Концепция обсуждения проблем ртом

Чан с шумом закрывает ежедневник. — Аджумма, — говорит он, — я был бы счастлив вам помочь, если бы смог найти время в своём плотном расписании. Это звучит почти по-хамски, поскольку плотное расписание у Чана здесь сугубо потому, что именно эта облечённая властью и должностью руководителя школы женщина его таким и сделала. Тесты, зачёты, курсы подготовки к сунын и курсы подготовки к сунын для иностранцев в хагвоне, подготовка к урокам у всех классов, собственно, уроки, семинары, конкурсы, олимпиады. А ещё нужно поесть и отдохнуть. Школьники старших классов живут в таком темпе всего несколько лет; Чану тридцать два, и он задолбался. Его задолбало отсутствие времени буквально на всё, включая всё вышеперечисленное. Его задолбал пустой дом — он там даже не ест, только спит и убирается в редчайшие выходные. Он хотел бы завести собаку — он всегда любил собак, — такого милого, толстощёкого и косолапого щенка, который радостно прыгал бы вокруг и дарил бы ему свою любовь по поводу и без. Он хотел бы личной жизни, в конце концов, но как, куда и с кем, если времени нет даже на себя? Чан бунтует. Очень глубоко в душе, идя на навязанную ему замену в очередном выпускном классе, он бунтует. Внешне это выражается в том, что он замедляет шаг, перекладывает ежедневник из руки в руку и достаёт телефон. Он пишет Джисону. Джисон — это море и шторм, энергия и космос, и он настолько прекрасен и невозможен, что Чан, наверное, не смог бы без него никак и никогда. Это не про секс — Джисон не в его вкусе, — это про взаимопонимание с первых же слов, с первых же нот, с первого же трека во внешней колонке. Кроме того, есть ещё Чанбин, к которому это относится примерно настолько же — гроза и шквал, землетрясение и выжженная пустыня, вот кто такой Чанбин. Но сейчас Чану нужен именно Джисон. Он пишет ему: «Я хочу покраситься в синий». Джисон перезванивает мгновенно. — О! — орёт он в трубку. — Наш мальчик вырос! — Я всё ещё старше тебя, — устало замечает Чан, подходя к аудитории. — Не извольте беспокоиться, Чан-сси, — ёрничает Джисон. — Заказ будет выполнен в лучшем виде, приезжайте после работы, и я всё сделаю. — Спасибо, Хани, — Чан улыбается и подходит к аудитории. — До вечера тогда. Джисон, не прощаясь, бросает трубку, и Чан, убирая телефон, смотрит по сторонам. В этом кабинете он ещё ни разу не работал, он принадлежит заболевшему недавно Ли Джемину; только сейчас Чан понимает, что в каком-то смысле поставил рекорд, потому что теперь он преподаёт буквально у каждого класса этой школы. Пусть и временно. Ну хоть денег дадут. Дети перед ним расступаются, оставляя широкий проход к двери, уважительно кланяются, и со всех сторон раздаётся вежливое «Доброе утро, сонсенним!», «Мы рады вас видеть, сонсенним!», и всё это настолько радостное, что Чан вдруг задумывается, насколько же им не нравится их основной учитель. Хотя какие это дети, честное слово, больше половины из них уже обогнала Чана в росте, и, если бы не костюм, он бы легко затерялся в толпе, был бы принят за своего — если бы не отставание от подростковой культуры. По крайней мере, когда один из этих детишек громко и вызывающе спрашивает другого: «Ну и чё, магнитофон?», Чан мысленно теряется, особенно учитывая, что второй отвечает практически нецензурно, и их всех явно пора отвлечь. Он открывает аудиторию, запускает их внутрь, проходит сам последним и бесцеремонно — в качестве продолжения бунта, — запрыгивает жопой на стол. Задницей, извините, учитель должен быть вежлив. Ученики недоуменно замолкают. — У нас с вами будет всего несколько занятий, — сообщает Чан. — Учитель Ли заболел коронавирусом, но не надейтесь в связи с этим на послабления, до экзаменов меньше трёх месяцев. По аудитории разносится обречённый стон. — Ничего, — кивает Чан. — Мы справимся. Я в вас верю. Откуда-то с задних рядов доносится недовольное: «Зато мы в себя нет», и остальные согласно хихикают.

