Нить третья. Кровь, костры, судьба.
28 января 2024 г., 19:00
В груди — страшная пустота, словно кто-то безобразно вырвал сердце, потоптался на хрупком органе и выкинул, как ненужную вещицу.
Хёнджину думалось, что в этом ведьменском лесу умер он, а не кто-то другой.
До чего же судьба, оказывается, зловеща.
В ушах набатом пульсирует кровь, Минхо пытается сосредоточиться на танце, на ритме барабанов и песнопении сестёр, вот только вечно что-то мешает. То киноварно-красная накидка, то ровная земля, которая отчего-то стала рыхлой, то собственные руки не так обводят полукруг. Всё изначально пошло под откос. Главное событие ведьм, время их силы, начиналось совсем не так. Пальцы в золоте и серебре: жрецов и жриц вечно украшали, будто соломенную бабу на Весенние празднования, не хватало лишь ярких платков да пышных юбок. Минхо мысленно усмехается: думать о постороннем было нельзя, а о таком — тем более. Ну, полно, милый, набирайся сил и веселись вдоволь. Пока ещё можешь. Слова раздаются громче, в воздух летит серебряный нож — символ Луны, силы и воли. Всполохи огня затмевают обзор; становится жарко. Минхо ловит ритуальный клинок, разрезая тонкую плоть — священная кровь пущена, осталось дело за малым — невинная жертва. Ох, видят Боги, как же он это ненавидел! Ненавидел до дрожи в коленях убивать, делать кому-то больно, даровать очередные подношения, только бы шабаш выжил и наполнился мощью до следующей полной Луны. Но сегодня особенный день, главный в жизни каждой молодой ведьмы — церемония совершеннолетия, сопровождающаяся обрядом самосожжения. Он ждал этого, отмечал даты, высчитывая наилучшую для всех; а для себя — в особенности. С левой ладони на теплую почву падают капли, окрашивая ее в алый. Жрец не обращает на это внимание — давно привык, так что собственные порезы для него не становятся чем-то удивительным. Поговаривали, перед смертью ведьме является ее судьба, приоткрывая двери в будущее. Вот только какое оно? Безоблачное, счастливое, или, может, настолько ужасающее, что Боги отворачиваются в страхе, а Матерь захлебывается в слезах жалости за своих бедных детей. Сыльги — главе их ковена, явилась сама Мать, создательница всего волшебного, показывая судьбу их шабаша, предупреждая о приближающихся опасностях. Хвасе же раскрыли личность охотника, убившего ее родную сестру. Рыжую красавицу, так любившую всякое живое существо и павшую от рук того, кому она посвятила свою жизнь. Минхо до сих пор помнил ее: прямая осанка, как у знатной особы, мягкий взгляд, направленный на него, и чарующая, будто колокольчики, поступь. Вокруг нее простирался свет, теплый, как материнские объятия, а ее смех, мелодичный и такой родной, дарил иллюзорный образ дома. Маленький жрец считал ее мифическим созданием, ангелом, за которым всегда хотелось следовать. Вот только нить жизни его личной нимфы оборвалась внезапно: на семнадцатую зиму она пала жертвой несчастной любви. Подарить свое сердце охотнику? Самое глупое решение для ворожеи. И самое фатальное. Ее казнили при всех, как какую-то скотину, которую вели на убой да на потеху простым людям. Некогда румяная, пышущая здоровьем и готовая одарить весь мир своими историями, она еле-еле передвигала ногами; а зеленое, богато обшитое платье, превратилось в порванные обноски. Глаза, словно два изумруда, стали похожи на стекло, не представляющее никакой ценности. Никто не пытался ее спасти. Никто, кроме отчаявшейся родной сестры. Но попытка оказалась тщетной, а лесная нимфа умерла с улыбкой на устах от меча возлюбленного. Погибнуть от рук любимого человека: величайшее ли это благословение или же душерздирающее стечение обстоятельств? Топот юных ведьм и взволнованный шепот возвращает Минхо из воспоминаний к настоящему: совсем скоро действо закончится и они перейдут к тому, ради чего все здесь собрались. В воздухе витает запах