witch hunter

Веришь ли ты в магию?

Скажи, охотник, каково самое сильное и опасное волшебство в нашем мире?

Ведьмины чары — ничто, по сравнению с любовью.

Берегись её и проси благосклонности у покровителей.

      Минхо не помнил и половину пути: всё слилось в грязное нечто, звуки — в белый шум, а угли некогда родного дома дотлевали в Южных землях. Повозка, на которой ковен добирался в новое пристанище, тряслась так, словно они ехали по горной дороге. Совсем юные чаровницы испуганно жались друг к другу в углу, нервно перебирая игрушки и самодельные амулеты: у жреца, глядя на них, сжималось сердце. Уже вечером им предстоит добираться пешком сквозь густые старинные Леса и местного Лешего. Здешний Леший славился благосклонностью к простым смертным, помогая заблудшим путникам и направляя их к верному пути. Взамен же требовал самую малость: повиновения и младенца, рождённого на границе времен года. Вот только, если люди хоть как-то оскорбляли Владыку — покровительство сменялось гневом и гибелью. Неверно сказанное слово, хоть один шаг на запретную территорию и всё — ты мертвец. Лес никогда не прощает ошибок. Минхо многое слышал о нём: кто-то поговаривал, что Хозяин помогал охотникам, только бы те не тронули его учеников и владения, опекаемые им более ста лет. Кто-то утверждал обратное: тот люто ненавидел приспешников и рушил их планы при любом удобном случае.       Сыльги уверяет, что всё пройдёт так, как надо, ведь она с малых лет знает тамошнего Правителя, поэтому вопрос о его помощи решен давным-давно.       — Мы росли вместе, — глава готовит подношение: склянки с зельями, обереги, сделанные ею лично, и щепотку старинной магии, запечатанной в кожаной книге, — поэтому он нам поможет. Не сомневайся, — голос, словно непокорная сталь, вселяет уверенность и непоколебимость, которой обладает Кан.       — Не боишься предательства? — ему кажется, что слухи не разносятся просто так. — Дыма без огня не бывает, — собственная фраза бьет под дых, заставляет задыхаться от неправильности слов. Он прикусывает губу, умоляя самого себя наконец-то замолкнуть. Хватит провоцировать всех упадническим настроем.       — Нет, — Кан отрезает все подозрения на корню. Она не выглядит оскорбленной неаккуратным замечанием, спокойно пожимая плечами, мол переживать не о чем. Её серьги, привезенные с Северного моря, сверкают на свету, переливаются лазурью, а рыбки, сделанные из редких камней, будто и взаправду плывут по бескрайним водам. Сыльги собирает дары быстро, напевая себе под нос ведьменскую песню, пока они мчатся по неизвестным тропам к новому убежищу.       — Ах, мой милый, мой любимый, — мягкая трель, будто щебетание соловушки, успокаивает, а знакомые мотивы возвращают к воспоминанию о прошлом: неужели дальше — только хуже?       Вместе с тем Сыльги продолжает, а к ней присоединяются остальные ведуньи, хором завывая песню о несчастной любви:

      Неужели наш конец печален?

      И застыло горе, в глазах — тёмно море

      Но наш исход все также хрустален

      И расстанемся мы вскоре

      Но, любимый, не волнуйся,

      Встретимся мы вновь,

      Когда завтра на рассвете погибнем без оков.

