Глава первая
24 февраля 2023 г., 01:03
Люди, одержимые любовью, становятся слепы и глухи ко всему на свете, кроме своей любви. Они также не принадлежат себе, как рабы, прикованные к скамьям на галере. © Уильям Сомерсет Моэм «Луна и грош», Чарльз Стрикленд.
Иногда она перечисляет книги, которые читала когда-то. Хотя с каждым разом ей кажется, что она вспоминает всё меньше книг, которые прочитала, чем в прошлый раз. Иногда она пересчитывает имена людей и их лица, которые ещё помнит. А потом имена, чьи лица уже стёрлись из памяти. Она делает пересчёт всех тех вещей, которые хотела бы сделать, потом всех вещей, о которых жалеет. И в конце - список всех тех дел, которые она не закончила. Иногда она корит себя в том, что не пошла по стопам родителей. Возможно, она бы полюбила свою работу так же сильно, как её мать, или работала бы с таким же рвением, как и её отец. Возможно, там бы она встретила какого-нибудь мужчину, с которым с радостью связала бы своё будущее и строила дальнейшие планы на жизнь. Возможно, она была бы счастлива и в безопасности сейчас. В неведомом блаженстве без горя и слёз. Даже сейчас, спустя столько дней (а дней ли?), она удивлена, что всё ещё может плакать. В конце концов, она так редко плакала, когда была младше, и удивительно, сколько жидкости её тело позволяет ей терять за последний месяц. Или год? Она даже не уверена, сколько времени находится тут. Время давно потеряло для неё смысл. Дни проходят мимо неё. Ей даже не удаётся определить время суток, когда её тело начинает бодрствовать. Гермиона не шевельнулась даже когда услышала щелчок замка и скрип двери. Но она чувствует, как начинают гореть глаза, когда слёзы медленно наворачиваются на них от безысходности. Она отчётливо слышит его шаги. Единственный звук в помещении, нарушающий тишину. Ей хватает пары секунд понять, куда именно он идёт. Четкий ритм его походки, отдаляющийся от неё, говорит ей о том, что он идёт в ту сторону комнаты, где стоит стол. Ей не нужно долго думать и представлять, что именно он несёт с собой. Даже находясь под одеялом, Гермиона чётко слышит звон, который характерен только для посуды. Она знает, что это еда. Запах курицы быстро распространился по небольшой комнате. Её желудок заурчал в ответ на приятный запах. Гермиона никогда не была хорошим поваром. Всё, что она умеет готовить - простые и несложные блюда, так как большую часть времени она хотела проводить за исследованиями или работой, а не за готовкой. Но все блюда, которые он приносит, слишком сильно напоминают ресторанные деликатесы. Иногда ей хочется спросить, готовит ли он сам для неё, или вся еда, которая появляется на ее столе - покупная? Или же специально заказанная где-то? Возможно, она может узнать хоть немного новой информации, если спросит. Возможно, она даже может узнать, где именно находится (была ли она все ещё в Лондоне?). Но она не может. Она не хочет вести светские беседы с ним. Она не хочет ничего знать о нем. Даже если это может спасти ей жизнь. Её мысли бегут со скоростью света, перепрыгивая с одной на другую, сплетаясь с надеждой и страхом. Она почти пропускает его шаги, но каким-то ужасающим шестым чувством знает. Знает, что он близко. Что он возле неё. Возле того места, где она лежит днями (или неделями?). И через секунду Гермиона чувствует, как кровать прогибается под его весом. Он так близко к ней. Она знает это, она чувствует его, чувствует его присутствие. Ощущает его нахождение более остро, чем в момент его прихода. Все её нутро напрягается. А сердце бьётся быстрее, когда он рядом. Дыхание замирает у неё в горле. Становится невыносимо жарко под одеялом, но это была её единственная защита. Единственный барьер, который она может себе позволить. Который может отгородить её от него. Такой ненадёжный барьер. Но даже так она чувствует его. Чувствует. Чувствует, что он рядом. Чувствует каждый его вдох. Каждый его выдох. То, как его глаза смотрят на неё. Его присутствие полностью заполняет её. Её мысли. Её нутро. И это кажется худшей пыткой, которую она знает. Он не двигается. Он только смотрит, отчего ей становится ещё более неуютно. Она чувствует, как её челюсть начинает трястись. Гермиона прикусывает губу в попытке не издавать никаких звуков рядом с ним. А потом… Потом она ощущает его руку. Как она касается её волос. И слёзы