Грязь

      Девушка рядом что-то томно нашептывала, все плотнее и плотнее прижимаясь своим влажным телом к телу напротив, такому же обнаженному и разгоряченному. Её небольшая грудь с парой родинок касалась чужого плеча. Она все говорила, говорила и говорила, что-то о своих чувствах и о том, как ей с ним, с Глебом, хорошо. Но Глеб не слушал. Глеб, подхватив брошенную на пол у скрипучего дивана в гостиной кожаную куртку, достает оттуда измятую пачку сигарет и зажигалку, пока до него все ещё доносились слова о том, какие это пиздец крепкие и важные отношения, как она любит его до невозможности, а Глебу это, если честно, так до пизды.       И он закуривает. На это его… пассия, кажется, возмущается, что-говорит более рассерженно и звонко, так, что у него её голос отдается звоном в ушах. Ну, или это было от того, что она в принципе его уже заебала до невозможности. Говорит она наверняка о том, что просила же не курить у неё дома, — иначе её никудышная мамаша спалит запах и догадается, что к ней является какой-то выблядок. Парень только плечом раздраженно ведет и хмыкает, выпуская изо рта облачко дыма, на что девица корчится показательно, а он только ухмылку на это и выдавил.       И слышит потом, как в темноте, перебивая настенные часы и невыключенный телевизор в кухне, откуда в зал лился желтоватый, мерзотный свет, — звучит пришедшее уведомление. Сообщение, понимает он, немного замерев с сигарой в руке, что слабо мерцала в полумраке. И снова тянется к куртке, на этот раз — уже за телефоном. Рядом снова слышит: «Уже поздно, спать давай», на что выдает пренебрежительное: «Да подожди ты», вынимая из кармана телефон, экран которого светился. Глеб морщится немного от яркого света, когда смотрит сначала на время, — 3:09, — а потом и на имя отправителя в всплывающем окошке. «Сёма».       В тот же момент Глеб срывается с места, принимая сидячее положение.       — Эй, ты куда засобирался?       — Неважно. Мэри, мне пора. Уж прости.       Куда именно в порыве этой животной страсти она закинула его футболку он не помнил, но спрашивать и искать не стал, — на оголенное тело накинул куртку, зажав сигарету в губах и почти тут же подхватывая вблизи вывернутые в разные стороны джинсы. Рядом с ними ключи от мотоцикла. Их тоже подбирает, пряча обратно в карман, как и телефон, — то, что было в сообщении, подробнее рассмотрит уже выйдя отсюда. Ему было достаточно и пары слов, мелькнувших среди всего текста: «Если бы ты мог приехать…». Он мог, и он приедет. Пусть даже ему придется хуярить отсюда через весь город. Все равно приедет.       И пока он возился с пряжкой ремня, сзади раздавались тихие всхлипы и вздохи, которые, как напрасно думала Мэри, заставили бы его остаться. Но не заставляют, наоборот, — Глеб хочет быстрее смыться отсюда, быстрее уйти. И, спотыкаясь вечно о что-то, он вслепую идет прочь, к прихожей, и это сопровождается наигранными всхлипываниями и перманентно высыпающейся на него пачкой оскорблений разного сорта, на которые внимания он никакого не обращает; наконец, включает там свет, с трудом находя выключатель и то, кажется, случайно. С шнурками он не заморачивается — просто запихивает внутрь, под стопу, ибо совершенно не до этого. Отворяет дверь и слышит особенно громкое: — Видеть тебя тогда больше не хочу! — Что вероятно, слышали все ближайшие соседи. Даже если спали бы очень крепко. Глеб цокает, замерев на пороге на лишние несколько секунд в надежде, что дверь напротив с номером «49» не откроется, и за ней не покажется опухшая морда какого-нибудь Петра Ильича с твердым намерением его собственную хлеборезку почистить. Но на лестничной площадке, освещенной тоже кое-как, его встречает лишь тишина. И этому он очень рад. Закрывает за собой дверь, даже не ответив ничего, — смысла не было, многие из их импульсивных встреч так и оканчивались. Букет дешевых роз и все такое же вино за копейки все решали, и доступ к и без того доступному ему будет охотно разрешен. А это, собственно, все что ему время от времени и требовалось от неё.       Из подъезда он почти выбегает. Пролетает пролеты бегом, слышит чьи-то ночные скандалы и разборки, но не останавливается и на секунду, — несколько ступенек пробегает за раз. Врезается в дверь, и чтобы выйти наконец, жмет на кнопку сбоку. Она гудит, выпуская его на воздух ночной и душноватый, и он разрешает себе приостановиться, отдышаться. Достает из кармана мобильный, чтобы прочитать наконец полное, и видит: «Если бы ты мог приехать, я был бы очень рад. Но это так, только если не отвлекаю. Прости, что пишу. Я… Если что, на одном из наших мест. У моего дома».       В ответ Глеб набирает одно лишь: «жди», и идет к припаркованному недалеко мотоциклу.       