***

Первая часть урока проходит слишком быстро, на вкус Чана, который говорит большую часть всего этого времени. Он понятия не имеет, сколько о суныне успел рассказать им учитель Ли, так что старается подстраховаться. Но на перемене он может наконец-то замолчать, выдохнуть, отхлебнуть тёплого травяного настоя из термоса и насладиться тишиной. Насладиться не получается, поскольку за дверью раздаются голоса, сначала тихие, потом становящиеся всё громче и громче, и в конце концов Чан начинает разбирать слова. Он сидит на стуле, откинувшись на спинку и запрокинув голову, с закрытыми глазами — пытается отдохнуть, но всё безуспешно. Долг учителя зовёт. Трубит даже. Из-за двери доносится: «— Да у тебя сердца нет! — Да нахрена мне сердце? Это тупо логика, отъебись! — Прежде чем что-то делать, ты должен был спросить, нужна ли твоя помощь! — Но тебе нужна была моя помощь!» Собаку бы, грустно думает Чан, поднимаясь. Радостного щенка, с которым можно было бы гулять по горам в тишине и покое. Он выходит в коридор, и, под громкий вопль: «Ким Сынмин, ты ебаная псина, больше не лезь в мою жизнь!» в него, ещё не успевшего разобраться в ситуации, буквально влетает спиной кто-то из детишек. Автоматически Чан расставляет руки и ловит этого кого-то в объятия, удерживая от падения. А. Ну да. Ким Сынмин, тебе же сказали только что, дурень. Или, точнее, не тебе, но какая разница. Псина. Ты хотел собаку? Получай, и спасибо сказать не забудь. Технически Ким Сынмин присутствовал все эти пятьдесят минут в аудитории, но Чан запомнил его только как имя в журнале. Его память, к сожалению, не бесконечна. Зато теперь он его запомнит, это без вариантов. Ким Сынмин под ладонями вздрагивает и расслабляется, как только понимает, что не упадёт, что его кто-то держит и не собирается отпускать. Он оглядывается, сталкивается взглядом с напряжённо изучающим его Чаном и болезненно морщится. Так. Чан оглядывается вокруг. Сцена привлекает слишком много зрителей, и ему это не нравится. Кроме того, Ким Сынмин явно близок к срыву, и его долг как учителя — успокоить ученика. — Разойтись всем, — командует он. С недовольными комментариями толпа начинает редеть, и, приобняв за плечи, Чан тянет мальчишку к кабинету. Тот, не сопротивляясь, переставляет ноги и оседает на первую попавшуюся парту. Он не плачет, его глаза сухие и спокойные, но в них царит обречённость. Чан приседает перед ним на корточки, как перед ребёнком. — Сынмин, да? — на всякий случай уточняет он. Тот кивает, и Чан, ободренный — идёт на контакт, продолжает: — Проблемы с одноклассниками? — Да, — бормочет Сынмин. — Я просто… я просто не вписываюсь. Чан недоумённо хмурится. Он ожидал услышать что-нибудь про оскорбления, про драки, про этот толчок в коридоре, из-за которого Сынмин потерял равновесие и в буквальном смысле упал в его объятия, но, кажется, проблема гораздо глубже. — Не вписываешься куда? — аккуратно уточняет он. — Да никуда, — Сынмин рассматривает ногти и упрямо не поднимает взгляд. — Сначала кажется, что всё хорошо, но потом я делаю что-то такое, что, оказывается, делать не стоило, как будто псих какой-то, который вообще не понимает, что он делает не так. — У тебя бывают галлюцинации? — спрашивает Чан. Он, конечно, не профи, но самую капельку за психиатрию шарит, особенно за детско-подростковую. — Ты слышишь голоса? Бывают навязчивые идеи? Хочется причинить вред себе или окружающим? Сынмин сначала отрицательно машет головой, а потом усмехается: — Дать в рожу изредка — это считается? — Ну разве что изредка, — улыбается ему Чан. Конечно, психолог постоянно гоняет учеников через всякие тесты, поэтому вопросы он скорее задаёт ради проформы, но всё равно приятно слышать, что он