тихо скатываются с глаз. Он медленно проводит по ним, осторожно распутывая все встречающиеся ему узлы в её локонах (она уже не помнит, когда в последний раз держала в руках расчёску). Этот жест кажется уж слишком интимным для Гермионы. Поэтому всё, что она может сделать - сжать кулаки сильнее, надеясь на то, что он, возможно, решит, что она спит и не будет её трогать. Но он не останавливается. Его рука продолжает блуждать по её волосам, иногда задерживаясь на особо больших узлах, с нежностью распутывая их без расчёски. — Я знаю, что ты не спишь, — его голос спокойный: не слишком громкий и не слишком тихий. Его рука непрерывно гладит волосы, пока она упрямо молчит, отказываясь произносить хоть слово. Надежда на то, что ему надоест ждать ответ и он всё-таки уйдет, горела в груди, обжигая мыслями страха, что он может заставить её повернуться к нему более жестоким способом. — Гермиона, — её имя кажется ей практическим не её собственным. То, каким чудным способом его язык обволакивает буквы её имени, складывая слоги в одно слово, делает его абсолютно неправильным. Чужеродным ей. Отталкивающим. Её имя не может звучать так, как его говорит он. Она чувствует, как его тело наклоняется ближе к ней. Одна из его рук осторожно, не задевая её волосы, опускается возле её головы, чтобы поддержать его вес. И её слишком быстро бьющееся сердце становится настолько громким, что даже уши слышат звук ударов. Её нос быстро улавливает аромат его тела, который перекрывает запах еды. — Гермиона, не заставляй меня… — он делает недолгую паузу, словно подбирая слова, — делать так, чтобы ты ответила мне. Тебе не понравится это, я обещаю. — Его голос звучит как сладкий яд. Где-то глубоко внутри она знает, что он обязательно выполнит своё обещание, если она не сделает так, как он говорит. — Я не хочу причинить тебе боль, дорогая, — говорит он напоследок, прежде чем убрать свою руку, и возвращается обратно к тому, как сидел до этого. — Пожалуйста… — шепчет она. Её голос тихий. Совсем не похож на тот, что она слышит внутри, когда делает пересчёт. Он настолько же неправильный, как и её имя, когда он произносит его. — Пожалуйста, что? — спрашивает мужчина. Но Гермиона и сама не знает. Она не знает, что просит или спрашивает. Губы шепчут без её ведома, прося о чём-то. О чём-то, чего она не слышит, так как всё, что она может слышать - это стук сердца в её ушах. Что она говорит? Что именно шепчут её губы? Это кажется ей загадкой. Но она знает, что просит о чём-то важном. Важном для неё. — Дорогая, — его тон снисходителен. Словно ей пять лет и она просит слишком дорогую игрушку на Рождество, — я не могу тебя отпустить. — Пожалуйста... — молвит она снова, словно это всё же как-то могло ей помочь. — Ты должна поесть. — Он переводит тему так, словно она ничего и не говорила. И от этого она чувствует злость. Злость из-за того, что он не хочет слышать её. Её слова. Её просьбу. — Еда стынет, дорогая. Холодной она не будет такой вкусной. И возможно, в голосе нет приказа, но Гермиона слышит его. Чувствует где-то на интуитивном уровне, что если она не сделает что-то - он разозлится. Страх боли сильнее её упрямства. Именно страх заставляет её двигаться. Медленно и осторожно, но она садится. Намеренно садится так, чтобы не видеть его - её маленький молчаливый протест. Её глаза болят от слез, которые пролились до этого. Поэтому она трёт их, стараясь избавиться от мокрых следов на лице. Она не хочет поворачиваться к мужчине. Она не хочет смотреть на него. — Хорошая девочка. — Его слова напоминают похвалу для собаки, когда та выполняет нужную для хозяина команду. Он встает с кровати, но не отходит от неё, наблюдая за Гермионой. Прожигая макушку её головы своим взглядом. И от этого взгляда у неё больше нет барьера. Её щит лежит возле её ног, как и надежды, что он оставит её в покое. Когда её лицо поворачивается к нему, всё, что она видит - это его рубашка. Черная рубашка и такого же цвета штаны. Такой непривычный для неё в последнее время цвет. Он как пятно на фоне светлой комнаты. Клякса на белом листе. Он явно лишний в этом помещении, совсем неподходящая деталь картины. Хотя Гермиона сомневается, что он чувствует себя таким. Его поза расслабленная. Он абсолютно открыт ей. Рукава его рубашки были закатаны, открывая его предплечья, где она видит