дыма, еловых шишек и крови соседского паренька. На каменном алтаре, окропленном соками трав, собранных в первое новолуние, лежала потерянная душа. Серебро обжигает, давит тяжестью обязанностей перед семьей; Ли выдыхает, считая про себя до десяти в надежде успокоиться. Он выводит последнее движение с особой грацией; объемные рукава придают его образу пленительный вид. Так и не скажешь, что этот человек имел отношение к дьявольским, как поговаривала церковь, вещам. Весь раскрасневшийся, с усталой улыбкой на губах, за которой он пытался скрыть свои напрасные переживания о грядущем — каким же он был привлекательным в свете звезд. Главный фаворит фортуны, не так ли? Ох, Боги, смилуйтесь над этой несчастной душой… Смилуйтесь же!.. Минхо отходит назад, в тень огромного дуба, ветви которого, казалось, раскинулись над всей поляной. Тут он чувствовал себя под защитой: шершавая кора многовекового древа дарила странную умиротворенность, юноша выдыхает, рассматривая Луну, уже успевшую окраситься в красный. Накидка летит вниз; плечи затекли из-за тяжелой ткани, благо, теперь можно её снять со спокойной душой. Сыльги стояла спиной к остальным, строго наставляя молоденьких колдуний, трясущихся от страха. Самосожжение — испытание для них всех. Едва слышимые шаги позади остаются незамеченными. — Волнуешься? — Сынмин подкрадывается под покровом ночи тихо, как опасный хищник, готовый поймать несчастную жертву в свои цепкие лапы. Минхо чертыхается: эту привычку соратника он терпеть не мог. В такие моменты особо остро замечалась собственная уязвимость перед другими, слабость, которая являлась смертельной. Сыльги всегда учила их быть предельно осторожными, даже с теми, кого они знали с малых лет. — Конечно, — жрец кивает, рассматривая собеседника напротив: как всегда уверенный в себе, с привычной ухмылкой на красивом, выверенном волшебными существами, лице. Но, на удивление Минхо, Ким считал совершенно иначе, отрицая собственную привлекательность, игнорируя протесты старших ведуний. — Поверь мне, это не так уж страшно, — на плечи ложатся горячие руки со множеством защитных знаков, нежно поглаживая и успокаивая. Сынмин имел странную власть над настроением и состоянием близких ему людей, частенько даруя им чувство защищенности и ощущения дома. — Спасибо, — он мгновенно расслабляется, поправляя рукава парадной рубахи, от которой, если честно, хотелось как можно быстрее избавиться, как бы она ему не нравилась. Тяжелая, с золотой вышивкой, над которой ночами напролет корпела Юна, орудуя иголкой так, будто инструмент — продолжение неё самой. Цветы перекликались с диковинными узорами, сплетались в дивную картину, завораживая всякого своим великолепием и натуральной точностью. Если бы не их тяжкая доля, эта прекрасная женщина смогла бы стать лучшей швеей в их княжестве. Умная, аккуратная, готовая посвятить всю себя работе, где ж еще такую найдешь? Да, прохладные пальцы пробегают по мягкой ткани, Юна — та еще мастерица. — Удачи, Ли Минхо, главный жрец нашего шабаша и мой прекрасный друг, — Сынмин прикасается мягкими губами к его лбу, аккуратно и целомудренно целуя. Воздух вышибает из легких простым и не столь значительным жестом, но ему и этого хватает, чтобы окончательно упасть в омут с головой. Привязанность, штука, страшная и болезненная до сломанных костей и сердец. — Сказал так, словно отправляешь на верную смерть, — ведьма хмыкает на чересчур вычурную и вдохновляющую речь, стараясь скрыть свою нервозность. — Тебе бы на ярмарках выступать да на княжеских свадьбах, возымел бы небывалый успех. — Так оно и есть, — задорный смех в ответ заставляет невольно улыбнуться: каким же он, временами, бывает дураком. — Я тебя буду ждать тут, — обещание разливается сладкой патокой по венам. Их ведут по червонному полю молча, не роняя ни слова; босые ступни кровоточат, исполосованные