***

      Когда Глеб вновь паркуется уже там, где и было нужно, на часах полчетвертого утра. Он не стал заезжать, как делал обычно, во двор жилого комплекса, когда забирал Сёму, а остановился на парковке у парка. Чтоб быстрее. Все пара ларьков, где они обычно, покупали охлажденный чай или кофе, конечно же были закрыты. Со стороны дороги доносились шумы мчащихся мимо автомобилей. Здесь везде, — ну или почти везде, — тут и там стояли фонари, освещая тротуар и скамейки вместе с несколькими детскими площадками, где теперь стояла непривычная тишина и запустение. И опять же, освещено было не все. Туда, где сумрака было больше всего, Глеб и направился, прекрасно зная желание друга спрятаться от всего. Даже если этим единственным «всем» был он сам. Так он Сёму и находит, одиноко сидящего на лавочке под неработающим фонарем, прижимающего колени к груди. Когда они были здесь вдвоем, пусть и всего пару раз, место было живое. Яркое. А сейчас ночь его умертвила, придушила тишиной. И он, Сёма, в этом мраке и холодном серебре луны казался таким же неживым, — обеспокоенным мертвецом. Глеб поежился, будто бы от того, что стало прохладнее. Но стояла прежняя духота, — это он чувствовал даже будучи в одной только куртке с полным ничего под ней. Сёма замечает его только тогда, когда парень подходит почти вплотную, взволнованно поднимая голову и обращая к нему свой взгляд. Глеб говорит первым, и его улыбка заметна в тоне и меж слов.       — И по какой причине маленький принц решил покинуть свою планету?       Ответной радости, — хоть крупицы смешка на это излюбленное прозвище, — в чужих глазах он не обнаружит. И это пугает его. Глеб видит, каким взглядом Сёма оглядывает его с головы до ног, наверняка подмечая и внимание заостряя на отсутствие чего-либо под курткой. Так и есть. Рассеянно, не отвечая на первый вопрос, Сёма оглядывает его нечитаемым взглядом. Глебу было интересно. Что он думает? Какие первые мысли возникают у него? Если у той же Мэри все по глазам можно было прочесть, то здесь все догадки были бессильны. Глаза цвета болотца никогда своих тайн не выдавали, затягивая их ещё больше в трясину и пряча от чужих глаз. Он спрашивает:       — Я, все таки, помешал тебе, да? Вовсе не обязательно было…       Глеб обычно этого не делает, но сейчас принимает решение перебить, мотнув головой и подняв руки вверх.       — Нет, нет, не помешал. Я просто торопился, отсюда и… то, что ты видишь. Ха-ха.       Да, именно из-за этого он сейчас наблюдал его оголенный торс, конечно. Вовсе не из-за того, что какая-то девка с явным недотрахом после очередной их ссоры куда-то забросила в этом своем свинарнике его футболку. Вовсе не из-за этого. Вот и Сёма ему тоже не верил, взглянув из-под светлых ресниц как-то неоднозначно и… Разочарованно, что-ли. Это делает больно, но реакция, по сути, — справедливая. Глеб морщится от собственных мыслей, прогоняя эту грязь подальше, в конце концов, сейчас не в нем было дело, и все-таки присаживается рядышком, закинув ногу на ногу, нервно обоими подергивая. У своего полуночного друга он спрашивает то, что волновало его больше всего в этот момент и последние сорок минут с той минуты, когда он получил сообщение.       — Почему ты… ну, здесь? Время не детское. Что случилось?       Теперь без попыток отшутиться и забавных прозвищ. Он видел его, видел Сёму, сжимающего руки вокруг своих колен и бросающего взгляд то на него самого, то на асфальт перед ними. И это ему не нравилось. Совсем. Обычно он, как и подобало этому месту, — ярче, живее, громче. А сейчас… Сейчас сжимается на краю скамьи, кожу слабо оцарапывая на тыльной стороне ладони, и что-то ещё было не так, но что именно до него все никак не доходило. Была и нездоровая бледность, но Глеб убеждал себя, что это так белесый свет луны падает на кожу, а не кто-то погасил нарочно его лампады в зрачках.       От этого вопроса он словно становится ещё меньше, чем был. Смотрит пару мгновений на собеседника, — и помимо непроходимых троп по непроходимому лесу, ведущему к болотам, — не осталось ничего. И отворачивается, плечами ведя, будто стряхивая чье-либо неприятное касание. И произносит шепотом почти неразборчиво:       — Я сбежал. Страшно стало.       Первое-то понятно было. Хотя… Ладно, его и выгнать могли. Глеб кивает, задумчиво смотря в изгибы его спины и шеи, где волосы слабо касались кожи, — и придвигается ближе, стараясь сделать это как можно более незаметно. Отвечает.       — Почему? Что она снова натворила?       Она, имеется в виду, мать его. Горе мамаша с нездоровым пристрастием к криминальным элементам, тянущая домой всякий мусор, и это далеко не о барахле сейчас, а об откровенно говоря, стремных чуваках как внешне, так и морально давно уже разложившихся, и Сёма с таким интересным соседством давно уже смирился, вроде. Вроде, как и с тем фактом, что папаша его — убийца, на пожизненное осужденный. Ну, если с таким в принципе можно смириться окончательно и полностью, — сам себе Глеб ответить на такой вопрос не мог, но Сёма же говорил, раз тема об этом проскальзывала в их постоянные диалоги обо всем, говорил, — что ему все равно. Отца он не видел практически. С самого рождения он не знал этого человека, и абсолютно был к нему равнодушен. Но знал, что его появление на этот чертов свет задумывалось как подарок. Подарок ему, отбывающему срок в тюрьме. Знал и то, что именно его мать тогда сказала отцу, когда он признался ей, что его, возможно, скоро посадят. И надолго. А сказала она: «Позволь мне выносить твоего ребенка, чтобы часть тебя всегда была рядом со мной. И быть может, его этот мир примет радушнее, чем тебя». И принял. А Сёму от этого тошнило. И от матери с её выходками тоже.       — Не она. Сегодня не она.       И Глеб теряется. Как это — не она? Кто тогда? Задавая себе эти немые вопросы, он взгляд сосредотачивает на обернувшимся к нему лицом в тот момент Сёме. По коже пробегают мурашки, но опять же, далеко не от холода. Глеб мрачнел на глазах. Он напрягается в спине, чуть склоняется, опираясь локтями о колени, чтобы ближе рассмотреть Сёму. Нервозность в ногах усилилась. И дрожь в тельце напротив, кажется, тоже.       — Сём…       В голосе возникла несвойственная ему неуверенность и искаженность, в нем были и просьба и откровенный страх услышать что-то нетипичное и страшное. Чуть помолчав, смотря куда-то в никуда, он все же, говорить начинает.       — Она сегодня приволокла нового любимца. И он поначалу, ну… Был даже лучше некоторых. Из всех странных типов он был менее странным. Они просто пили на кухне какое-то принесенное им пойло, играли в карты и очень громко смеялись. Потом ну… На этой кухне и потрахались, но это ладно, это цветочки ещё, черт бы с ними, пьяные были в стельку. И спать пошли. Как я думал. Я даже имени его не знаю: она меня решила не посвящать. Знаю, что переписывалась с кем-то усердно в последнее время, но вполне вероятно, что делала она это ещё с десятью такими же, как он. И выглядел он обычно. Ну как… Растрепанный, худощавый, бледноватый и весь дерганный, глаза бегающие, неприятные, красноватые. Но у неё большинство таких. Я и решил, что простой алкоголик, ну или нарик в крайнем случае, и обрадовался. Обрадовался, что может, не убийца какой или ещё кто хуже, как она любила. Я сегодня не спал допоздна. Уснуть после их увеселений не мог — ворочался долго. Жарко ещё. Я… — Сёма запнулся. Завис, прикусив язык, рассматривая собственные руки. Сжимал и разжимал их. Глеб думал тогда: нужно ли сказать что? Сделать? Но тогда же, тут же и понял.       Сейчас нужно просто слушать. Чтобы он не решил, рассказать или не рассказать, он должен просто выслушать. Или дать понять, что он готов это сделать, что он рядом, несмотря на то, что парнем он был отнюдь, не самым достойным. Далеко не таким. Был грязным, до невозможности грязным, испорченным и мелочным. Но с ним он надеялся, что сможет быть чуточку, но другим. И несмотря на все вышеперечисленное — дать ему то, в чем Сёма нуждался. Глеб смотрел на него неотрывно, ждал принятия, вероятно, одного из самых тяжелых решений, и все таки, еле различимым шепотом произнес:       — Ты можешь рассказать мне всё. Что угодно.       И его терпение ему воздалось, когда Сёма, взглянув на него коротко, все таки продолжил.       — Я… Я тогда на кухню вышел. За водой. Сходил, выпил, возвращаюсь, и… Головой меня о стену ударяют в коридоре. Прижимают к ней. Темно, но я сразу понимаю, кто это, кусаюсь, а он мне лицо, за челюсть сжимает одной рукой, второй глаза закрыл. И зажал собой, всем телом навалился, он все равно выше меня был. И… Неважно, неважно, я… Я просто, кажется, язык ему до крови прокусил. Меня ещё чуть не вывернуло тогда. Я помню, как забежал в комнату, закрыл дверь практически у него перед носом, и как пока он ломился в неё, собирал свои вещи. И телефон. Чтобы тебе написать. После этого — в окно, по пожарной лестнице. Вот я и… Здесь.       И неопределенно, слишком резко, ведет плечами. Это снова, и теперь точно выглядит так, будто он смахивает ещё фантомно существующие на его теле руки. А у его молчаливого собеседника, тем временем, внутри все догорало как от внезапно вспыхнувшего лесного пожара, — словно лес сверху обильно облили керосином, подбрасывая пороху.       В мыслях одно — «убью», на устах же немного другое — «иди сюда», пусть себе он и обещал не касаться его настолько трепетно и нежно, как хотел сделать это сейчас, а все оттого, что сам бы посчитал эти касания от себя самого слишком уж фальшивыми и отвратительными, недостойными чего-то искреннего, чего-то того, из чего целиком и полностью состоял юноша, сидящий напротив. Но, к его же удивлению, Сёма сам льнет к нему после этих слов, и можно было бы подумать, что только разрешения с его стороны он и ждал, чтобы сделать это. Больше Глеб не сказал ничего. Не умел и не понимал, что можно сказать, как именно сказать, потому как все, что тогда крутилось в его голове, это мысли об убийстве. Крутясь и путаясь друг в друге, они образовывали болючий комок сплошных нервов, и едва ли что-то из него озвученное Сёму как-то обрадует или успокоит. А потому, предпочитая молчать, он сам принимается сгонять призрачные, отвратительные и по всей видимости, ещё ощутимые, чужие прикосновения, ненастойчиво оглаживая хрупковатые плечи. О разрешении на это он спросил одним взглядом, и точно также получил положительный ответ. Так и просидели они в тишине, и сидели бы ещё, быть может, до рассвета, но Глеб все же, решается тихо спросить, видя, как светло-русая макушка удобнее устраивается на его плече. Он ведь совсем не спал.       — Я могу отвезти тебя к себе. Поспишь. Хоть немного. Что скажешь..?       