тату в виде змеи, пронзающей и обвивающей человеческий череп. Змеиные глаза смотрят на неё так же, как и её хозяин, на чьем теле она красуется. В какой-то момент Гермиона подумала: если бы змея была живая, то определенно собиралась бы сделать бросок вперёд, впиваясь своими клыками в неё так же, как это делали её глаза. — Нравится? — он поворачивает руку так, чтобы ей было более удобно рассмотреть рисунок. Но Гермиона больше не смотрит на него. Она старается не смотреть на него вовсе, отводя взгляд в сторону, пытаясь увидеть что-то за ним. Она думает о еде, как о способе избежать его. Может, когда она поест, он снова оставит её в покое? С этой мыслью она начинает перемещаться на кровати так, чтобы она смогла встать с неё. Её левая нога тянет одеяло за собой и она почти падает, когда пытается выпутаться из него, дабы поставить ногу на пол. Его рука хватает её до того, как она падает. Тепло его руки обожгло кожу, словно раскалённый уголь. Гермиона удивлена, что её кожа не начала пузыриться и плавиться под его прикосновением. Легкость, с которой он держит весь её вес в одной руке, пугает её не меньше, чем тепло от его руки. Она почти, почти посмотрела ему в лицо. Как только карие глаза достигают линии его подбородка, Гермиона быстро опускает голову. Он продолжал держать её руку даже после того, как она твёрдо встала на обе ноги. Она ожидала, что он отпустит её сразу. — Я… Я хочу есть. — Тихо и неловко, с небольшим заиканием сказала Гермиона, когда ей стало ясно, что он не собирается ослаблять свою хватку на руке. В ответ на её слова была тишина. Она осторожно поднимает свою вторую руку и пытается нежно расцепить его пальцы. Она хочет как можно скорее отделиться от него, и не чувствовать его прикосновения на своём теле. — Ты могла пораниться, — говорит он, наблюдая за тем, как она пытается вырваться из его хватки. Его рук. Но даже после его слов девушка не останавливается, продолжая отделять его пальцы от своей кожи. — Гермиона, ты могла пораниться. — Мужчина повторяет свои слова, сказанные почти шёпотом. И возможно она бы даже не услышала их, если бы они не находились в комнате, полной тишины. В этот раз она замирает, и её голова резко поднимается к его лицу. На самом деле она не раз видела его. Точнее, его лицо. Когда-то она видела его на обложках журнала и телевидении, но камера не может передать его таким, какой он в действительности. В журналах часто писали, что его глаза похожи на драгоценные камни темно-зелёного оттенка. Но оказавшись рядом с ним, Гермиона может с уверенностью сказать, что это ложь. Его глаза не были такими изысканными, какими их описывают в журнальных заметках. По её мнению, они не могут напоминать драгоценный камень, ведь драгоценный камень не может быть пустым внутри, как его глаза, которые больше походят на стекло от бутылки вина. Дешёвого и некачественного вина. На фоне тёмных волос его кожа кажется не просто светлой, а неприятно бледной. Как и его губы. В его лице нет ничего выдающегося. Он слишком бледный, почти бесцветный. И если кто-то скажет, что внутри него нет крови, Гермиона поверит ему, несмотря на всю абсурдность слов. Но его слова. Его слова действуют на неё как спусковой крючок. Как он может говорить о её благополучии? Это по его вине она в этой комнате, которая стала для неё тюрьмой. Именно из-за него она теряет саму себя. По его вине страх съедает её изнутри, оставляя с бесконечной пустотой, которую она не может ничем заполнить. И как ему хватает наглости беспокоиться о ней? — Да как ты смеешь! — даже сама не понимая этого, она настолько сильно повышает свой голос, что из крика он практически превращается в визг. Рука, которая не зажата в его хватке, в ту же секунду со всей, что имелась, силой, ударяет его по щеке. Удар получился громким и звонким. Настолько, что даже после она всё ещё слышит звук. Он настолько громкий, что с легкостью сумел перебить звук её бьющегося сердца. И с каждым мгновением этот звон становится всё более и более громким. А после вдруг настаёт абсолютная тишина. На мгновение она подумала, что оглохла. Она с ужасом наблюдает, как место удара наливается кровью и становится красным. Слишком красным и выделяющимся на его бледной коже. И вместе с тем, как появляется отчетливый след её оплошности на его лице, уродливая рука страха медленно