Эстрохазард

      Трэкс страдал от безделья. Ну, как страдал — с тряпкой в зубах. От скуки о себе дала знать долго спавшая педантичность и чистоплотность. Ничто не могло скрыться от зоркого взгляда. Особенно кухня. Он ее так старатель вычищал, словно старался избавиться не от грязи, а от прошлых воспоминаний этих стен. Вирус не задавался вопросом, почему он так старался и для кого. Это было сродни вдохновению, родившемуся в пустовавшей до этого голове.       Он не догадывался, что в душе был большим любителем джаза. Из всех радиостанций только одна зацепила с первого аккорда. Трэкс чувствовал легкость и азарт. Пылесос на минуту превратился в гитару. Ноги сами отплясывали ритмы. Если бы его только видела Лея! Улыбка снова сияла на его лице. Каким же редким стало для него выражение счастья…       Дело дошло даже до многострадального шкафа, полного вещей бывших партнеров. Вряд ли они будут против, что этими вещами распорядится новый жилец, раз за столько лет никто за ними не вернулся. Меряя одежку за одежкой, Трэкс чувствовал себя звездой собственного шоу. Подбадривающий голос ведущего словно говорил о нем. Особенно вирусу приглянулся кардиган — большой, теплый, слегка выцветший, но кого это волновало? Он идеально на нем сидел. Для холодных вечеров дома самое то.       Маленькие или вовсе безвкусные вещи отправились в большую коробку со старой подписью «На благотворительность». Особенно вещи Джонса. О-о-о, его манеру одеваться он заприметил еще издалека. Дешевые, но претенциозные тряпки — лейкоцит хотел казаться крутым перцем, эдаким гангстером в свободное от работы копом время.       — Смешно, — Трэкс скомкал очередную футболку с принтом и пошел варить кофе.       Это могло показаться удивительным, но некогда грозная и брутальная натура вируса вообще не вязалась с его предпочтениями в этом напитке. Он не любил крепкий кофе от слова совсем. Он отдавал предпочтение нежной молочной пенке с ноткой тропического сиропа. Латте был просто идеальным для него вариантом.       Снова отражение в холодильнике. Однако на него уже было приятнее смотреть. Сиявший от проделанной работы и вкусного кофе Трэкс определенно выглядел приятнее. Подплетенные ухоженные дреды, перевязанные резинкой. Чистая, почти новая одежда. И, что самое главное, здоровый вид лица. Понемногу уходила болезненная худоба и тяжелые тени под глазами.       — Доброго полудня, красавчик, — улыбнулся самому себе Трэкс.       Раз повел плечом. Два повел плечом. Покрутил головой. Полуприкрытые глаза. Ухмылка. Вирус флиртовал с собственным отражением. Манил самого себя пальцем. Заигрывающе начал снимать с себя кардиган. Бретельки майки спадали сами собой.       Обнажил одно плечо.       — А я еще ничего!       Обнажил второе плечо.       Черт.       Черт…       Черт! Черт! Черт!       Уродливый шрам рассекал мембрану. На нем еще виднелись швы. Воспоминания об Институте, о погоне, о жалком существовании. О пытках и унижениях, казавшихся бесконечными. О ноже, которым его кромсали. О дуле, который приставляли к виску забавы ради.       — Кого я обманываю?..       Трэкс точно рухнул вниз. Эйфория растворилась в липком, вязком разочаровании. Щелчок зажигалки. Вирус глубоко затянулся сигаретой и уставился на кружку недопитого кофе. В металле отражались его резко потухшие глаза.       — Алло, ведущий? — прохрипел он, набрав номер станции. — Поставь что-нибудь из Би Би Кинга.       Бросив трубку, вирус сполз со стула на пол и пустил густые клубы дыма. Гитара в динамиках выла, точно оплакивала все его горести и сожаления. Еще этот дурацкий дождь… Тело захлестнула леденящая органеллы тоска. Шрам заболел сильнее — неважно, физическая это была боль или фантомная, она ощущалась как реальная.       Дрожавшей рукой он поднес сигарету для очередной затяжки.       В глазах начало темнеть.       — Вашу ж мать… — захлебывающимся голосом шипел Трэкс. — Вашу ж, сука, мать…       Он готов был проклинать Фрэнка и всех его жителей.       