оказывается прав. — Видишь, на психа ты не похож. — Мне вообще нормально, — жалуется Сынмин. — Только потом оказывается, что другим это не нормально. Сегодня я не должен был говорить сонбэ про то, что у Дэмина проблемы с его заданием из-за того, что родители его бьют, вчера… — Стой, — Чан хватает его за ладонь и сжимает, сам этого не замечает. — Его бьют? — Ну вот, я и сейчас не должен был этого говорить, да? — Сынмин морщится и трёт лицо. — Не беспокойтесь, сонсенним, там уже поднялась буря, его, конечно, не лишат родителей пока что, но на контроль поставят. Стало же лучше, что я сделал не так? — Есть некоторые вещи, которые люди хотели бы оставить личными, не оглашать перед всеми, — начинает Чан. — Часто это касается психотравмирующих факторов, не в последнюю очередь потому, что человек в принципе не готов затрагивать темы, которые его ранят. И чем серьёзнее травма, тем дольше человек может делать вид, что её не существует. — Это многое объясняет, — задумывается Сынмин. — Но не всё. — Конечно, не всё, — увлечённо кивает Чан. — Люди вообще не склонны… Школьный звонок прерывает их увлеченную беседу. — Хочешь об этом ещё как-нибудь поговорить? — предлагает Чан, поднимаясь с колен, потому что он добрый и потому что разговаривать с Сынмином ему нравится. Тот ведёт себя так, будто ему действительно интересно. А ещё он яростно кивает в ответ на слова Чана, и Чан делает себе пометку вечером заглянуть в пару учебников по психологии. — Тогда задержись после урока, обсудим, где и когда, — говорит он, уже не обращая на него внимания, и идёт открывать дверь.

***

Следующая их встреча проходит уже абсолютно в другой атмосфере. Поколебавшись первые минуты по поводу уместности всего этого, Чан попросту приглашает его к себе домой, заодно убеждая себя, что это повод вернуться пораньше домой самому. И, может быть, в кои-то веки приготовить что-то, а не питаться всяким дерьмом на вынос. Они обмениваются номерами, и Сынмин обещает написать ему, как только найдёт время. Тем же вечером Джисон красит его волосы в нежно-голубой, Чан весь следующий день на работе ходит в шапке и отказывается её снимать, поскольку слишком переживает, как это может быть воспринято начальством. По крайней мере, за шапку ему прилетит меньше, а ученики и вовсе считают его вид абсолютно естественным, учитывая, что многие из них тоже не снимают бини на время уроков. Сынмин звонит ему после первого урока, и они договариваются встретиться этим же вечером. Чан отдельно настаивает, что отвезёт его обратно домой, поскольку подозревает, что раньше десяти этого явно не произойдет, а отпускать его одного ему ощутимо не хочется, потому что страшно. Сеул — безопасный город, но лучше подстраховаться. Звонок в дверь застаёт его дома, в одних штанах и с грязной ложкой в руке, потому что, когда Чан готовит, он забывает о времени. Лихорадочно убавляя нагрев, он снимает с полки первую же футболку и, натягивая её на себя, мчится открывать. Разумеется, это Сынмин, и, как только видит Чана, он окидывает его целиком неопределённым взглядом, игнорируя цвет волос. Уже и сам чувствуя неладное, Чан опускает взгляд и понимает, что нацепил свою спортивную футболку, в которой ходит в зал (когда у него есть время). Всё бы ничего, она чёрная, без рисунков, но размер… ткань обтягивает его как вторая кожа, выставляя напоказ и пресс, и бицепсы, и грудь, и всё остальное. В другой момент Чан счёл был это даже плюсом, но сейчас ситуация явно не та. — Я сейчас переоденусь, — кивает он в ответ на повисшее в воздухе молчание. — Зачем? — спрашивает Сынмин. Чан поражённо оборачивается. — В каком это смысле? — спрашивает он. Повисает недолгая тишина. Сынмин проходит в квартиру и разувается. Берёт