      Пахнет жженной травой и полынью — Минхо прерывисто дышит, делая вдох через раз; привычный ранее аромат костра теперь вызывает лишь тошноту. Мысли, будто клубок разноцветных шелковых нитей, которыми вышивала Юна, путается, не концентрируясь на чем-то одном. Разум твердит собраться, помочь близким, направить сестёр, но чувства… Чувства рвутся наружу воплем, полным боли. Ему до ужаса противно смотреть на самого себя, на то, что его руки творили, как убивали и терзали жертв, дабы шабаш смог выжить. Был ли виновен ребенок? Или же простой старик, пытавшийся изо всех сил прокормить свою семью? В чем они, черт побери, грешны?       Песня подходит к своему завершению, а размышления жреца утекают все дальше. Золотое светило стоит в зените, принося хоть толику радости ведьмам — давно они не видели яркого, теплого солнца. Не подставляли вечно молодое лицо под нежные лучи, не думая о ритуалах и очередных заклинаниях. Природа — их подруга, верная соратница давала насладиться последними безмятежными деньками, ведь страшное поджидало их впереди — охотники гнались за желанной добычей, наступая на пятки ковену. Колеса стучат о твердую землю, пыль от них остается позади, как и надежда на лучшее. Минхо натягивает рукава серой рубахи на ладони, обращая взор на окружающие их красоты: кусты дикой малины, разнообразие трав и зелени, пушистый зайка, спрятавшийся сразу же, как только почуял чье-то вторжение. Хотелось думать о том, что они просто отправились в путешествие к другим теремам волшебства, к сестрам по ремеслу, чтобы перенять новые знания, но нет… Они бежали, будто крысы с тонущего корабля, потрепанные и обезображенные, цепляющиеся за последние минуты никчемного бытования. Горечь разливается по груди терпким ядом, очерняя каждый уголок, пока телега несется к подножию гор, за которыми их поджидает последнее пристанище.       Как же забавно складывается судьба: жрец, которому положено по рождению убивать во имя шабаша, противится этому, а охотник, некогда слывший страшным сном всей нечести, ломается на крупицы после смерти сестры. Их встреча состоится совсем скоро и станет переломным этапом для обоих. Готовьтесь, дети фортуны, главное волшебство всех миров не обойдет вас стороной.       А лес противится, шепчет старыми ветвями о страшной, неминуемой гибели нечистой силы, о кровавой бойне, приз в которой — сердце врага. Жаль, что ты не можешь видеть будущее, слуга Матери. Твои глаза слепы, как и у всех в этом мире. Но оглянись же!.. Узкая тропинка уходит далече от колдовского терема, пока ты беспокоишься о ненужных вещах.       Мышцы сводит судорогой. Минхо разминает ноги, чувствуя всем нутром неладное, липкий страх, отчаяние, сковывающее похуже цепей, а потом его озаряет. Они прибыли к их дому. Ветер поднимает опавшую листву: вот и настал печальный исход для еще одного чертога ворожей. Чёрные вороны летают над остатками некогда богатой, с огромной историей, хижины ведьм. Предвестники внезапных, жутких перемен предупреждали — бегите и не оглядывайтесь, если желаете уцелеть, создательницы историй.       Нынче же всякий знал о том, что верные псы церкви вышли на тропу войны, вот только как она закончится на этот раз — являлось загадкой для всех, кроме неё.       Горный мыс виднеется за горизонтом, оставалась самая малость: добраться до него и пересечь Долину Князей. Место павших воинов, место войны и бывалых легенд, восхваляющих Великих Правителей. Юна часто рассказывала маленькому Минхо сказочные истории, которые тот слушал, затаив дыхание:       — Существует поверье, — она говорит мягко, ласково, будто пуховое одеяло, накрывающее с головой, — что в тяжёлый час явится герой, который спасёт весь мир.       Юна загадочно молчит, поглаживая голову Минхо и еле заметно улыбается.       — Кто-то молвит, что его очи способны различать ложь и истину, кто-то, что он способен победить Аспида, загнав того в глубины Земли, — за окном темнота: ночь вступила в свои полноценные права, пока ведьма плетёт очередную, как серебряное полотно, волшебную историю.       — Мама, — он тянет к ней крохотные, пухлые ручки и тихо-тихо спрашивает:       — А он спасёт всех нас?       Надежда в голосе ломает Юну изнутри, ведь она прекрасно понимает: спасения им точно не видать. Никогда.       — Конечно, мой милый. Конечно.       Правдивая ложь вселяет искорку веры в невинное сердце: Минхо засыпает с улыбкой на губах. Пока мама украдкой сдерживает рыдания.       