и с ожесточением тыкнул в отключение вызова, — нашёлся тут, блять, — прорычал он негромко и вдруг с размаху кинул телефон в стену.       Как при первой встрече телефон треснул сразу в нескольких местах и отключился. Так импульсивно Арсений уже довольно давно не кидался вещами, этот жест испугал Антона, буквально заставив его отскочить на добрый метр. Вскоре в комнате он остался один. Арсений ушёл в свой кабинет, не проронив больше ни слова.       Антон осел на кровати и переждал так пару минут. Потом поднялся, достал из сломанного гаджета симкарты, карту памяти, пошёл выкинул его в мусор на кухне и в нерешительности остановился возле двери кабинета. Не успел он поднести кулак, чтобы постучать, как услышал приглушённое: «не стой там». Приоткрыв дверь, Антон увидел сидящего в кресле Арсения. Рядом с ним стоял опустошённый снифтер с рыжей лужицей на дне, возле него бутылка коллекционного коньяка. Сам Арсений горбился в кресле, опирался локтём на стол, ладонь исчезала в тёмных растрёпанных волосах.       — Из телефона. Он не включается, — сказал тихо Антон. — Тебе новый заказать или ты сам выберешь?       — Ну выбери, — ответил невзрачным тоном Арсений и кивнул на стол. — Кидай сюда.       Антон осторожно шагнул в кабинет. Раньше он в нём бывал всего пару раз, эта зона была запретной, а потому неизведанной. Находиться здесь ему было слишком неловко, словно эта комната не была частью квартиры, в которой он провёл пять лет. Здесь всё было чуждое, странное, опасное, пугающее своей строгостью и отрешённостью. И только Арсений смотрелся здесь органично, в своей стезе, сочетающийся и с интерьером, и с атмосферой.       Положив вещи на стол, Антон хотел уйти, но остановился от глубокого хрипящего голоса, направленного непонятно кому.       — Ты таким пугливым был в тот день. Очаровательно милым. И главное, сразу понятно было, как тебя воспитали, что в тебя вложили. Правильный, домашний омега, нуждающийся в крепкой руке. Я не прогадал, когда делал тебя своим. Ты такой и есть, Тош. Но получить от тебя измену было очень неожиданно.       В руке Арсения появился телефон Антона, он лениво стал его просматривать, пока сам Антон с волнением молча за этим наблюдал.       — Чего, ты говоришь, тебе мало? Нежности? А я на неё, думаешь, способен? Не того ты человека на пути встретил, — сказал он, выключая и откидывая его телефон на стол. Затем поднял взгляд, посмотрел осознанно, без теплоты или холодности, с какой-то бренностью, сидевшей внутри него. — И ты меня уже любишь. Но не можешь себе в этом признаться.       — Я запутался, — признался Антон. — И всё равно ты… не такой. Я же вижу, ты хочешь, ты можешь быть другим.       — Подари свою любовь ребёнку, а не мне. Из тебя получится хороший отец. Бери телефон и иди, — договорив, Арсений махнул ладонью, как бы прогоняя.       Антон дошёл до порога кабинета, но перед выходом решил сознаться в одном своём очень большом и тяжёлом секрете. Ему показался этот настрой их диалога подходящим.       — Я не хочу такого ребёнка. Чтобы он рос… в такой семье и становился нашей копией. Ни альфе, ни омеге такого не желаю. Я… пью противозачаточные.       Он помолчал, дожидаясь реакции. Она последовала, но была, на удивление, тусклой. Арсений слабо кивнул, хмыкнул и негромко проговорил, скорее всего для себя самого:       — Тогда понятно, почему ты так долго не можешь забеременнеть. Иди.       Антон прикрыл за собой дверь и устроился на кровати, укутавшись одеялом. Он стал переписываться с Оксаной, рассказал ей обо всём, попросил совета, заодно понадеялся, что Арсений не залезал в его личные сообщения, а только просмотрел паблики в подписках, галерею, просмотренные видео, максимум телефонную книжку. Пароля у него не стояло, в этом не было смысла. При желании Арсений одним строгим взглядом мог заставить его расколоться, выдать все тайны, пароли и проступки.       Последние двое суток были слишком тяжёлыми. Антон вскоре уснул, очнулся на минуту, почувствовав появившееся рядом с ним тело. Он попробовал к нему приблизиться, но не чувствовал на это прав, поэтому, наоборот, чуть отодвинулся и перевернулся на другой бок, проваливаясь обратно в сон.       Проснулся ещё до первого будильника, вокруг стояла темнота, из-за штор с трудом просачивался свет. Было около четырёх часов утра. Антон поднялся с кровати, стараясь не шуметь, и скрылся в ванной. Пока он чистил зубы, раздумывая, чем заняться, вспомнил какой наступил день недели — суббота. Выходной.       Весь день, даже двое суток, наедине с Арсением после всего случившегося. Антон надеялся, у того появятся неотложные дела или какой-то важный человечек позовёт его обмывать что-нибудь в баню, ресторан, да хоть на край света. Лишь бы они не молчали в одной квартире, стараясь игнорировать присутствие другого.       Чтобы не тревожить сон, Антон аккуратно взял из спальни свой телефон и засел на кухне. Прочитал новости и ленту в твиттере. Тревожные мысли ненадолго его отпустили. Тело обдало лёгкостью, мозги прочистились от скверны, или так только казалось. Плакать ему не хотелось, но и планов каких-либо не появлялось. Так и сидел до семи утра, втупляя в телефон.       Потом на кухню вошёл сонный Арсений с помятым лицом и беспорядком в волосах.       — Давно не спишь? — спросил он хриплым ото сна голосом.       Антон посмотрел на время, занялся в голове вычислительным процессом, посчитав, ответил:       — Часа три. Не хотел тебя будить. Что хочешь на завтрак?       — Давай кашу.       — Пшёнка, овсянка, рисовая?       — На последнюю у тебя аллергия, от первой меня тошнит, а больше никакой нет?       — Ммм… манка закончилась… Гречка ещё оставалась, если мне память не изменяет. Сейчас, — он поднялся, посмотрел в нависных шкафчиках наличие круп и кивнул себе. — Да, гречка есть. Или овсянка.       — Давай гречку.       Антон кивнул и поставил воду на гречку. Арсений ушёл чистить зубы, вернулся умытым и причёсанным, сел за стол, устроив затылок на стене, глаза закрыл.       Выглядел он по-домашнему, никакой строгости не было в его чертах, движения отличались плавностью, природный запах легонько окутывал всю кухню, оберегал без нажима и угроз. Такой была магия утра и осадочный эффект закончившегося сна. Антон этого уютного человека любил, на самом деле, и был настроен к нему тепло. Он положил перед ним свой телефон с корзиной интернет-магазина.       — Я несколько телефонов тебе присмотрел. Посмотри, какой больше нравится.       Арсений тихо промычал, взял телефон и стал щуриться в экран.       — Принеси мне очки, — попросил он, пролистывая варианты.       — Они в твоём кабинете, — полувопросительно сказал Антон.       — Да, — бросил тот, не отрывая взгляда от телефона.       Антон ещё немного помялся на месте, но не нашёл, что сказать, проник в кабинет, — очки лежали на видном месте на столе, рядом с опустошённой наполовину бутылкой коньяка, — быстро взял нужное и выскочил оттуда.       Когда Арсений выбрал телефон и оформил на ближайшее время заказ, гречка как раз успела приготовиться. Антон делал из неё молочную кашу, попутно обжаривая банан и нарезая яблоки с остатком ягод.       Полезный сытный завтрак был готов, ели в тишине.       Дальше разбрелись по комнатам, посидели час в одиночестве. В квартире не происходило ровным счётом ничего, стояла привычная тишина, пока за окном покрытое тучами небо изливалось грибным дождём.       В спальню вошёл Арсений, остановился на пороге, прильнув к дверному косяку виском.       — Когда мы с тобой последний раз куда-то вместе ходили, Антош?       — На мой день рождения. Месяц назад. А что? Захотел прогуляться? Погода не располагает.       — Ты синяки обрабатываешь?       Антон поморщился и отмахнулся от его слов, заползая в изголовье кровати.       — Зачем? Я постоянно дома, они мне не мешают.       — Дразнишь меня моей же несдержанностью.       — Я без такого умысла, — возмутился он. — Не думал, что тебя это задевает.       — Ты вообще мало думаешь обо мне.       — Вот ещё претензии. Арс… я о тебе постоянно думаю.       — Нет, малыш, ты думаешь о себе, — парировал спокойно Арсений, проходя в комнату, он сел у его ног и повернул к нему вполовину голову. — Ты очень эгоистичен и любишь себя жалеть. И я тебя за это не осуждаю. Все люди эгоистичные сволочи. Мой котёнок меня боится. Моё достижение, — он сам себе саркастично медленно похлопал. — А думаешь ты не о том, как сделать так, чтобы я не хотел с тобой ругаться, а о том, как бы сделать так, чтобы тебя ругали поменьше. Разные взгляды, разный подход, разный смысл как таковой. Я о тебе постоянно думаю. Ты мой, Антош, и я не собираюсь тебя отпускать.       — Это ты так намекаешь о невозможности развода?       — Развод. Ра-а-азвод. Ты об этом тоже думал? Моя ты прелесть. Многого хочешь. Куда ты от меня пойдёшь? К отцу? Он тебя не пустит, скажет ко мне возвращаться. К друзьям? У тебя их нет. Будешь бомжевать по улицам? Прости, Тош, но ты слишком привык жить в роскоши для этого. И не такой уж я тиран, чтобы так кардинально менять свою жизнь. Ты от меня никуда не уйдёшь. Тебе некуда уходить. При разводе все вещи останутся со мной, такой договор. Ты останешься ни с чем. Всё ещё думаешь, что развод хорошая идея?       — Ты со мной играешь, как кошка с мышкой, — недовольно сказал Антон, хмуря лоб.       Арсений усмехнулся и качнул головой.       — Какой же ты мышонок, Антош? Я же уже говорил, ты котёнок. Испуганный и беспомощный маленький котёнок. А я тогда собака. Большая и злая. Гав! — он клацнул зубами, парадируя набрасывающегося на жертву пса, от чего Антон отпрянул, ударившись о стенку затылком. Арсений коротко посмеялся с такой реакции. — Говорю же, пугливый. Хочешь меня любить? Ладно. Тебе со мной всю жизнь жить, не хочу опять в какой-то день учуять на тебе чужой запах.       — Ты не мог его почувствовать. Просто припугнул, а я…       — А ты? — подначил Арсений, не услышав продолжения. — Ну же, котёнок. Так борзо начинаешь, так продолжай. Я тебе ведь говорил, что ты меня не знаешь, не думаешь обо мне. У меня отличный нюх, Антош. Я не могу курить сигареты, пользуюсь только нейтральным одеколоном, притом умеренно. В салоне, на работе, у нас дома — везде толком ничем не пахнет. Все средства без химического душка, на крайний случай с чем-то таким водным, морским, так сказать. И когда изменяется твой феромон, я тоже отлично чувствую. Интересно, да? Пять лет живёшь со мной и только сейчас об этом узнаёшь. Как же так? — деланно изумился он. — Всё ещё думаешь, что я не мог почувствовать какие-то неправильные нотки в твоём, охерительно изученном мною, запахе? Да правда что ли?       — Прекрати надо мной издеваться, — тихо сказал Антон.       — Опять чувствуешь себя «незащищённо»? — хмыкнул Арсений. — Отец говорил быть строгим со своей омегой. Держать её в ежовых руковицах, ревновать ко всему, запрещать гулять в одиночестве, только в магазин и отпускать. А ты сам подстроился под это почти тут же. Покладистый такой, охуеть. Я вчера правда понял одну вещь. И это на твоё же счастье, Тош. Старшее поколение те ещё маразматики. Желание комфорта постоянно будет крутиться в подсознании, накручивать, угнетать. Мне ведь тоже не доставляет рычать на тебя и контролировать каждый твой чих. Легче, когда ты привязан ко мне настолько, что и мысли не допускаешь сделать что-то неправильное. Вот был я строг, а измену не предрёк. Твой поход на митинг — тот ещё шок, скажу тебе честно. И что ты там, блять, забыл? — рассуждал он увлечённо, без обвиняющих тонов. — Мало эмоций? Мало страха у тебя в жизни? Действительно хочешь изменить что-то? И давно ты у меня активистом стал? Правда что ли следишь за внутренней политикой? Так увлечённо, что и деньги скидываешь на благотворительные фонды, не упускаешь ни одного нового видео с разоблачением кого-то из власти, каждый день мониторишь новости, на митинги, как к себе домой, задумал ходить? Нет. Нет, Тош. Я же вижу, что нет. Сам не понимаешь, нахера попёрся туда. Ты меня вчера, конечно, выбил из колеи. Поставил в своеобразный тупик под названием: «где я свернул не туда?». Или: «где это я не доглядел?». Вот сам ты, что думаешь?       — Что сегодня самый длинный наш с тобой разговор за последние пять лет.       — Очаровательно, — хмыкнул Арсений. — Только говорю в основном я, а ты молчишь. Как и всегда впрочем. А я тебе запрещаю разве говорить? Нет, признаюсь, бывает. Но сейчас-то нет. А ты молчишь. Просто слушаешь. И как тебе? Интересно? На вопрос мой ответить не хочешь?       — А что я могу тебе ответить, Арс? — воскликнул Антон, обиженно глядя на него. — Где ты не доглядел? Мне почём знать. Ты пытаешься сделать из меня что-то для себя. Хочешь, чтобы я помогал тебе себя ломать?       — Милая формулировка, но я тебя подобрал уже идеально сломанным. Родительское воспитание сделало это, пока ты был ребёнком и ничего не подозревал.       — Так воспитывал меня только отец, мать всегда мне желала всего хорошего.       Арсений с трудом сдержал смешок, но странная улыбка осветила всё его лицо.       — Ага, так уж не влияла она на тебя? Её пример послушной жены, любящей своего ребёнка и стелящейся перед мужем и сформировал тебя таким, а твой отец только контролировал этот процесс, но толком не вникал в него. Нет, Антош, детство ломает психику похлеще всех проблем во взрослой жизни. Оно даёт тебе начало. Я не хочу, чтобы ты менялся. Меня устраивает твоя роль моей покорной омеги, но тебя явно не устраивает моя роль. Я себя часто сдерживал — альфам не идёт нежность, бережность, всё такое… как сказать, трепетное. Чувства, романтика. Сейчас-то да, новое поколение без тараканов в голове только романтикой и живёт. Счастливые люди. Только во мне растили отвращение к этому всему. Но я вырос очень эмоциональным, а ещё до чёртиков начитанный всякой романтической чепухой. Давай пойдём с тобой на компромисс. Ты мне, я тебе, все дела. Я постараюсь быть нежным, пошлю в жопу ценные наставления отца и стоящий в глазах пример безропотной матери. Ты в свою очередь по правде станешь моим послушным мальчиком. Ты часто клялся мне быть таким, но, прости, твои последние два дня перечёркивают все эти заверения. Ну так что, идёт?       — Что ты имеешь в виду, прося быть меня послушным?       — Я бы сказал «требуя», ну как знаешь. И значит это банальное, то, чему тебя учили, котёнок. Ты принадлежишь только мне, никаких измен, свои действия согласовываешь со мной. Даже не так. Это звучит так, будто я тебя заставляю. А ты должен этого хотеть. Тогда меня всё устроит. Сделать это просто, ты уже послушный, по природе своей, так сказать. Единственное, что тебе осталось, полюбить меня полностью, чтобы все твои действия и слова имели настоящий вес. Ты ведь говорил мне: «хочу тебя полюбить». Вперёд! Я тебе подыграю. Стану таким мужем, каким ты хочешь меня видеть. Ты же станешь таким, каким хочу тебя видеть я. Обмен любезностями. Компромисс. Идёт?       — Я хочу тебя любить, но…       — Без «но», — перебил его Арсений. — Хочешь — люби. Или пиздишь, стараясь возвысить себя же в своих глазах? Это как божиться, что в сложной ситуации жизнь готов отдать за другого человека, а на деле эта ситуация невозможна и проверить искренность этих громких слов невозможно. Чего ты на самом деле хочешь, Антош?       Антон ответил на его взгляд своим, удивляясь тому учтивому, что увидел в нём. Последний вопрос был задан с ненаигранной кроткостью, как обращение к маленькому ребёнку — ласковое, лишь бы не спугнуть и не напугать малыша. Это и радовало, и уязвляло Антона. Он призадумался, поджал губы и стал крутить единственное надетое на руки украшение — обручальное кольцо. Арсений внимательно наблюдал за его жестами, не подгонял, не улыбался, не мешал, а отошёл на второй план, ожидая правдивого ответа с уютной давно знакомой подругой смиренностью.       — Защищённости. Видеть и верить, что я правильно доверяю себя твоим рукам.       Арсений кивнул, посидел задумчиво и раскрыл свои руки, приглашая. Антон оторопело на него посмотрел, но смысл понял, и неуверенно подполз к нему на кровати, оказываясь в крепких, но не давящих, а огораживающих, объятиях.       — Хорошо, Антош. Я дам тебе это, — прошептал ему в волосы Арсений, закапываясь в них носом. — Но не забывай говорить. Я не экстрасенс. Обещаюсь тебя больше не наказывать, но и ты веди себя корректно.       — А… гон?       — Нескоро. Ещё месяц. Или ты о чём? О беременности?       — И об этом… но… ты во время гона…       — Грубый? — предположил Арсений. На кивнувшую голову он приложился губами и ответил: — Поправимо. Надеюсь. Это от переизбытка желаний. Ты вроде послушный, мой, но мне нужно себя ограничивать, не позволять себе ласкаться с тобой, да ещё ты кончать не хочешь. Очень раздражающие факторы, наталкивают на грубость. Но я попробую это исправить. Идёт?       Антон вновь кивнул, посмотрел на него, выныривая из объятий, и на пробу дотронулся его губ своими. Почти как на свадебной церемонии. Арсений хмыкнул в поцелуй и ответил.       