сжимает её сердце и разум, желая полностью раздавить их. Ей хочется сказать, что ей жаль, что она виновата. Что она не хотела, что это была ошибка. Ей так много хочется сказать в свое оправдание, но губы онемели, не двигаясь ни на миллиметр. Когда его губы сжались в тонкую линию, ноги Гермионы покинули все силы, в тот же момент подгибаясь под ней. Она бы упала в очередной раз, если бы он не держал её всё той же крепкой хваткой. Она не хочет представлять, что он может с ней сделать. Одна мысль о боли сводит её с ума. Слёзы наполняют её глаза, но не проливаются за край, отчего на них образовалась водная дымка. Она почти не видит его лица. Он ударит её? Будет ли удар болезненным? Возможно он захочет сломать ей руку, которой она ударила его. Или ещё хуже. Она не знает, что может быть хуже этого и, на самом деле, не хочет знать. Уж лучше не знать, как именно он сделает ей больно. Воздуха в лёгких стало катастрофически не хватать, сколько бы вдохов она ни делала. Он душит её? Она не чувствует боли, не чувствует его рук на шее. Но от этого не становится легче, воздух всё так же отказывается поступать в лёгкие. — Тебе нужно поесть, — его голос прорезает все её чувства и мысли. Она отчётливо слышит его голос, который в этот момент стал для неё одновременно и спасением, и наказанием. Однако, когда он отпускает её руку и её тело полностью оседает на пол, Гермиона не чувствует облегчения или радости освобождения. Даже в тот момент, когда он вышел из комнаты, она не испытывает никаких праздных чувств. Она не знает, сколько времени просидела на полу, задыхаясь как рыба на суше. Но в этот день, принесённая им еда на вкус стала такой же солёной, как и её слезы. Проснувшись через несколько дней, Гермиона окидывает взглядом комнату. Её внимание привлёк мягкий, плюшевый ковёр, лежавший возле её кровати. Он тёмно-зелёного цвета, как и его глаза. Он абсолютно не вписывается в стилистику комнаты. Но она помнит его слова, которые не были сказаны вслух. Этот ковёр стал ей напоминанием. Напоминанием о её ошибке. О проступке, который она не сможет совершить дважды. И она ненавидит его.***
Гермиона нервничала. Она была вызвана в суд в роли одного из экспертов, чтобы выступать в качестве свидетеля. Её руки были слишком потными и оставляли следы на бумагах, которые она принесла с собой. Ведь дело, по которому её вызвали, было слишком серьезным и сенсационным, чтобы не испытывать страх из-за того, что она могла ошибиться в каком-либо слове. Ведь хватило бы одного слова, чтобы испортить все доказательства, которые она так долго копила и собирала. — «Мисс Грейнджер, — приятно улыбаясь, обратился к ней мужчина. Он показывал на стул, куда ей нужно было сесть. — Прошу сюда». Пока она шла к месту, на которое ей показали, она чувствовала на себе десятки оценивающих глаз. Её одежду, её походку, её волосы и то, как она держала осанку. У каждой пары глаз были свои ожидания от неё. Но самое важное, что всё это и каждую маленькую деталь в ней оценивал человек, из-за которого она и была здесь. Его взгляд был по-особенному выделяющимся из толпы людей. Словно он запоминал в ней всё. Но это был не оценивающий взгляд. В нём было что-то более тёмное и более опасное. — «Мисс Грейнджер, Вы знаете, зачем или по какой причине Вы тут?» — спросил мужчина. Он всё еще по-доброму улыбался ей. — «Конечно сэр, — гордо поднимая свой подбородок ответила девушка. — Меня попросили выступить как медицинского консультанта и эксперта, кто работал с телами убитых». — Её голос был почти таким же сильным, как и в те моменты, когда она репетировала свою речь и предположительные ответы. — «Вы можете назвать имя человека, который, по вашему мнению, предположительно мог совершить эти зверские убийства?» — теперь, находясь возле мужчины, Гермиона могла увидеть не только его улыбку, но и его глаза, в которых не было и капли того тепла, с которым он улыбался ей. — «Да. Этого человека зовут Том Реддл», — вызывающе смотря на мужчину, который сидел на другой стороне зала, произнесла его имя Гермиона. Но в ответ Том Реддл только улыбнулся ей. Всё в его позе было показательно расслабленным и небрежным. Словно он был не в зале суда, где против него было выдвинуто дело об убийстве, а в летнем кафе, ожидая свою порцию чая.
Примечания:
Метки могут меняться по мере написания истории.