В его руках он вздрагивает, всем своим небольшим тельцем напрягаясь, видимо, обдумывая такой риск. Но делает он это недолго, отвечая почти сразу:       — Хорошо… Наверное. Если ты правда не против. Не хочу навязываться.       — Вообще-то, я сам предложил.       — Знаю, знаю, но все же…       — Все, все. Ты идешь со мной, ко мне, и никак иначе. Точка.       И поднимается со скамьи прямо с ним на руках, крепко подхватывая и придерживая собственными, чтобы после, почти сразу, отпустить наземь, и увидеть смущенное, с неброской улыбкой, лицо. Это утешает. Хоть что-то. Помогает не думать о том, как же хочется сейчас размозжить тому выблядку череп о стену. Ну, немного помогает. Глеб и сам улыбается, пусть и криво, когда треплет его по и без того взлохмаченным волосам. После этого они в молчании возвращаются к оставленному Глебом на парковке мотоциклу, и лежащий на нем шлем достается теперь его компаньону. Сёма неловко берет его в руки, неуверенно подняв на Глеба взгляд полный замешательства. Тогда-то он и усмехается хрипловато, забирая шлем обратно и бережно делая все самому.       — Давай сюда.                     — Прижмись теснее, — Говорит Глеб, когда Сёма садится сзади него, обвивая талию руками. И тут же чувствует, как к нему прислушиваются, потому что крепче сжимают руки, и ещё меньше расстояния стало между телами. Он кивает, заводя мотор.        — Едем домой. Ты только не боись.       — Не боюсь, — Говорит тихонько Сёма, и Глебу всерьез кажется, что относится это не только к поездкам на мотоцикле.       

***

      Район, в который Глеб их привез, был даже слишком тихим, и сейчас, в предрассветные часы, чуть ли не содрогался от звуков мотора, когда они подъезжали. Возможно, кто-то, чьи окна в спальню были открыты в тот момент, уже и не спит, проклиная их, но черт бы с этим. Они пугают дворовых собак, и небольшая стайка, видя, слыша их, уносится прочь, пусть и пытается напоследок облаять тех, кто нарушил благоверную, предутреннюю тишину. Глеб тормозит у одного из мирно спящих подъездов, в паре окошек которого все же, горит свет. Горит, напоминая о том, что людской мир не умерщвлен и ещё дышит, живет своей жизнью. Перед тем как слезть с байка, Глеб поднимает голову, смотря наверх, в небо, и видит, как его густые, темные краски, начинают иссякать, и появляются другие, более нежные и светлые. Небо розовело. Скоро, совсем скоро рассвет. Пора домой.       Лифт не работал. До пятого этажа, неспешно, они поднимались по обшарпанной лестнице. Когда Сёма, с дыхалкой которого все было очень не очень, хочет ухватиться за перила, Глеб ловит его руку в свою.       — Не стоит.       И ведет за собой, чувствуя, как его ладонь сжимают в ответ.       В квартире холодно. Когда он наконец перестает возиться с ключами и отворяет дверь, их встречает прохлада, прямо и откровенно сообщающая, что сюда он не возвращался долго, и долго здесь не пребывал. А ещё трезвонит телефон. Так настырно, что Сёма, заходя и явно слыша эту вибрацию в кармане не в первый раз за их небольшое путешествие, уже не выдерживает.       — Кажется, тебе звонят.       — Да забей, — Отвечает Глеб, бросая ключи на комод и разуваясь кое-как, пока Сёма осторожно складывал обувь у входа. Выпрямляясь, он видит, как Глеб достает из кармана телефон и вместо того, чтобы ответить, просто его выключает. Совсем. — Это неважно.       — Ты уверен?       — Угу. Сейчас меня волнует совсем не это, и отвлекаться… я не хочу.       Телефон он тоже оставляет на комоде в прихожей, щелкая наконец, по выключателю, — до этого они обходились светом, что кое-как проникал из окон в комнатах, расположенных дальше, наблюдая одни лишь силуэты друг друга. В словах Глеба слышалась явная просьба закрыть эту тему, и Сёма ей прислушался, проходя внутрь квартиры вслед за её хозяином, слегка морщась от тут и там включающихся ламп и люстр.       — А, и… — Глеб внезапно останавливается посреди коридора, отчего следующий за ним Сёма вынужден был тут же и врезаться в него. Он разворачивается, указывая на закрытую дверь, которую они прошли вот только что. — Ты можешь воспользоваться душем, если хочешь. Я принесу одежду… если тебя, конечно, не смутит, что она на пару размеров больше.       На лице Сёмы были сомнения, он снова решался, и Глеб, в свою очередь, снова его не торопил, хоть обычно терпением и не отличался никогда. Что изменилось? Вспоминая, как все смахивал он те руки, которых на нем не было уже давно, он упрямо считал своим долгом сделать хоть что-то, чтобы ему стало комфортнее, пусть хоть и ненамного. И думал, что смыть это… чувство, ощущение с кожи — лучше, чем ничего. Оттого и предложил.       Сёма все мялся. В неловкости склонил голову, уведя взгляд куда-то вниз, переминаясь с ноги на ногу. И все же, на собеседника так взгляда и не поднимая, отвечает: — Я… в общем, я буду… рад, если ты действительно разрешишь.       — Разрешаю, не переживай. Сейчас принесу тебе то, во что переодеться, погоди.       Растрепав его волосы перед тем, как уйти на поиски более или менее подходящей для столь хрупкого юноши одежды, возвращается он спустя пару минут и находит Сёму там же, где и оставил — посреди коридора, облокотившегося о стену, и рассматривающего все вокруг. При виде Глеба и его приближении он вздрагивает, отстраняясь от стены, выпрямляется, суетясь, но послушно принимает в подрагивающие руки стопку аккуратно сложенной, ещё пахнущей порошком, одежды.       — Вот. Вроде более менее подходит. Они мне уже не по размеру, и тебе, думаю, будут в самый раз. И да, вещи абсолютно чистые, не переживай.       — Я и не переживал..! М… Спасибо. — И, видимо, обдумывая, стоит говорить или нет, Сёма покусывает губы. Но говорит, и слова звучат как никогда неуверенно. — Это так… так…       — Ну?       — Странно. Просто странно. В который раз, смотря на тебя, я испытываю диссонанс. Словно что-то неправильно, не так, как должно было бы быть. Ты… ты не выглядишь как тот, кто приехал бы по первой моей просьбе. Как тот, кто выслушал бы и… понял бы, не осудив. Как тот… кто позвал бы к себе, пригрев. И… — Одно небольшое, аккуратное и робкое движение, и Сёма прижался к нему, уткнулся в него. — Спасибо тебе. За то, что ты такой… такой хороший. Возможно, это во мне проблема, и я просто не могу представить, чтобы кто-то проявлял ко мне столько внимания, как то делаешь ты.       Тогда-то и наступает напряженная тишина, как минимум, для одного из них. А все потому, что Глеб совершенно не знал, что на такое сказать, что ответить, и стоит ли вообще как-то отвечать. Снова тот же самый, молчаливый ступор, что схватил его за горло и там, в парке. А что говорить? Переубеждать его, что-ли? Говорить, что это не так, что он ошибается и пусть излишне не верит в него и не вверяет ему себя? Так, что-ли? Глеб не этого хотел. В этот момент, когда эта светло-русая макушка уткнулась в него, Глеб хотел говорить что угодно, но не правду, обходить её как угодно, но не касаться напрямую. Что он, не без чувства вины, и делает.       — Вообще-то, это только для тебя я хороший парень, знаешь.       — Не поверю.       — А зря. Это все твое влияние, и для моего образа, я сказал бы, очень даже пагубное. — Они смеются. Точнее, смеялся Сёма, пока Глеб из себя лишь подобие усмешки выдавливал. — А теперь иди. Я расправлю тебе кровать.       Он кивает слабо, отстраняясь, и Глеб видит, насколько пунцовыми были чужие, недавно ещё совсем бледные щеки. Он ждет, и когда дверь за юношей в ванную комнату закрывается, — прежде чем пойти исполнять сказанное, — он подойдет к окошку на кухне, вынимая последнюю сигарету из пачки, и закурит. Это взаправду успокаивало мечущееся в клетке из ребер сердце, и шум бегущей воды через несколько стен этому только способствовал. Наступал рассвет, и Глеб закрывает окно, предварительно выбросив в него окурок, и уходит прочь. Уходит, чтобы не видеть, как небо окрашивается на горизонте в кровавые цвета, извергая из себя небесное светило.       

***

      — Это так непохоже на тебя.       Негромкий, знакомый и шепчущий голос с нежностью выводит его из полудремы. Глеб размыкает налитые усталостью веки и видит перед собой Сёму. В его одежде. В его футболке и шортах, а с влажных волос редко обрушивались капли воды. Понимая, что уснул, но не понимая, как именно, Глеб осознает себя сидящим за столом в его же комнате, где минутами ранее он пытался навести какой никакой порядок. Проморгавшись, осмотревшись, он трет рукою глаза.       — О чем ты..?       — Ну. Все вокруг. — Он нерешительно обводит руками помещение. — Я бы не сказал, что тут живет кто-то вроде тебя. Ты будто совсем недавно заехал или что-то вроде того. Думал, здесь будет что-то подстать твоему… настроению, что-ли.       Это заставляет его рассеянно улыбнуться.       — Например?       — Ну… — Сёма, кажется, в очередной раз выказывает смущение румянцем на скулах. — Не знаю. Какой кошмар обычно творится в комнатах девиантных личностей? Мрак, расписанные стены, въевшийся во все вокруг запах сигарет…       — Ну знаешь, я и не твоя мамаша. — Мгновение — и оба, пусть и немножко нервозно, но смеются, но Глеб все же, добавляет, словно оправдываясь за такой прилежный вид его жилища. — Вообще, я только что убрал кучу пустых банок из-под энергетиков и выбросил содержимое пепельниц, так что ты все пропустил. Ну и… квартира, все же, не моя, мне с ней помогает тётя. И когда она приезжает сюда, я не хочу, чтобы она догадывалась, насколько паршивым является её обожаемый племянник. Вот, собственно, и все.       — Не хочешь, чтобы она переживала?       — М, больше не хочу лишиться спонсора. А так да, это взаимосвязано, пожалуй.       Холодная капля разбивается о его щёку, и разбитая, скатывается вниз. Внезапно для него, они оказываются очень, очень и очень близко. Находясь в сидячем положении, сейчас Глеб был немного ниже собеседника, и Сёма мог позволить себе возвыситься над ним, подойдя очень близко. Шатен замер, не осознавая, как взглядом впивался в искусанные и обветренные губы, находящиеся так близко, по-опасному, чертовски близко. В губы, что ровно и не спеша, проговаривали каждое слово:       — Тебе вовсе необязательно играть для меня роль плохиша. И для себя тоже.       И отстраняется. Тогда-то Глеб позволяет себе вдохнуть и выдохнуть, не боясь, что сотворит что-то… лишнее. Тогда он так и думал, отгоняя такие же лишние мысли, пока в кончиках пальцев упрямо покалывало, и навязчивый образ никак не проходил.       — О чем ты? Из меня плохой актер, и если ты думаешь, что я буду тратить время на попытки что-либо и кого-либо сыграть, то ты ошибаешься.       — В этом и проблема…       — Ну, значит в этом и есть моя сущность. Не вижу ничего проблемного.       