Они целовались недолго, Арсений гладил Антона по щеке, закапывался в его волосы, и всё это выходило у него, как у Сергея, плавно и трепетно, будто перед ним хрупкое бесценное существо, требующее бережного к себе отношения. Поцелуй закончился неожиданно, и всё равно стал началом других их отношений, пусть всё поменялось и не сразу, а каждый день по чуть-чуть преобразовывалось в нечто новое, прекрасное своей чувственностью.       Маленьким ребёнком, без возможности что-либо сделать или имеющим нетривиальный взгляд на мир через линзы розовых очков, Антон не был уже давно, и раньше ему казалась своя жизнь чем-то простым: речкой, по которой он двигался на плоту. В конце речки шло море смерти, и вся жизнь имела цель прийти к смерти. Но в какой-то момент после того настоящего первого их поцелуя он сломался. По-настоящему сломался, приняв для себя незыблемость того факта, что Арсений является для него не просто мужем, а человеком, ведущим его по речке до самого моря.       Простыми словами — от него никак нельзя было избавиться. В причины он не вникал, спорить с этим не собирался, он только подтвердил и заново вывел для себя этот факт и принял его полностью. От судьбы не убежать. А его муж был его судьбой, потому что сам так решил и сделал всё, от него зависящее, для этого. Как бы беспардонно он не вошёл в его жизнь, он и не выйдет из неё, не по своей воле. Антон не знал, как ему нужно было избавляться от Арсения, и, если раньше, он мог допустить себе разные мыслишки, посоветоваться с Оксаной, прислушаться к мнению Сергея или других сторонних людей, то теперь для него было очевидно, насколько они были неправы.       Смирившись со своей судьбой ещё до того, как эта судьба образовалась у него на пути, Антон жаждал искренне лишь одного — комфорта. Ему нравился Арсений внешне, некоторые черты его характера, он чаровался его внимательностью к деталям, умением выбирать хорошие подарки и неплохим вкусом в одежде. За всё время их совместной жизни, он успел полюбить в нём практически всё. Только он его боялся, и это мешало отдать свою любовь до конца.       Арсений это осознал, переработал свой подход, стал даже общаться мягче и чаще, а своего отца с ценными советами слать куда подальше. Он мог обнять, поцеловать на ночь, пошебуршить по волосам, в выходной повести в театр, на концерт или на любое другое развлечение. Он теперь не молча подмечал детали, а порой и показывал это, выбирая именно то заинтересовавшее Антона блюдо или покупая ему сладкую вату только от одного короткого заинтересованного взгляда в сторону ларька с оным.       Из минусов — процесс был долгим, постепенным, и обрывистым. Нежность Арсению шла, но она в какой-то момент неожиданно обрубалась, и вот он уже вставал с кровати, ерошил в грубоватой манере по волосам и убегал в кабинет или на работу, забывая поцеловать на прощание.       Антон сперва только принимал все изменения, потом и сам стал в них участвовать, осторожно начиная трогать, притягивать к себе, не отпускать и капризничать.       — Арс, я хочу на митинг, — сказал в один из дней он.       Хотение это было вызвано банальной проверкой границ дозволенного и выяснением, к чему привели их отношения сейчас. Арсений оторвал взгляд от книги, поправил очки и внимательно оглядел скептичным взглядом Антона с ног до головы.       — И чем же это глупое желание вызвано?       — Просто… поддержать других омег. Не всем так с мужем везёт.       Арсений хмыкнул и, захлопнув книгу, неторопливо отложил её на стол.       — Подлизываешься ко мне? Ты доставишь мне своим поступком проблемы, понимаешь это? Опять придётся ехать с работы, забирать тебя. Волноваться, как бы тебе там дубинкой глаз не выбили или в толпе не растоптали. И я должен на это соглашаться?       — Я почти два метра ростом, меня сложно затоптать.       — Неуправляемая разъярённая напуганная толпа не посмотрит на твой рост, малыш. И мужики в униформе с дубинками и скафандрами на лицах не разбирают, кому можно в живот бить, а кому нельзя.       — Никому нельзя.       — Так и говори на площади, — парировал Арсений. — Я не про счастливое будущее, а про реалии настоящего дня. Не стой на пороге, Антош, иди ко мне.       — Что ты имеешь в виду? — уточнил Антон, когда оказался рядом с ним и опёрся задницей и руками о стоящий позади стол.       — То, что если тронут тебя, сделавшему это ОМОНовцу мало не покажется. У меня есть и средства, и влияние для этого. А вот если ударят какого-нибудь обычного зашуганного омегу, у которой муж алкаш, и на митинг она вышла, видя обречённость собственного положения, то ничего не будет. За неё некому заступиться. И вся ваша бравая толпа митингующих ни черта против этого насилия не сделает.       — Ты утрируешь. Скажи ещё, что они зря выходят.       Арсений со вздохом покачал головой.       — Я не утрирую, а рассказываю тебе, как на самом деле сейчас всё происходит. Зря они выходят или нет, я не знаю, но против, чтобы в этом участвовал ты. Подожди, не перебивай меня.       — Но, Арс, ты ограничиваешь мою возможность самовыражаться.       — Я тебе уже говорил меня не перебивать, — с прохладой заметил Арсений. — Интересные ты слова понабрал в лексикон. Я делюсь с тобой своим мнением. Ты мне обещал быть послушным?       — Не идти против твоей воли? То есть ты не делишься своим мнением, а навязываешь его мне.       — Ты отвечаешь что угодно, кроме «да, Арс, обещал». Раздражает, Тош, не находишь? Отвечай мне на мои вопросы, а не на свои умозаключения.       — Я тебя понял, — закатив глаза, сказал Антон и быстрым шагом направился на выход из кабинета.       — Стоять, — устало кинул Арсений. — Давай нормально поговорим. Перестань агриться, шипеть и убегать от меня, котёнок. Так дела не делаются.       — Ты манипулятор, — сказал Антон, остановившись на пороге и с вызовом посмотрев на скучающие голубые глаза.       — Ты тоже, — ответил, театрально пожав плечами, Арсений. — И что? Я с этим живу, терплю твои выверты, а ты мирись с моими. Я уже обещал не наказывать тебя. Если тебе это необходимо, можешь пойти на свой митинг. Я против этого, ты своим поступком меня расстроишь; возможно, разозлишь — от настроения зависит. Скоро по календарю мой гон и твоя течка…       — «Не зли меня лишний раз»? — с иронией предположил Антон.       — Не трепи нервы ни себе, ни мне. Всплеск эмоций может нарушить цикл. Не хочу опять менять выходные дни на работе. У меня встречи построены максимально плотно, чтобы эффективно тратить моё время, а блуждающий гон этому совершенно не способствует.       — Я то же самое сказал в три раза короче.       — Нет, у наших изречений разный смысл, — терпеливо пояснил Арсений.       Антон закатил глаза и захлопнул за собой двери, закрылся сам в спальне и зарылся в диалог с Оксаной, рассказывая ей о всех последних событиях и прося совет, идти ли ему на митинг или не идти. Больше всего ему хотелось проверить, насколько Арсений будет агрессивен и сдержан, как он отреагирует на этот явный факт «непослушания». За последний месяц он стал себя намного комфортнее чувствовать в его присутствии, подкатывался ночью к его боку, с охотой устраивался в его зачастую скупых, но крепких и тёплых объятиях, меньше его боялся. Уже мог смотреть ему в глаза и игнорировать некоторые приказно брошенные слова. И пока что за это ему ничего не было. Спустя время Арсений, если успел завестись, успокаивался и приходил, типа, мириться. Точнее вёл себя показательно мягко, хоть во всём лице и читалось, что делал он это нарочно, заставляя себя, а не от искреннего порыва чувств.       Оксана говорила перестать строить отношения из песка на берегу моря, найти друзей, начать работать, пока ему не запретили, втихую продать украшения, найти приюты, в которых волонтёры помогают омегам встать на ноги. Она говорила, что вариантов уйти от Арсения была огромная куча, выбирай любой понравившийся, но Антон не хотел их видеть.       В душе он был согласен с Арсением и верил в него. То есть в счастливое и уютное с ним будущее. И сейчас у него был пробный период, насколько эта вера была оправдана. Насколько резон разрушать свою привычную жизнь и идти против близкого человека и отца был оправдан.       Арсений без стука появился на пороге спальни и устало прильнул к дверному косяку.       — Как мне тебя не потерять? — спросил он негромко, задумчиво смотря в сторону. — Свобода слишком развращает.       — Ты ведь меня не отпустишь, сам так говорил, — сухо ответил Антон.       — И ты на меня из-за этого обижаешься. Но если я разрешу тебе слишком многое, позволю самому решать оставаться ли со мной или нет, ты ведь можешь решить и не в мою пользу, а я этого не хочу, котёнок.       — Я это уже понял. Меня и так всё устраивает, можешь не переживать.       Арсений покачал головой и неспешно подошёл к нему, сел совсем рядом на кровати, положив на неё одну ногу, пока вторая упиралась в пол. Он подтянул Антона к себе и заключил в объятия: не крепкие, свободно висящие, но с неразъединяемым замком на руках.       — Ты не умеешь врать, Антош. Мне и подавно. Сейчас скажу одну вещь, которую ты от меня больше, наверное, никогда не услышишь. Меня очень радует и приятно возбуждает, что ты принадлежишь мне. Я давно и очень крепко люблю тебя, забочусь как умею. И вдруг ты начинаешь от меня отстраняться, допускать мысль, что не я тот единственный человек, с которым ты можешь вступить в брак. Думаешь о разводе, об измене, и даже изменяешь. Настолько тебя это парит, что ты делаешь активные действия, а не просто раздумываешь. Котёнок, я давно не верю людям на слово, а тебе не верил никогда. Ты ведёшь себя намного правдивее. Я верю твоим взглядам, движениям, тому, как ты на нервах перебираешь кольца и браслеты, а когда у тебя голые руки, теребишь обручальное кольцо. Когда ты предъявляешь мне какие-либо претензии, я тебе не верю, пока не увижу твои глаза, твою позу, твои жесты и нахмуренные брови. Давая тебе свободу, я вижу, что приобретаю тебя заново и теряю. Тебе ведь хорошо сейчас, я тебя обнимаю, ласково общаюсь с тобой, тебе очень нравится меня слушать, нравится мой голос. Почему тебе этого мало?       — Это же не нормальные отношения, — тихо сказал Антон, потираясь затылком о его плечо. — Ты меня ограничиваешь.       — Оберегаю от лишнего.       — Потому что боишься, что я уйду, — фыркнул он. — Арс, ты… хороший. Мне так кажется.       — Зря кажется.       — Не перебивай, — цокнул Антон. — Я всё равно вижу в тебе много хорошего. Ты мне даже в любви признался! Представляешь?       — Да, я же это делал только что, — сказал скептично Арсений и коротко прошипел от прилетевшего ему несильного толчка локтем в рёбра.       — Я про другое. Ты ведь не такой человек. Ты на мнение других вообще не смотришь. Ко мне ты по-другому относишься, а теперь я это точно вижу. Но у меня всё равно в голове сидит, что… это скоро закончится, ты станешь прежним. Или, что есть предел, который мне нельзя переступать, ты сорвёшься на меня тогда. Что мне нельзя делать некоторые вещи. Не потому что это опасно, а потому что ты опять будешь злиться на меня.       — То есть ты всё ещё меня боишься.       — Не без этого, — согласился Антон. — Я до сих пор не знаю, чего хочу от жизни и кто я вообще в ней. Я просто плыву по течению. И когда я пытаюсь что-то для себя решить, появляешься ты, запрещая выбирать «неправильные», по твоему мнению, пути.       — Иди как знаешь. Но рядом со мной.              ***              На митинге было шумно. Оглушающе шумно. Антон добавлял шума своими выкриками, срывая напрочь горло. Солнце светило ярко, лаская демонстрантов своими лучами. Небо же было чистым-пречистым, ни единого кучерявого облачка не пролегало на нём.       Площадь довольно быстро оцепилась автозаками, появились заборчики, отсекающие митингующих от случайных прохожих. Запарившиеся в своей чёрной амуниции ОМОНовцы стояли, опираясь на щиты, тяжело дышали через шлемы и ожидали команды скручивать людей и распределять по машинам.       В толпе Антон познакомился с интересными девушками, с отличной художницей, с учительницей по английскому языку, с женщиной искусствоведом, с парнями, поклонниками системного администрирования и программирования, с мужчиной, десять лет работающим в детском садике… он узнал много разных интересных и образованных личностей, ущемился от собственных скудных знаний и от роскоши, в которой он жил, благодаря Арсению. Многие из новых знакомых были не богаты, перебивались средней зарплатой, хватающей в основном на оплату жилья и покупку низких по качеству продуктов.       — Представь, что скоро запретят аборты и омег заставят ходить в какой-нибудь паранже, — шли разговоры.       — Мы сами хотим распоряжаться нашим телом.       — Почему гон альфы является достаточным аргументом для уменьшения срока за убийство омеги с семи лет до двух с половиной? И это ещё с возможностью выйти досрочно.       — Мы должны рожать им детей, а наши жизни они не ценят.       — Слышали последние новости?       Новостей и новых знаний Антон узнал огромное количество. Зачастую диалоги он не поддерживал, молча всё впитывал. В какой-то момент случилось чудо, он наткнулся на черноволосую девушку и ещё несколько знакомых лиц, с которыми он сидел в одном и том же полицейском участке.       — Рада тебя видеть живым и в хорошем здравии! — воскликнула радостно черноволосая. — Как сам, как муж?       — Нормально всё, а у тебя как? Часто задерживали?       — Да почти постоянно, — отмахнулась она. — А, несмотря на задержания, омег выходит всё больше и больше. Вот это я понимаю — сплочённость.       — Без альф это не имеет веса, — сказала другая девушка. — Когда они будут выходить, начнётся уже другой разговор.       — Вот у кого есть муж? У кого альфа солидарен со всем этим движением?       Черноволосая посмотрела на Антона вопросительно. И другие, услышав до этого про его мужа, тоже подняли на него свой взгляд.       — Мой бывший муж был решительно против всего этого. Консервативен до мозга костей, — сказала женщина-искусствовед.       — Я встречался с тремя, один раз дошёл до замужества, но он мне изменил. Ни с кем из них я не обсуждал митинги и всё это движение. Мне кажется, им было глубоко фиолетого на всё это.       — Из нас здесь только ты что ли замужний? — со смешком вывела черноволосая, смотря на Антона. — И как твой? Мне почему-то кажется, что он против.       Антон вздохнул, он понимал, к чему та клонит. Арсений выглядел совсем недружелюбно, когда забирал его в прошлый раз из полицейского участка.       — Арсу в целом тоже плевать на это. У него вся забота на компании, а до проблем других ему и дела нет.       — У него своя компания? — спросил мужчина-воспитатель.       — Можно и так сказать. Его отец держит нефтяной бизнес, а сам он входит в совет директоров.       — Вот чего ты так богато выглядишь, — сказал мужчина. — Дорогие, небось, украшения.       — Наверное, — честно ответил Антон, пожав плечами. — Я никогда не смотрю на цены в магазине.       — Хороша жизнь.       — Но у тебя, насколько я помню, и другие проблемы есть, — осторожно спросила черноволосая.       — Арс хороший муж, все проблемы с ним решаемы. По сравнению с многими людьми здесь, мне не на что жаловаться.       — Знаешь, — начала говорить женщина-искусствовед, — с твоими возможностями лучше не на митинги ходить, а уговаривать мужа жертвовать деньги на благотворительность во все фонды помощи омег, находящихся в сложной жизненной ситуации.       — Ну не настолько у нас всё хорошо. Арс меня пошлёт. Делать ему нечего, как непонятно куда деньги сливать.       — Просто предлагаю. Это было бы очень полезно.       Антон задумался, насколько это было осуществимо и дошёл до интересной мысли, отчасти манипулятивной: Арсения можно поставить перед выбором. Либо он сливает незначительные суммы на благое дело, либо терпит без спроса сбегающего на очередное массовое несанкционированное собрание митингующих Антона. С его любовью к контролю первое явно выиграет и принесёт пользу не только их отношениям, но и страдающим по всей стране омегам.       Ламповая беседа закончилась от неожиданных визгов. Толпа взбесилась и хаотичными потоками понеслась в разные стороны. Антон старался держаться темноволосой, и когда к ней подошли трое высоких мужчин, облачённых в чёрное, он проследовал вместе с ними, не то стараясь вытащить новую знакомую, не то просто идя с ней за компанию. Его до последнего не хотели сажать в автозак, подозрительно оглядывая дорогие брендовые вещи и явно не дешёвые кольца с браслетами, в огромном количестве находящиеся на его нежных аккуратных руках.       В автозаке они где-то минут сорок посидели в довольно приятной атмосфере, опять заводили новые знакомства, беседовали на уже поднимавшиеся за день или иные темы, а в целом — хорошо проводили время. После оформления в полицейском участке беседы продолжились, они и песни иногда завывали, травили анекдоты или просто шутки из жизни, как самые настоящие стендаперы.       