камнями и торчащими корнями. Сколько эта ночь видела самой разной крови: начиная совсем юными душами, заканчивая стариком-целителем из соседнего княжества. Они напитали Мать-Луну, окрашивая её в рубиновый цвет и благословляя чаровниц на тайной восхождение. Воздух вокруг темный, глядишь, зачерпнешь его как воду из колодца в тару, густой с туманом, в котором не видно ни зги обычным смертным. Дьявольский огонь заметен издалека; он поднимается высоко, устремляясь к звёздам и мнимой свободе. Через пару минут в нем сгорит первая последовательница тёмной магии. Его костер обжигает: пламя приветливо ластится, вьётся оранжевым плющом вокруг, подбирается дворовой кошкой, выпрашивая толику ласки. Минхо наблюдает за тем, как горят его сестры, перерождаясь абсолютно другими: сильными, мудрыми и безжалостными к остальным. Они выходят из пепелища нагими, только длинные волосы, в которые вплетена багряная рябина, прикрывают тело без единого ожога. Мертвенно-бледная кожа, высокомерный взгляд и мягкие, плывучие шаги; теперь становится понятным, почему простые смертные влюблялись в таких, как они. Трещат дрова, подзывая жреца ближе. Пришла его очередь. Что же покажет ему судьба? Или, точнее говоря, кого? Ну же, засыпайте, ведьмы, и явитесь в новом, совершенном виде! Минхо не чувствует боли, не кричит, как некоторые из его сестер, только прикрывает глаза и терпеливо ждет. Красная накидка горит, устремляясь в темное небо, унося с собой всё плохое, всё то, что тяготило его в этом воплощении. Бренную, земную плоть, поглощает пламя, даруя ему новую, намного лучше этой. По его венам текут знания погибших заклинательниц, их тягостное существование, обремененное охотниками и слугами Божьими. Ярость распространяется по светлой душе, как по щелчку пальцев, ослепляя даже самые незаметные уголки. Скорбь колет тысячью иголок безжалостно, протыкая насквозь мягкое и доброе сердце, готовое вот-вот разорваться от памяти предков и их тяжелой доли. Перед его взором проносится страшное: первое убийство, охотники, готовые разорвать шабаш, и маленькая девочка, ставшая очередным подношением Матери. Минхо хочется плакать от ужасающей картины: ребенок стоит посреди леса, отмеченного Высшими силами, ее черные, как смоль, волосы собраны в две косы, а белое платье колышет северный ветерок. Хрупкая, напуганная и непонимающая, что с ней собрались делать. Ли зажмуривается, когда этому чудо безжалостно перерезают горло; тельце трепыхается в руках Жрицы, смотрящей на неё с холодным бездушием. Его трясет, а осознание происходящего настигает слишком быстро — может, они и правда монстры? Видения переключаются одно за другим, и тут предстает она, словно зловещая греза в полыхающем от ярости мире: его родная мать. Одна из сильнейших ведьм в их шабаше творила жестокие вещи: тонкими пальцами она плела нити судеб, скрещивала людей с животными, бросая вызов самой Природе. Для неё не существовали правила, устои, за которые так держались остальные. Умертвить новорожденного? Или же наслать на ближайшую деревню хворь, чтобы трупов было больше, нежели живых? Ей на всё плевать: существовала лишь она и ее сумасшедшие идеи. Оборотни, созданные легкой рукой этой женщины, до сих пор пугали всё княжество. Безумство и коварство — вот из чего состояла его матушка. Грудь сдавило невидимыми щипцами; хотелось, чтобы обряд быстрее закончился. По телу бежали мурашки, как только он видел очередное зверство ведьм. Последняя глава былых лет, ознаменовавшая приход Сыльги к власти, являлась самой радостной из всех. При ней шабаш расцвел, хоть и не прекратил жертвоприношения. Теперь колдуньи поддерживали друг друга, стояли горой за ковен и несли лишь благие вести. Малютки, попавшие к ним в Южный дом, не подвергались пыткам, бессмысленным испытаниям, в ходе которых погибали практически все. В Священном Лесу же царил порядок: никто из нечисти не боролся за территории; они сосуществовали мирно, как хорошие соседи. Костер постепенно потухает, как и видения прошлого; пламя с каждой секундой становится слабее, оставляя после себя тлеющие угольки. Минхо приоткрывает глаза и замечает его. Длинные белые волосы собраны в низкий хвост; ритмичная поступь, широкие плечи — юноша перед ним красив, словно божество, спустившееся с небес. Но в глазах напротив таится вселенская грусть, бездонная пустота, за которой — совершенно ничего. Обычная оболочка, когда-то бывшая человеком. Жрецу хочется подойти к нему, прикоснуться к гладкой бронзовой коже, утешить хоть как-то, пока он не замечает именной меч в руках. Меч охотника. Минхо отшатывается, будто от опасного зверя, и пятится назад. Как там говорила Хваса: «ты — любимчик судьбы?». Хочется рассмеяться сквозь отчаянные рыдания, да, удача та ещё. Ему вдруг кажется, что он находится под толщей воды и тонет-тонет, не в силах выбраться из этой манящей в свои смертельные объятия синевы. Неужели это предупреждение? Юноша куда-то торопится, бормочет про долгожданную охоту и Минхо понимает: пришла жатва. Он пытается ухватиться за остатки тени, уходящей вперед, но не может даже пошевелиться. Сон резко обрывается, и юноша падает в цепкую близость гибели, а дальше — только пустота и долгожданная тишина. Думаешь, эта проблема — единственная, которая тебя ожидает? Ох, нет-нет, огромная паучиха плетет серебряное кружево твоих оставшихся дней, липовый жрец. Ну-ка, вспомни, слова родной почившей матушки? Главная погибель этого шабаша — ты, Ли Минхо, сын рыбака и больной ведьмы, готовой задушить собственного месячного ребенка. Ее ласковыми руками творилось истинное волшебство, пока она не родила тебя — дитя насилия и жесткости. Хочешь правды? Будет тебе правда, но готовься к тому, что она не придется по вкусу. Сыльги хватает дрожащими пальцами полы бархатного платья и бежит к Минхо, внезапно потерявшему сознание. Её трясёт, но больше всего в глазах читается беспокойство за младшего, который смотрит стеклянными глазами на небо. Самосожжение его сломало окончательно. Внутренние демоны шептали: «странная, странная ворожея. До ужаса слабая, неспособная вытерпеть грехи и пороки людского существования. Так нужен ли он шабашу?» Время все покажет, все расставит на свои места, только потерпи — оглянуться не успеешь, как вас засосет в пучину безнадёжности. — Хёнджин, — Кристофер присаживается на койку; та с жалобным скрипом прогибается под весом двух тел. — Ты исполнил волю Богов, не кори себя. Воля. Потрескавшихся губ касается ядовитая усмешка: почему простые смертные вечно твердят про волю Богов? Осточертело. В покоях охотника царила полумгла: окна плотно зашторены льняными занавесками, воздух спертый; Крис морщится: надо бы проветрить комнату. Но сначала — успокоить друга и привести его в нормальное состояние. — Как и всегда, — он даже не поворачивается, рассматривая трещинки на стене. — Смысл в этой воле? Я убил свою родную сестру, — Хван прикрывает глаза всего на миг, а в воспоминаниях снова, раз за разом, вспыхивает ее спокойный взгляд. Она знала, на что шла, знала, что колдовство, тем более — черное, каралось законом и церковью, но не отступила. Погубила молодого князя, на кой черт? Если бы не это, то смогла бы избежать страшной участи, скрыться под покровном ночи и звезд, отправиться в другое княжество, да поживать спокойно. Неправильно. Он не должен допускать подобных мыслей, их не учили такому. Их учили убивать гнусных колдунов, избавляться от гноящей язвы этого мира, дарить людям защиту и веру в лучшее. Так почему же сердце так ноет, если он поступил правильно? Границы «правильного» размыты, будто неумелым писарем, уронившем чернила на драгоценную бумагу. Помог ли он княжеству, казнив ведьму? Да. Помог ли он собственной семье, обезглавив младшую