Сёма молчит, поджимая губы и сжимаясь в плечах, возможно, уже вовсе жалея, что заметил, как чужая маска трещит по швам. Глеб даже виноватым себя чувствует. Он ведь прав. Почему так отпирается, боится, что-ли? Кого? Сёму? Точно нет. Себя? Более вероятно.       — Быть может. Но все же, учти, что порой твой образ, каким бы ты его не выстраивал, иногда… ломается. И через эти проблески тебя, настоящего тебя, можно разглядеть. Хочешь ты этого, или же нет.       — Да ну? — Глеб щурится, сводит угрожающе к переносице линии бровей, не слушая мозг, который все просил и просил остановиться, прекратить, потому что этот азарт ни к чему хорошему не приведет ни его, ни их обоих. — И что же тебе удалось разглядеть?       — Если брать кое-что из последнего, то… м, позволишь?       Он должен был спросить, что именно. Должен был, — то тоже крик в голове и в пустоту, потому как он не спрашивает совершенно, а отвечает сразу и без промедления:       — Валяй.       «Напросился». Такой была самая громкая мысль из всей той кучи таких же, мелькающих и возникающих, напуганных и не пойми от чего, — злых, — но все они разом затухают, рассеиваются в пыль и прах, — ни воссоздать и не вспомнить, — когда губы Сёмы накрывают его собственные. Пару секунд. «Это» длилось пару секунд, после которой инициатор «этого», как ни в чем не бывало, отстранился, глядя на него, опять же, сверху вниз чрезмерно спокойно, пока как Глеб с полуоткрытыми губами выглядел просто-напросто потеряно и опустошенно, — и это было правдой как никогда, и не только в отношении фактора внешности. Целовался он далеко не в первый раз, конечно. Помнил множество слюнявых поцелуев с Мэри. С другими, и те были не менее отвратительные и пошлые. А теперь… теперь, наверное, походил на самого девственного девственника, и в таком случае, скорее всего, принято краснеть, но он же наоборот, — бледнеет, будто ему вот-вот станет дурно до потери сознания. Глеб слышит слова. Но сперва так приглушенно, будто он и не здесь вовсе, и только со временем чувство реальности к нему возвращается.       — Тебе не обязательно делать с этим что-то именно сейчас. То есть… ты можешь сделать вид, будто и не было ничего, я не против. Но если ты захочешь когда-нибудь вернуться к тому, что произошло только что, то просто скажи. И мы поговорим. Ну или можешь врезать мне, и…       И его окатило как холодной водой. К нему вернулись ощущение и понимание ситуации наравне со способностью говорить, потому как Глеб уверенно Сёму перебивает, не давая договорить то, что ему не нравилось до невозможности даже в теории.       — Нет. Точно не это.       Юноша вздрагивает и, пусть и заторможенно, но кивает. Предлагает меньшее из всех зол, — самое простое и нужное решение в данный момент:       — Тогда… спать?       Снова пауза, пусть и не такая долгая, как прежняя. Глеб, вздохнув, отвечает:       — Угу. Давно пора уже. Иди ложись, а я… я в зале. На диване.       Глеб поднимается с места неуклюже. Понимает, что за то короткое время, которое он дремал в положении сидя, его тело все равно немного, но успело одеревенеть. Хотел уже уйти и ушел бы, но вовремя замечает на себе внимательный и пристальный взгляд с явной просьбой в нем, оборачиваясь к стоящему посреди комнаты Семёну. К Сёме, что как и тогда, в коридоре, переминался с ноги на ногу, и все также, как тогда, — не знал, стоил ли говорить то, что хотел, или же нет. Старший, Глеб, останавливается у порога, понимая, что не имеет права так просто уйти.       — Что-то не так? Не стесняйся, мнешься как чужой.       — Это… это неловко. И навязчиво.       Шатен вскидывает бровь.       — Серьезно? Что может быть ещё более неловко?       Сёма стушевался. Его щеки в очередной раз делаются ярко-красными, он судорожно выдыхает и пристыженно упирает взгляд в пол.       — Прости.       — О, нет-нет, ты… ты не так понял… короче, не стоит извиняться. Что ты хотел мне сказать?       Он все ещё не решается. Не решается с минуту, может, больше, и все же, поднимая глаза и взглядывая на него из-под ресниц, на ещё одном судорожном вздохе, произносит.       — Я… я бы хотел, чтобы ты посидел рядом. Пока я не засну. Вот… Но это ерунда. Ты тоже уже устал, поэтому…       — Ложись.       — А?       — Ложись, я сяду рядом.       — А…       И Сёма ложится. В комнате были задернуты плотные, темные шторы, и потому, когда все ещё стоящий у входа Глеб выключает свет, — прикрывая перед этим дверь, — к ним возвращается уже ставший привычным за эту ночь полумрак. Шуршат свежие, расправленные одеяла и простынь, шуршит подушка, на которой устраиваются поудобнее, и наконец, — скрипит кровать, когда на её край присаживается ещё один, облокачиваясь о стену позади. Сёма поджимает под себя ноги, чтобы его, если что, не задеть. И шепчет:       — Спасибо.       В ответ тоже шепот:       — Спи.       И оба, почти одновременно, зевают.       Засыпает Сёма довольно быстро, но и Глеб тоже. И оттого же, наверное, не замечает и не осознает он, как вырубается прямо там, рядом с ним, и как в итоге, уже в полусне, заваливается рядом. Чувствуя это, Сёма раскрывает глаза. Но не будит его, нет, лишь помогает лечь поудобнее, хотя бы головой на подушку, а не где-то посередине и кое-как. И сам, — пусть и думает перед этим, стоит это делать или лучше самому уйти в зал, но все же, — пристраивается рядом. Так он засыпает ещё быстрее, подстраиваясь и внимая чужому дыханию. А за окном, тем временем, свою первую песнь заводили рассветные птицы.       

