Он и она

Ночной город. Чёрный мерседес набирает скорость до 200 км/ч. В салоне играет Lana Del Rey — The Blackest Day. Окно приоткрыто, оттуда поступает тёплый осенний воздух, который разносит терпкий запах сигарет с ментолом. Он их обожает. Она сидит рядом. Как всегда. Молчит, погружена в себя. Смотрит, как сотни деревьев проносятся мимо. Ей кажется, что жизнь превратилась в ебучий спектакль, сценарий которого написан рукой одного человека. Он сценарист и он актёр главной роли. А она — марионетка. Бесхребетная. Податливая. Делай, что хочешь. Нет, они не пара. Это далеко не романтичная мелодрама, от милоты которой захочется блевать. Они партнеры, по работе, разумеется. И, по совместительству, хорошие друзья ещё со школы. Друзья не трахаются.

***

Машина заезжает на территорию огромного двухэтажного коттеджа. Парень с девушкой направляются в дом. Её пальцы ловко развязывают пояс тренча. Открывается вид на точёную фигуру. Кристофер оглядывает с ног до головы. Мастерски проходится кончиком языка по своей нижней губе и закусывает её. Изучает, не пропуская не одной детали. Лакированные лодочки очерчивают ступни и придают элегантности. Она очень возбуждает его, когда на каблуках. Всегда. Облегающее чёрное платье чуть выше колен. Сидит, как влитое. Округлые бёдра, которые определённо стоят того, чтобы оставить взгляд на подольше. Тонкая талия, открытая спина, выпирающие лопатки — всё это вызывает дикое слюноотделение. И стояк. Уже крепкий. Шистад приседает на корточки прямо перед её божественными ногами. Аккуратно обхватывает прохладную ступню тёплыми пальцами и помогает девушке избавится от туфель. — Не играй в джентельмена, — ухмыляясь, произносит Мун. — Ты права, к чёрту игры, — ведёт ладонью по голени, переходя на внутреннюю часть бедра, — Сегодня без прелюдий? — смотрит сверху вниз. Улыбается. Ровные белые зубы и ямочки, рай. А глазах цвета карамели давно похоть плещет через края радужки. Эва старается дышать, просто дышать. Делать вид, что она не намокла только от одного зрительного контакта. — Сегодня — никак, — строго перехватывает его руку, обходит брюнета и направляется на кухню. Лишь бы не терять остаток рассудка. — Разве мы не для этого ехали сюда? — раздаётся недоумевающий голос за спиной. — Я приехала, чтобы обмыть подписанный сегодня утром договор и обсудить дальнейшие планы. Мун находит дорогую бутылку вина на полке. Умело открывает её штопором и наполняет бокал красной жидкостью. Делает глоток и…задыхается. Он сзади. Губы влажно ложатся на её шею, горячие ладони обвивают талию. Ебучая тахикардия, нарушение её сердечного ритма. Крис откидывает длинные, всё такие же рыжие, волосы девушки в сторону, тем самым подготавливая площадку для работы. Мягко, совсем невесомо одаривает спину лёгкими поцелуями. Успевая оставить ожоги от горячего дыхания. — Надевай это платье почаще, оно великолепно смотрится на тебе. — Ты всем так говоришь? Шистад замирает. Сводит идеальные, тёмные брови в одну полоску и разворачивает Эву за плечи. Хочет посмотреть ей в глаза, в эти два изумруда. Найти ответ на вопрос, но видит лишь презрение, скрывающееся за длинными чёрными ресницами. — Сегодня я говорю это тебе, — парень усмехается, но по лицу напротив понимает, что попытка перевести разговор в шутку не удалась. — А вчера говорил это Аделайне из отдела по подбору кадров? — Ты следила за мной? — смеётся, а она чувствует себя последней идиоткой, ровно такой же, как все его тупые пассии. — Вовсе нет, — Мун берёт в руки бокал, чтобы отвлечься от навязчивого ощущения собственной глупости. Она не следила, нет. Просто не заметить брюнета в офисе невозможно. Он яркий, даже если одет во всё чёрное. Мун видела, как Кристофер столкнулся с блондинкой возле автоматов с кофе, как широко улыбался ей и закусывал губу. Его хренова привычка. Крышесносная, сука. Это ревность. Это банальное любопытство. Было интересно посмотреть, как парень клеит других, а не только тебя, Эва-а. — Если ты беспокоишься о смешивании личного с работой, то не стоит, — он наклоняется, переходя на шёпот, — Эту черту я перехожу только с тобой. Грёбанная рыжая даже не подозревает, что в его постели не было никого с тех пор, как он впервые раздел её.