сестру? Нет. Долг… Да какой к черту долг! Сейчас ему меньше всего хотелось слушать про их предназначение, про то, что они — оплот люда, не умеющего противостоять темным силам. Он задыхался. Последние слова Соми душили его без права на спасение, затягивая веревку сожалений потуже. — Нет. Ты убил ведьму, Хёнджин, — Кристофер отвечает сухо, снимая кожаные перчатки и поглаживая напряжённую спину товарища. Хван был самым стойким из них, хладнокровным, когда этого требовала ситуация, ловким, а главное — прекрасным палачом без проявления лишних и ненужных эмоций. Но сейчас, видя сгорбленного брата, свернувшегося в калачик, разрывалось сердце. Даже такие воины могут дать слабину. — Прежде всего Соми — моя сестра, а потом уже ведьма, — Бан сжимает грязную хлопковую рубашку; ткань трещит в сильных руках, готовая вот-вот порваться. Хёнджин не обращает на это внимания, лишь хмыкает, накрываясь одеялом с головой. Пусть хотя бы на сегодня от него все отстанут. Со стороны улицы раздаются крики — отряд собирается на жатву. Метка жжет, будто благочестивый, белый огонь, готовый испепелить главную болезнь этих владений. Звон оружия, смех охотников раздражает до ужаса, как и появление капитана в его покоях. — А хочешь знать, скольких людей она погубила, дабы возыметь такие силы? — в голосе слышится несвойственная сталь, будто они находились в пыточной, а Хван — главный преступник. Бан взрывается, не в силах больше сдерживаться. — Хочешь?! В душе что-то резко обрывается, тонкая нить, сдерживающая его от необдуманных поступков, рвется на мелкие кусочки, как и его вера в добродетель друга. — Прекрати! — Хёнджин резко вскакивает на ноги; сознание плывет и он хватается за край деревянного стола. — Перестань же! — он не хочет этого знать. Для него Соми осталась все той же маленькой девочкой, мечтавшей выйти замуж по любви и иметь большую крепкую семью. Ему не следует ведать, почему она поступила именно так. Пока что не стоит. — А я тебе скажу! — Крис хватает его за грудки, больно встряхивая, словно тряпичную куклу. — Прошлой весной она сожгла дом обычного ремесленника, спалив его хату и детей, находившихся там, дотла! Жители той деревушки до сих пор с содроганием вспоминают её безумный хохот. Имей смелость смотреть правде в глаза! Твоя сестра оказалась чудовищем, коих ещё стоит поискать! Прекрати винить себя, придурок! Ты сделал то, что должен был, — он резко замолкает, тяжело и прерывисто дыша. Взор бегает по комнате, не останавливаясь на чем-то конкретном — смотреть в очи напротив становится до одури страшно. — Я сказал тебе, — он зло чеканит каждое слово, острым, будто лезвие ножа, взглядом смеряя друга, — прекрати. Сейчас же! Я не хочу этого знать! — в глазах пляшут черти, тронь которых — сразу же отправишься на небеса. Хёнджину хочется кого-нибудь ударить, да хорошенько, чтобы выплеснуть все эмоции. Он выпутывается из хватки товарища и зло, со всей силы, кидает стол в стену; мебель рассыпается, а охотник кричит во всё горло. Ему до беспросветного плохо. — Вот так! Лучше злись, кричи и показывай боль, а не держи всё в себе! — Хван опускается на пол, пряча лицо в колени и выдыхает — спорить и ругаться больше не следует, если увидят старшие, то бед потом не оберешься. Кристоферу вдруг думается, что сейчас, как никогда, Хёнджин похож на ребенка. Ребенка, которому хочется спрятаться от суровой реальности. — Ты был таким же, когда расправился с ней, — он решает давить на уязвимое место в отместку, только бы заглушить собственные мрачные мысли, влекомые долгом. Да, это низко, неправильно напоминать человеку о его грехах, вскрывать старые раны, которые не заросли спустя столько лет, проведенных вот тьме сознания. — Это не имеет никакого отношения к твоей ситуации, — безэмоциональный голос отзывается сиюсекундно. Он качает головой и грустно смеется — Хёнджин раскрыл