Время было рабочее, звонить Арсению Антон не стал, но номер полицейским указал, всё равно тот остался у них в базе с прошлого раза и скрывать его не было никакого смысла. А мужьям омег офицеры звонили в первую очередь после того, как оформляли всех.       Спустя час на пороге помещения появился собранный, но усталый на вид Арсений.       — А вы в нерабочее время митинги свои не можете устраивать? — саркастично поинтересовался он, останавливаясь возле клетки-камеры, в которой расположили задержанных.       — Вообще пусть не устраивают, — пробасил офицер-ключник, разбираясь с замком.       — Вас не спрашивал, — закатил глаза Арсений. — Котёнок, ты ел? И есть ли еда дома?       — Неа. На оба твоих вопроса, — ответил, выходя Антон.       — Значит в ресторан, — вздохнул Арсений. — Иди в машину, скоро буду.       Антон кивнул, помахал новым знакомым на прощание, коротко чмокнул Арсения в щёку и пошёл в машину. День складывался отлично, и в ресторане они потом договорились участвовать в благотворительности, а не в митингах. Облегчённый вздох Арсения был красноречивее любых возможных слов. «Всё так просто? Я плачу деньги и ты сидишь дома? Что ты раньше не сказал, что так можно было?», читалось в его взгляде.       Всё было, конечно, не так, но довольно нейтральная реакция на очередное задержание на митинге показала Антону то, что ему хотелось видеть, он успокоился и к этой теме больше не возвращался, насытившись жирной порцией доверия к этому голубоглазому серьёзному человеку — мужу и любимому по совместительству.              ***              Антон спал. Спал сладко, видя какой-то потрясающий невообразимый сон про страну с деревьями из мороженного и летающими добродушными грифонами, позволяющими кататься на своих крепких львиных спинах. И из этого райского места уходить он совершенно не собирался.       Постепенно сон стал рассеиваться, ощущения нежной шерсти грифона между ляшек перерастали в такие же нежные поглаживания, жадно утягивающие за собой. Затылок обдало горячим дыханием, а шею медленно стало царапать нечто твёрдое, похожее на зубы.       — Ты ведь проснулся уже, — прошептал Арсений на ухо. — И… — он проник рукой Антону под трусы, без проблем проникая пальцем в анус. — Твой организм готов к течке.       — Уже? — сонно спросил Антон с пятнами краски от смущения на щеках прижимаясь спиной к груди лежащего позади Арсения. — Я не чувствую твой гон.       — Принюхайся. Твой запах уже вчера вечером стал меняться, — ответил тот, уже двумя пальцами синхронно толкаясь в него.       — Не души меня только…       Занимающаяся прелюдией рука остановилась, выскользнула и по бедру проплыла к паховой области, обхватила член Антона в основании.       — У меня хороший нюх…       — Ты говорил.       — Не перебивай, малыш. Я очень чутко отношусь к разным запахам. Во время гона от твоего запаха я дурею и могу себя немного плохо контролировать.       — Я не замечал, чтобы ты прям дурел, — фыркнул Антон. — Просто становился грубым.       — Ммм, понял. Покажу.       Рука стала настойчивее двигаться по члену, доводя его до крепкого состояния ствола, чтобы взбухли венки и орган вырос до своего предела, и когда это случилось, Арсений надавил Антону на плечи, оказываясь в полусидячем положении, а его придавливая спиной к постели.       Нежных поглаживаний он не делал, переместился ладонями на бёдра, развёл их, но не вставил сразу, как делал обычно, а вошёл несколько раз пальцами, раздразнивая, и поднял за ягодицы вверх, укладываясь на кровать грудью.       Антону страшно было что-либо говорить, но не от этого сковывающего страха, останавливающего сердце, а из-за нежелания сбивать атмосферу и некой боязни, что всё происходившее — вылизывающий его между ягодиц язык, — окажется сном.       Язык двигался настойчиво, проникал, свернувшись трубочкой, внутрь, раздвигая стенки сфинктера, проталкивал слюну, а потом, когда она вытекала обратно вместе с природной смазкой, слизывал её. Арсений удерживал в одном положении Антона за бёдра, иногда надавливал на таз и подглядывал острым возбуждённым взглядом, как изгибался позвоночник, то пряча худой живот, обнажая рёбра, то показывая его во всей красе со всей россыпью редких родинок.       — Вот теперь ты правильно пахнешь, — сказал Арсений. Его лицо было близко с лицом Антона, подбородок с лёгкой щетиной поблёскивал от естественных выделений. Вскоре мокрые губы требовательно стали сминать в поцелуе губы Антона, потом в него проник язык. — Как тебе твой вкус?       — Грязно. Может, лубрикант лучше с вишенкой или ещё чем-нибудь?       Арсений со вздохом покачал головой.       — Не терплю лишние запахи, — ответил он непререкаемо и неожиданно проник в его разработанную пальцами и языком дырку своим членом до самого упора.       Антон поражённо громко выдохнул, не сдержав протяжного стона. Стенки, которые раздвигал ему хуй, неприятно саднили, но уже спустя несколько резких движений этот эффект стёрся. Он ощущал попеременно наполненность и пустоту, головка постоянно коротко надавливала на участок внутри, приносящий дополнительные ощущения приятного.       И этот раз ничем бы не отличался от всех прежних, если бы не было той прелюдии, и если бы во время толчков Арсений не пытался постоянно его облизать и укусить в районе шеи, ключиц, а под конец, когда дело приближалось к сцепке, он закопался носом в колючую кожу в ямке подмышки, стал тереться об неё и даже вылизывать. Антон задрожал, дёргался, стараясь избежать прикосновения, не понимая, ему щекотно, приятно или противно от этого, он абсолютно плавился от всепокрывающего вездесущего чувства, от нахождения Арсения везде на нём и в нём, и все его попытки отстраниться закончились только крепкой хваткой на запястьях, вбивших их в стену над кроватью.       