Всех до единого.       Копов, политиков, пожарных, медиков, ученых.       Всех.       Кроме… Кроме Леи.       — Почему она?       Вирус не понимал, за что такому грешнику, как он, послали такого ангела, как она. Хрупкая, нежная, но в то же время полная решимости и самоотверженности. Лея ничего от него просила взамен. Редкостное благородство, хотя дело было не в нем. Фрэнк не принял их обоих. Этот город их пережевал, выплюнул и вытер об них ноги. Две родственные души, рожденные в разных мирах. Они не должны были пересекаться, но судьба распорядилась по-своему. И вот, Трэкс жил под ее крышей, носил вещи ее бывших и курил ее сигареты. На редкость удачное стечение обстоятельств. Казалось бы, радуйся новой размеренной жизни и комфорту! Но это не то, чего хотел Трэкс. Что-то внутри до сих пор ныло, напоминая о славных днях прошлого, когда он распоряжался чужими жизнями. Теперь он сам оказался на месте своих жертв. Его собственная жизнь зависела от другого… другой.       Так не хотелось вставать. Похоже, звонок Трэкса задал тон, и слушатели стали массово заказывать блюз. Все топили тоску и горе в этих минорных мелодиях. Оно и к лучшему. Вирус был не из тех, кому музыка задавала настроение. Он предпочитал топить себя в музыке, как в вине. Если плохо — лучше не пытаться взбодриться и развеселиться, только тошно станет. Лучше добить себя подходящим саундтреком.       Все так же лежа на полу и затягиваясь сигаретой, вирус, к своему ужасу, прокручивал недолгое, но ослепительно-яркое прошлое из Института. Тело инстинктивно сжалось, пытаясь убежать от болезненных воспоминаний.       В какой-то момент он не выдержал.       Руки вцепились в дреды.       Крик.       Полный страха и отчаяния крик.       Одному дьяволу известно, что с ним делали в этой клоаке.       Его сломали, и прежнего себя он никогда не соберет по кускам.       Никогда больше не будет «Ля Муэрте Рохо».       Ни-ког-да.       Крик продолжался. Его будто заново ломали. Панический ужас. Все тело тряслось. Он раскачивался из стороны в сторону, не в силах успокоиться. Сигарета начала обжигать пальцы, но даже это не смогло привести его в чувства. Воздух покидал грудь. Дышать становилось вся тяжелее.       А потом из глаз потекли слезы. И вместе с ними тело покидали силы. Ужас сковал его ледяной жесткой рукой. Все вокруг как будто застыло. Не было слышно ни музыки, ни дождя, ни даже собственного отчаянного хрипа.       Так он и лежал, пока его не отпустило так же резко, как и накрыло. Держась за стену, он поднялся на ватных ногах.       — Что это, мать вашу, было?       Новая порция горячего кофе.       Новая сигарета.       Старые раны.       Трэкс помнил тот день. Стену проливного дождя. Вой сирен. Крики копов. И себя самого — в одной оборванной робе — пытавшегося покинуть территорию Института во что бы то ни стало. Это была животная воля к жизни. Он не просто ухватился за спасительную соломинку — вгрызся в нее, что было мочи. Его лишили главного оружия, собственного достоинства, гордости, но не воли к жизни.       Выстрел.       Звон в ушах.       Лопнувшая мембрана.       Багровое пятно на белой ткани.       Все это было так свежо в памяти, что ощущалось как происходящее здесь и сейчас.       Сколько дней прошло? Три? Пять? Семь? А сколько дней своей жизни он оставил в стенах Института? Полгода? Год?       — Трэкс, я дома!       Дом… Ему куда менее привычно называть это место домом, чем Лее. Но тут было хорошо. Чисто, тепло и безопасно. Ну, или почти. Эти стены не могли спасти его от собственных кошмаров. А Лея? Могла ли Лея?       Хм…       А это мысль.       По крайней мере, других альтернатив нет. А боль в чем-то топить надо. Музыки, кофе и сигарет было мало.       — Привет, детка, — улыбнулся, как ни в чем не бывало.       — Что хочешь на обед? Я предлагаю коул слоу и мясо в горшочках.       — А потом чем займемся?       — А какие есть варианты?