***

      Он следил за ним с тех самых пор, как мужчина переступил порог подъезда. Выслеживал, как хищнику и было положено, следовал за своей жертвой по пятам, пока та и не подозревала ни о чем. Так и должно было быть. Безобидное, — отвлеченное на своё такое же безобидное существование животное, — точно также не подозревает о том, что на него ведется охота, как о том не подозревает и пьяный до невозможности мужик, еле волочащий по земле ноги. Хотя, какой-нибудь зверек и то был бы умнее в такой ситуации. Звери в принципе, во многом могут быть умнее. И надежнее.       Глеб увереннее сжимает рукоять биты, что, пока что, была ещё только в одной руке, и не менее уверенно сокращает расстояние между двумя, одиноко бредущими сквозь заброшенную стройку, фигурами. Когда его дыхание становится слишком шумным, когда свое присутствие он более не скрывает, на него оборачиваются. Но уже слишком поздно. Раздается глухой удар, и туша, что пусть и была немногим выше его самого, падает наземь. Теперь рукоять уверенно сжимают обе руки, и вместе с судорожным дыханием раздаются такие же судорожные, беспорядочные удары дерева о плоть. Ещё и ещё. Снова и снова, пока все то, что было на месте лица, не превращается в кровавую кашу из мяса и костей. Кровь брызжет, и она забрызгала одежду. Глеба уже подташнивает, но он не останавливается. Не останавливается, пока в кармане джинс не завибрирует телефон, и где-то стороны не послышатся чужие голоса и шаги.       Он замирает. Прислушивается долю секунды, — и уносит оттуда ноги прочь, к черту. Бежит обратно весь тот путь, бежит к месту, где до этого оставил мотоцикл, и оставляет позади труп с размозженной к херам башкой. И перед тем, как завести мотор и уехать, дрожащей, жутко дрожащей рукой он вынимает телефон из кармана, заглядывая в экран. 3:40. Два сообщения. Первое от Сёмы: «Ты где?», второе от Мэри: «Я уже давно на месте. Сколько тебя можно ждать?».       Выезжая на дорогу, никому из них он не отвечает.       

***

             Ещё одна заброшка. Но уже без трупов и крови, без чужих силуэтов и голосов. Ну, или с силуэтами и голосами, но хотя бы знакомыми.       Мэри, сидящая на кое-как сохранившимся кресле, — они вдвоем притащили его сюда со свалки, — и сложив под себя ноги, встретила его громким, скучающим и уставшим вздохом, закатывая глаза и вскидывая руки. В одной руке была дешевая бутылка алкоголя, оставленная им здесь специально для неё. До этого она сидела, подперев рукою щеку и всё сверлила лежащий в ногах мобильник взглядом, надеясь увидеть входящие сообщение или звонок, но так и не дождавшись ни того, ни другого.       — Неужели, Господи… я испугалась за тебя, идиот! Почему ты ничего не написал?       Глеб не отвечает. Бросает на пол рюкзак, из которого выглядывало нечто продолговатое и завернутое в черный пакет. Тут же он снимает с себя перчатки, следом — футболку. Мэри, смотрящая на это всё с остатками уже проходящего раздражения и возмущения, замирает, разглядывая пятна крови тут и там. И от злости на её лице более ни следа, — она вся сжимается, тушуясь под исходящим от парня напряжения, прижимая колени к себе и делая глоток вина. В следующую же секунду она морщится. Да, должно быть, оно ужасно мерзкое и отвратительное на вкус.       Тише, чем в предыдущий раз, даже несколько устало и сипло, девушка спрашивает:       — Вижу, с ним ты не церемонился.       Глеб бросает на неё невнятный взгляд, нервно усмехаясь.       — Собаке, — Говорит он, подбирая с пола брошенные вещи и доставая из рюкзака то продолговатое «что-то», — до Мэри довольно долго доходило, что это ничто иное, как бита, с которой она видела его некоторое время назад, — и бросает в железную бочку, стоящую в центре. — Собачья смерть. Ты… принесла то, о чем я тебя просил?        Не раз уже они разводили в ней огонь, находясь здесь, и не раз сжигали то, что кому-либо ещё кроме них самих, видеть не стоило. На его вопрос девушка кивает, указывая на стоящие у кресла канистру и небольших размеров дорожную сумку. — Одежда там, как ты и просил, герой. А ничего, что этим… э, ну… — Она неопределенно очерчивает рукой его всего, — Должны заниматься правоохранительные органы, не?       — Как видишь, им оказалось не до этого.       