Антон лежал согнувшийся, от напряжения у него сводило разведённые бёдра, живот почти окаменел, красный тяжёлый член лежал текущей предэкулятом головкой ровно на пупке, любое к нему касание привело бы к оргазму, но Арсений не позволял прикасаться и сам этого не делал. Добившись сцепки, он продолжил, перестав лишь сильно выходить, ритмично в него толкаться, заглянул невозможно голубыми дикими глазами в лицо Антона, погладил мокрым от пота пальцем его щёку, словно растирал находившийся там румянец, медленно спустился на шею и чуть придушил, несильно надавливая каждым пальцем и основанием ладони. Антон рвано выдохнул, коротко облизал сухие губы, сглотнул слюну, почувствовав, как собственный кадык врезался в фиксирующую его руку, и рефлекторно сжался, почувствовав всю величину и твёрдость члена в нём за секунду до бурного оргазма, и от этих ощущений и самого факта, что Арсений излился в него во время дикого секса, отпустив себя не грубостью, как раньше, а скорее жадностью и ненастытностью, он кончил следом, так к себе и не прикоснувшись.       У него занемел язык, безостановочно ещё пару минут дрожали ноги, и очень тяжело вздымалась грудная клетка.       Арсений отрывисто поцеловал его в губы и вышел, разрывая сцепку. Проследил, как из сжимающейся дырки стала стекать перемешанная со смазкой сперма, затолкал её обратно большим пальцем, игриво толкаясь в него, а потом потянулся за салфеткой, просунул её Антону между ягодиц, и пока она впитывала в себя их общую жидкость, вытирал салфеткой себе член, другой рукой поправлял прилипшие ко лбу взъерошенные волосы и, поглядывая на блаженно развалившегося Антона, улыбался краем губ, ловя носом «правильный» витающий по комнате запах. Вся его грудь была в красных пятнах, спина блестела от пота, а на руках очертились жилки. По мнению Антона выглядел Арсений великолепно и «вкусно».       По мнению Арсения ему нужно было принять душ, уложить волосы и сделать ещё кучу дел, несмотря на начавшийся гон. Как минимум, позавтракать.       — Ты когда противозачаточные принимаешь? — спросил он небрежно, накидывая на тело тёмный атласный халат.       — До течки, во время и после. Но до я уже не успел.       — Что за таблетки вообще и где они лежат? Я не видел их в ванной.       — Ещё бы я их с другими лекарствами хранил, — закатил глаза Антон, потягиваясь на кровати. — Здесь под шкафом.       — Ты бы их ещё в мусорке хранил, — сморщил лицо Арсений. — Что за марка? Как тебе их вообще продают и кто тебе выдавал на них рецепт, если выдавал.       — С чего такие вопросы? Мне тебе все свои секреты рассказать?       — Конечно, — хмыкнул Арсений, присаживаясь на кровать. — У тебя их изначально не должно было быть. Если пока не хочешь ребёнка, ладно, хотя уже пора, так уж и быть мы ещё повременим с этим. Но я должен быть уверен, что эта химия не повредит твоему здоровью. Я тебя запишу в нормальную клинику, пускай рецепт тебе они выписывают. Завтрак приготовишь или заказать доставку?       — Может, ты приготовишь?       — Размечтался.       — Тогда доставку.       Арсений кивнул, кинул телефон с открытым приложением по доставке, в корзине которого уже лежало несколько выбранных им блюд, и отправился в ванную.       Пока Антон дополнял заказ, он всё думал о том, как круто и хорошо поменялись их отношения. В них теперь не было прошлого напряга, хотя всё, вроде бы, и осталось на своих местах. Желанной ему раньше нежности не появилось в разы больше, но она временами мелькала и этого ему уже было достаточно, а к характеру Арсения и к его привычкам, он уже давно привык и смирился с ними.       А главное, себя он теперь чувствовал защищённо. Они нашли общий язык, а из этого уже вполне себе могло что-нибудь выйти, несмотря на неприятное прошлое.       Когда заказ уже был создан и оплачен, телефон в руках Антона завибрировал и заиграл знакомой раздражающей мелодией. На дисплее было написано «отец». Не зная зачем, Антон вызов принял.       — Сын, привет, знаю, что у тебя сегодня выходной, но…       — Здраствуйте, Сергей Владимирович. Арс в душе.       В трубке сперва было тихо.       — Антон? Почему ты берёшь трубку мужа?       Антон закатил глаза. Действительно, ему же нельзя лезть в дела мужа. Он и забыл.       — У него гон, но я передам, что Вы звонили, до свидания, — ответил враждебно он и скинул вызов до того, как услышал ответ и получил одобрение на окончание диалога.       Через три минуты с наполовину высушенными лоснящимися волосами и мягкой, дышащей свежестью кожей, во всё том же халате, вошёл Арсений и сел рядом на кровать, забирая себе телефон.       — Через пятнадцать минут будет курьер, да? — риторически пробормотал он, осматривая страницу заказа.       — Ага. Там ещё твой отец звонил. Мне кажется, мы поссорились.       — Зачем ты взял трубку? — спросил, подняв в неудомённом жесте брови Арсений. — Не поеду я никуда в свой выходной. Что он хотел?       — Не знаю, но он начал со слов: «знаю, что у тебя сегодня выходной, но».       — Эти все «но», — цокнул Арсений, откидывая телефон в сторону. — Без «но» гораздо лучше. И что ты ему ответил?       — Что передам тебе о его звонке и бросил трубку до того, как он мне что-либо ответил, — сказал с напускной гордостью Антон и виновато заглянул ему в глаза, проверяя, насколько неправильную вещь он сделал.       Арсений некоторое время смотрел на него молча нечитаемым взглядом, потом пожал плечами и сказал:       — Ну и пошёл он.