позорную тайну, которую товарищ предпочитал прятать под десятью замками. — Да, но не учи меня тогда, как жить, Чан, — настоящее, данное матерью имя, режет больнее ножа; Бан вмиг черствеет, закрывается в себе, надевая маску безразличия. Хван видит это по тому, как друг складывает ладони в «лодочку» и перестает реагировать на что-либо. — Я убил родную кровь своими собственными руками. Кристофер молчит, опуская взгляд на пол. Говорить, если честно, больше не было нужды. Не тогда, когда ворочат позорное прошлое. — Ты всё так же ходишь на её могилу? — перевести разговор удаётся с трудом, а бередить старые, ещё не до конца затянувшиеся, рубцы— слишком гадкий поступок. Хёнджин знает это, как никто другой. Каждый из охотников терял дорогих сердцу людей, командир же не уберёг никого и в итоге остался совершенно один. — Хожу или нет: это касается только меня. — Видишь, Чан, я прошу тебя тоже не лезть в мою голову и мои переживания. Капитан отряда заламывает пальцы, нервно поводит плечами и тихо выдает: — Собирайся на охоту. В ночь выдвигаемся, — он переступает обломки, не обращая никакого внимания на бардак, устроенный ранее, — и перестань страдать понапрасну. Тебя ждут великие дела и твои братья, готовые ринуться в бой. Не подведи их, — следом добавляя тише, — и меня тоже, — дверь хлопает, едва не слетая с петель. Тело ноет, будто после нескончаемой лихорадки; Хёнджин собирает себя по кусочкам, притупляет чувство вины и дает обещание: разобраться в истинных намерениях сестры. Не могла Соми просто так вступить в ряды ведьм. Не могла же? У всего есть причина, за которой стоит нечто чудовищно-отвратительное, расшевелишь и все — улей нескончаемой правды посыпется на тебя так, что сам пожалеешь о содеянном. Он стонет, когда дотрагивается до ворона на груди — метка ноет, будто гноящийся порез. Мысли уносятся куда-то вдаль, а странный морок, приходящий по ночам после первого приступа боли от клейма, вызывал тысячи вопросов. Молчаливый юноша в белом одеянии, протягивающий свои руки к нему; в его глазах была и милостыня, и погибель всего сущего. Он решает про себя: после первой остановки обязательно заглянет в церковь на служение, уж это должно ему помочь. Несчастный охотник… Как же не благосклонны ваши Боги к твоей утрате, твоему нескончаемому горю, преследующему с самого появления на свет. Старший брат вместе с матерью стали жертвами колдовской чумы, младшая сестра — гнусная ворожея, а отец умер в пьяной драке. Уверен ли, что выдержишь такую истину? В коридоре слышатся нетерпеливые разговоры младших, способные немедля отправиться на свою первую жатву, да торопливые сборы командиров. Хёнджин заковывает свое сердце в огромные, неподъемные цепи, возвращая ясность ума и действий — погоревать он еще успеет. В нем и правда нуждались. Так началась она — кровавая жатва. Время убийств и время неправильной любви. Сможешь ли ты устоять перед главными чарами, неподвластными никому из живых и мертвых существ? Ведь все начинается с нее и заканчивается ею же. Красота и вся суть этого дивного чувства была обезображена, растоптана случайными зеваками, проходящими мимо, и выброшена в гадкий переулок. Сколько подвигов, сколько страданий она приносит… А сколько всего дает взамен? Скоро. Совсем скоро ты познаешь истинную любовь, несравнимую ни с чем. И, поверь мне, юный друг, ты не пожалеешь ни на миг, даже если это приведет тебя к погибели. С кустов дикой сирени сорвались нежно-фиолетовые цветы, гонимые северным ветром. Близится погоня. Слышишь? Звенят кованые мечи охотников, жаждущих крови ведьм. Минхо суетливо скидывает вещи в хлопковую сумку, не разбираясь в том, что именно кладет, и тревожно наблюдает за рассветом: за ними двинулась погоня. Лоб покрылся испариной, а дрожащие конечности не слушались своего хозяина, то и дело роняя склянки с травами. Спокойные дни кончились.