Она не отвечает, только пожимает плечами. И Глеб переодевается полностью, раскрывая молнию на сумке, шурша её содержимым, после чего остатки прежней отправляются туда же, куда и предыдущие. Мэри снова негромко спрашивает:       — А ты… не боишься?       — Чего?       Это даже слишком беспечно. Мэри чуть не давится выпивкой.       — Ты, вообще-то, только что… убил человека, Глеб.       — А… — Он стоял к ней спиной, надевая свежую, черную футболку. Она отчетливо видела, пусть и в полумраке, как напряглись его шея и плечи. Как напряглась спина, — весь он. Натянутый и напряженный, как струна. — Да не человек это. Так, грязь.       Глаза, что были цвета абсента, упрямо сверлили в его позвоночнике дыру. Он оборачивается, чувствуя эти негодование и вопрошание почти что физически, пусть она и спрашивает его тут же, стоило их взглядам пересечься: — Что-то не так, верно? Что? Ты не договариваешь.       — Там был кто-то. Кажется, я оборвал его встречу… с кем-то. Не знаю.       Её по-странному дергает. Мэри сосредотачивает на нем свой немигающий взгляд, и он видит, как заблестели серебром чужие глаза на свету. В любой другой момент эти слезы стали бы очередным поводом для раздражения, но почему-то именно сейчас за них Глеб ощущает, действительно ощущает, — явный укор и укол вины.       — Не переживай, — Снова говорит он, не зная, кого именно утешает. Её или себя? Его-то это волновало не меньше. — Наверняка это просто… боже, наверняка это такие же отбросы, как и он, или ещё хуже. Вряд-ли что-то случится. И к тому же… никто заниматься этим делом не станет. Я даже сочту это за «спасибо».       Мэри, вроде бы, смеётся даже. Глеб следом. И оба — нервно и криво, улыбаются. Улыбаются в надежде, что все будет действительно хорошо. Глеб подхватывает канистру, выливая немного бультыхающейся там жидкости в бочку: прямо на вещи, прямо на орудие убийства. Он протягивает девушке руку, и она практически сразу вкладывает в чужую ладонь коробок спичек. Он вынимает одну. Зажигает. И бросает туда же. Костер разгорается сразу, — сразу охватывая все то, что было внутри, — ярким и голодным пламенем. Оба морщатся, Глеб отходит назад на пару шагов. И, пока Мэри, чей небрежный макияж все же, растекся от пары слезинок, завороженно смотрела за пляшущими языками огня, шатен походил по комнате туда-сюда, собрав в руки немного хлама, и подбросил его в потрескивающий костер.       Они просидели здесь ещё какое-то время, — пока Мэри не перестала всхлипывать и не допила вино. Потом Глеб спросил:       — По домам?       И она кивнула. Но все же, без наездов и привычного ей в некоторых моментах, требовательного тона, спросила:       — Почему не к тебе?       — Пока не могу. Извини. Пойдем, я подвезу тебя.       И снова кивок. Она просто устала, — думает Глеб, — и завтра ему ещё предстоит, наверняка предстоит выслушать пару претензий по поводу всего этого. Но не сегодня — и ладно. Они оба были слишком разбиты для этого.              Когда он выезжает домой, распрощавшись с Мэри и выдержав смазанный поцелуй в щеку, — неизбежно оставивший на скуле противный след её яркой помады, — на часах уже пять утра, а на небосводе — кровавый рассвет. Город оживал. И чем больше жизни в нем было, тем больше Глеб желал от неё как можно скорее спрятаться. Спрятаться за дверью и стенами квартиры, среди которых, — и пусть, — его неотвратимо ждал и ждет серьезный разговор с её новым, почти что постоянным обитателем.       Сёма. Он ведь так ему и не ответил. Тот, наверное, и не спит с того момента, как его отсутствие заметил. Ждет, волнуется, безобразие такое, и Глеб знает, что сидит он, скорее всего, на кухне, вечно выглядывая в окно или прислушиваясь к звукам снаружи, — как бы знакомый шум мотора вблизи не раздался. Он знает. Знает и то, что у него самого нет ни единой здравой идеи о том, что сказать Сёме в свое оправдание. Но правды… правды он не скажет никогда. Выдумает легенду, байку, — откровенно ему наврёт, — сделает все, чтобы он не знал. Не знал, для чего были все те подробные расспросы о том человеке, и чтобы не подумал, что его содержательные ответы навели его на… это. На что же?       Это просто грязь, — утешает себя Глеб, останавливаясь перед нужным подъездом и поднимая голову к своему окну. Грязь. Не более. Там, в окошке, — знакомое очертание, которому он мягко улыбается, пусть оно и пропадает спустя считанные секунды. Сожалеть было не о чем.