Хëнджин устало поводит плечами: двое суток без сна дают о себе знать, а сгоревшая усадьба ведьм наводит отряд на определённые размышления. Кто предупредил шабаш о Весенней Жатве? Ведь ещё несколько дней каждая колдунья не должна была даже догадываться о скорой погибели клубка змей. На небе — ни тучки, оно ярко-голубое, какое ещё не виделось в этих краях. Раздражение накатывает с новой силой, когда Хван наступает на очередные бело-серые кости, покрытые слоем пепла. В воздухе витает зловонный аромат разложения, сажи и подпаленных перьев. Здесь нет ничего, кроме развалин и трупов. В душе что-то трескается, разбивается оземь, когда он наступает на совсем маленький череп. Ребенок. Руки трясутся, но цепкий взгляд, несмотря на состояние, ухватывает деталь, добивающую похуже серебряных пуль. Эти чертовы создания пытались сотворить из малыша перевертыша. Вот только этот раз вышел не совсем удачным — ведьменские нити не сошлись и из волчьего появились лишь звериные ушки. Правильно, если из младенца не вышло ничего стоящего, значит, провальный результат следует устранить. Хёнджин искренне молится, прося у Божеств упокоить невинное создание и дать шанс на перерождение. А в сознании ярким пылает ярость, затмевающая все на своем пути:       Перебью. Каждую перебью.       — Хëнджин, — Кристофер размеренно направляется к товарищу и приводит окликом охотника в чувства, параллельно изучая территорию — искать им тут нечего. Всё давным-давно сожжено, фолианты и зелья спрятаны, или же увезены с собой — нет ни единой зацепки, которая привела бы их к местному ковену. Чан это и сам прекрасно понимает, — нашёл что-нибудь?       — Нет. Кроме умертвлений — ничего. Всё вычестено идеально, — и это настораживает, чутье подсказывает, что произошедшее здесь — не простой побег. Догадка мелькает внезапно, бьет, как обухом по голове: неужто у них завелась крыса?       — Мне одно не даёт покоя, — они переговариваются вполголоса, пока остальные рыщут, будто ищейки. Хор голосов слышен отовсюду и это им на руку — испуганная добыча слаще любой другой. Пусть знают, что за ними идут.       — Что же? — Кристофер попутно даёт очередные распоряжения и прогоняет всех прочь, чтобы они остались наедине.       — Кто их предупредил? — командир задумывается, проводя большим пальцем по подбородку. Ему не хочется предполагать об измене, не сейчас, когда разладов между ними становится все больше. Он прекрасно замечает колкие реплики Немира, его пустую болтовню, направленную на то, чтобы подорвать авторитет Хёнджина. И все же, несмотря на свой скверный характер, лучник не выглядит как заговорщик. Придурковатый парень — да, но не более. Весь их отряд — верные слуги Высшей цели, и ни один не может пустить всё на самотёк. Слишком много сил потрачено. Слишком много судеб положено ради сегодняшнего дня.       — Думаешь, кто-то замешан из наших? — звучит до странного абсурдно: кто мог связать себя узами с ведьмой? Каким же безумцем следует быть, дабы пойти на такое? Тем более, приспешнику церкви.       — А разве нет? — Хван вопросительно выгибает бровь. — Предатели есть везде.       — Хёнджин, тебя за такие слова могут высечь, а могут и убить, — он сейчас наговорит на несколько казней вперед, если не остановится. Но Хёнджин не останавливается, напротив, продолжает развивать тему, с намерением докопаться до правды.       — Не убьют, — охотник хмыкает и лихо ухмыляется, обнажая белоснежные зубы, — слишком я хорош.              — Ну и что же ты предлагаешь? — поверить Хëнджину трудно, но его уверенность в собственных выводах заставляет задуматься. Епископ утверждал: интуиции одного из самых сильнейших охотников следует верить.       — Он как ищейка, Кристофер, — мужчина омывает ладони в святой воде после встречи с очередным отбросом: русалки выводили его из себя. Противные, падшие женщины. Служитель брезгливо отряхивает руки от капель воды и умиротворенно произносит:       — Этот юноша направит тебя в трудные моменты. Так используй же это с пользой.       Использовать собственного друга не позволяла совесть, но и с ней капитан умел договариваться, если того требовала ситуация.       — Наблюдать? — юноша срывает пшеничный колос и самодовольно улыбается, — сделать вид, что мы ничего не знаем.       Молчание затягивается. Кристофер думает. Если вероятность предательства высока, то им стоит быть предельно осторожными. Особенно в подобных выводах.       — Хорошо, — кивок головы — разговор окончен, — что будем делать с ведьмами? Надо узнать их местонахождение.       — Выведаем у полудниц. Для них собственное жалкое существование важнее прочих, — вернувшийся отряд оживляется, готовясь расправиться для начала хотя бы с мелкой добычей. Пойманная, долгожданная жертва для хищника — повод для радости и счастья.       — А что потом с ними? — риторический вопрос.       — Убьем, конечно же, — он слышит одобрительные возгласы, направляя братьев к пшеничному полю. Между лопаток неприятно зудит, Кристофер оглядывается, не находя никого подозрительного. Неужели привиделось? Птицы взмывают ввысь, подальше от проклятого места. Командиру кажется, что за ними следят.       К чему ведёт эта жестокость, от которой стынет в жилах кровь? К тотальному уничтожению себе подобных? Или же к перерождению грязного мира?       Оглянись же! Небесный покров окрашивается в багряный, стирая напрочь всю чистоту и непорочность этих земель. Вы боретесь за жизни, рубя головы на помостах, но стоит ли оно того?       Хëнджину кажется, что приманка из него такая себе — даже без рубахи, с оголённым торсом и распущенными белыми волосами. То ли над ним изрядно пошутили, то ли Чан решил, что подобная выходка выведет больше нечисти — было не совсем понятно. Но жребий, выпавший Хвану, оспорить нельзя: всё же, он ловчее остальных, так что сможет схватить полудницу голыми руками, не применив особых сил. Солнце жгло нещадно; по спине стекают капли пота, вырисовывая точеные мышцы, заработанные на изнурительных тренировках. Пшеницу колышет ветер, и до его слуха доносится женский смех. Наконец-то явилась. Он ложится на прохладную почву, прикрыв веки: полудницы любили нападать на беззащитных, вгоняя их в вечный сон. Кинжал ручной работы покоится в заднем кармане походных брюк — не меч, конечно, но тоже сойдет.       Она пробегает мимо, оголенные щиколотки проносятся прямо перед ним — заигрывает, пытается вывести свою добычу на эмоции, чтобы та была еще слаще. Но полудница даже представить не может, что через несколько минут от неё не останется ничего.       Забава начинается.       Кровь хлыщет в разные стороны: истошный крик разносится по всей территории, пугая местных животных. Хёнджин ненавидит мучить, применять пытки, но в подобных случаях без этого не обойтись. Алые капли попадают на бледные щеки; он растирает их резким движением пальцев, пытаясь удержать тошнотворный позыв. Пора заканчивать.       — Повторю еще раз: куда отправился шабаш? — птицы кружат над ними, улетают далеко, пока полудница хрипит и сплевывает слюну.       — Н-не, — она выдыхает с бульканьем, кровь пузырится, а голова, словно кукольная, падает вниз, опирается на заметные худые ключицы, — не знаю.       — Не верный ответ.       Она зажмуривается, но ожидаемого удара не наступает, вместо этого мучитель присаживается на корточки прямо перед ней. Устало растирает запястья и грубо хватает её за волосы, поднимает так, чтобы она смотрела на него:       — Я заметил твоё потомство неподалеку, — глаза нежити расширяются, поплывший взор в панике бегает от одного конца полю к другому. Её дети, совсем малышки, несколько месяцев назад появившиеся на этот свет… Ни одна мать не смеет подвергать опасности свою семью.       — В-всё сделаю, — мольба. — Только, — исчадие тёмных шумно сглатывает, — не тронь их.       — Вот и умница.       Он выслушивает ее скомканную, сбитую речь, и думает-думает-думает… Шабаш двинулся в сторону Волчьего Хребта, при этом не прихватив с собой ни одной нечисти. Значит, решили сбежать в одиночку, бросив остальных подыхать. Ведали, что охотники придут в их логово, разворошат каждый уголок и зачистят территорию, освобождая её для благих целей. Воистину эгоистичные твари. Главная информация получена, настал час возвращаться обратно.       — Т-ты же отпустишь меня? — злоба и отчаяние просачивается даже в воздух, распаляя его пуще прежнего, но он не обращает никакого внимания. Хван выполнит долг, дарованный ему свыше.       — Нет, — жуткое безразличие. Сладкие, манящие уста сообщают горькую правду легко, будто для него это ничего не значит. — Как и твоих детей.       В лучах солнца сверкает кинжал палача, отражая на гладкой поверхности перекошенный от страха лик. Предсмертный крик разносится по пашне, эхом устремляясь дальше. Хëнджину плевать. Им ещё предстоит ликвидировать эту землю от оставшихся тварей, дабы крестьяне могли спокойно собирать урожай, не опасаясь нежити. Стоит отправляться в путь.       — Я вас убью, — тело покрыто ссадинами и кровоподтеками — Хёнджин устал расспрашивать эту мерзавку. Кожа покраснела из-за светила, сгорела, покрываясь волдырями на лопатках, завтра будет горше. Ему бы взять лечебную мазь у Тихомира — личного лекаря охотников, да поскорее покрыть ею ранения.       — Ой, брось! — Немир гаденько потирает ладони. — Кто же не купится на твою внешность.       — Я прославился не благодаря красоте, — он молвит угрюмо, — а благодаря делам.       Хочется пить — середина весны внезапно становится жаркой, будто вот-вот наступит долгожданное лето.       — Пф, — собеседник фыркает, довольно скалясь, — каким делам? Ты — головорез.       — Как и ты, — отвечает вяло, слегла устало. Всё же, на полудницу потрачено немало сил. Мелкая рыбешка, а трепыхалась, будто морской лев, пойманный в рыбацкие сети.       — Нет, Хëнджин, — на его физиономии проскальзывает что-то недоброе; Кристофер не успевает остановить лучника от непоправимой ошибки, — я не убивал собственную сестру.       Он поворачивается медленно, словно деревянная кукла в руках умелого творца, и скучающе произносит, чеканя каждую букву:       — Я бы посоветовал тебе заткнуться и не упоминать об этом, — слова впиваются в покров, будто острые иголки под ногти, — если хочешь жить, конечно же.       Его нарочито невозмутимый голос напрягает каждого. Чан заслоняет собой Немира и мысленно надеется на благорозумие брата: не решит же он устроить драку посреди Леса?       Остальные же застывают в напряжённом ожидании. Они знают, к чему приведет разногласие между двумя товарищами.              — Да ты!..       — Немир, — Кристофер поворачивается к нему, сжимая руки соратника до боли. Немир стоически терпит, но на застывшем, словно маска, лице проскальзывает недовольство. — замолчи. Иначе даже я не смогу остановить Хëнджина.       Хёнджину нахчать: на Немира, его цели и попытки задеть за свежие шрамы, оставленные от собственных ошибок. Но у всего есть граница, предел, который ни в коем случае нельзя пересекать. Для него — это сестра. Он отходит подальше, пытается выровнять дыхание и собственное сердцебиение — в одиночестве получается успокоиться быстрее. Командир возобновляет сборы для дальнейшего похода, ведь теперь они осведомлены, где искать шабаш. Первая цель найдена. Падет один — падут остальные.       Охотники напали на след.       Грозовые тучи накрывают Южное княжество.       — Знаешь, — Минхо спотыкается о корни, и тихо ругается, дабы младшие не услышали, — я тебе не рассказал о видении.       Сыльги пристально взирает на него, не моргая — обдумывает. Они отстают от шабаша, и она подаёт знак Хвасе, чтобы остальные шли вперёд без них. Большая часть пути пройдена — повозку спустили с обрыва, а Леший помог им добраться до склона горы. Оставалась самая малость: пересечь Волчий Хребет и они на месте. Глава подбирает подол тёмно-коричневого платья и вяло рассматривает испачканные сапоги — обувь придётся выбросить. Дожди в этой местности беспощадны, а реки после них выходили из берегов, затапливая ближайшие деревни. В её длинной, чёрной косе виднеются звезды — жрец помнил, как Хваса привезла эти украшения с заморских стран, и как сама вплетала небосвод в волосы своей любимой. Минхо, глядя на них, понимал, что такое светлое, безграничное чувство существует в реальности, а не только на страницах немногочисленных летописей. Девушка молчит, перешагивая очередную лужу — даёт время собраться с мыслями. Всё же, его волнение ощущается физически. Тучи медленно закрывают лучезар, им бы поторопиться, но в горле стоит ком — Минхо не знает, как поведать об увиденном. Внезапное начало Жатвы, волнения в шабаше и попытки избежать смерти… Слишком многое на них навалилось.       — Я видел охотника перед смертью, — ранее мелодичный, тягучий голос, будто мурчание кота, теперь походил на старое скрипучее дерево. Ему страшно. Страшно за молодых ведьм, за сестёр и за свою жизнь.       — Повтори, — приказной тон, не терпящий возражений. Ей кажется, что это глупая шутка, неудачный розыгрыш, которые устроили воспитанники, но нет. Состояние Минхо, его зажатость и отрешенный взгляд повествуют о многом.       — Сыльги, нас погубит охотник, — первая капля дождя оказывается фатальной. Как же они будут добираться через ливень, не сулящий ничего хорошего? — Охотник, которого я полюблю.       Поворот. Рукава её длинного платья повторяют движение за хозяйкой. Одежда мокнет, неприятно липнет к телу, но ей абсолютно всё равно. Сыльги понимает для себя одно: она не готова терять кого-либо из них.       Где-то вдалеке слышится топот копыт и ржание лошадей.