свой рюкзак и поднимает глаза на Чана. Чан всё ещё ждёт ответа, но тот медлит. — Я неправильно понял, — в конце концов говорит он. — Переодевайтесь, сонсэнним Бан. Я подожду. — Ладно, — бормочет Чан себе под нос и уходит в комнату. — Ладно… Он стаскивает с себя злополучную футболку, бросает её на кресло-вешалку и распахивает створки шкафа. Что Сынмин мог иметь в виду? Неужели неловкий флирт? С кухни доносится громкое шипение выкипающего супа, и Чан, забыв про всё, бросается туда — спасать ужин. Он убавляет нагрев до минимума, перемешивает и оценивающе смотрит на результат. Вроде бы ничего страшного не произошло, можно выдохнуть. Он выключает конфорку, разворачивается и видит оценивающий взгляд Сынмина на своей голой груди. Блядь. Проебаться дважды за две минуты? Молодец, учитель Бан, спасибо, что не прямо в школе. Он снова бросает ложку и мчится обратно в комнату, хватает там любимую безразмерную толстовку и натягивает, торопясь изо всех сил. Руки трясутся так, как будто Сынмин уже написал жалобу, но, как Чан думает, ждать до этого момента осталось недолго. Перед выходом из комнаты он бросает на себя оценивающий взгляд в зеркало — не с целью проверить, насколько он симпатяга, а чтобы не проебаться в третий раз. Вроде бы всё нормально, Чану придраться не к чему, и он, глубоко вздохнув, тянет на себя дверную ручку. Сынмин сидит на диване, зажимая ладони между коленей. Нервничает? Чан, честно говоря, тоже. Они просто собирались поговорить про психологию, и… вот. — Кто первый? — спрашивает Чан, прислоняясь к дверному косяку. — Кто первый что? — Сынмин поднимает голову. — Ну я, например, собрался извиняться. Как минимум. От тебя же мне хотелось бы услышать, что ты себе надумал. Сынмин мнётся. — В школе… — начинает он и замолкает. — Ну же, смелее, — подбадривает его Чан. — Если хочешь, рассматривай это как очередную тему обсуждения с точки зрения психологии. — Что делать, если это затрагивает чьё-то личное? — спрашивает Сынмин. — Очень личное. — Если это важно для контекста, попробуй описать ситуацию как можно более расплывчато, — советует Чан. — Я могу пообещать не спрашивать имён. — Хорошо, — вздыхает Сынмин, проводит пятерней по волосам — те падают обратно в идеальную укладку, и Чан почему-то не может оторвать глаз. — Я слышал про человека, у которого были… м-м-м… отношения с кем-то сильно старше его. Этого человека тоже позвали в гости, чтобы помочь с… э-э-э… кое-чем, и в тот же вечер они переспали. Этот кое-кто сказал этому человеку, что… хм, что звал его изначально с этой целью, что это нормальная практика, что все дополнительные занятия можно провести в школе или хагвоне, а если тот пришёл к нему домой, то должен был сам понимать, к чему это приведёт, и так далее… С каждой секундой брови Чана взмывают всё выше и выше, пока, наконец, он не выдерживает. — Стой, — он машет рукой, — стой. Подожди, мне нужно это переварить. — Чтобы вы знали, сейчас этого уже не происходит, — быстро выпаливает Сынмин и замолкает. — Так. По порядку. Дай мне обдумать, — просит Чан. — Во-первых, ты уверен, что этот человек сейчас в безопасности? С ним всё хорошо? Сынмин пожимает плечами. — Да, конечно, — равнодушно говорит он, будто ему плевать на этого человека. Возможно, так и есть, Чан не в курсе. — Хорошо, — выдыхает он. — Второе. Ты думал, что я приглашаю тебя ради этого? От этой мысли он в ужасе. — Да?.. — Сынмин неловко улыбается. — И ты пришёл? — Чан ещё не успевает договорить, а его грудь уже сдавливает словно обручем. В голову приходит абсолютно ужасная и нелепая мысль, но он смотрит на Сынмина, сидящего прямо здесь, на его диване, и с каждой секундой убеждается, что его подозрение верно. Сынмин молча кивает. Отделившись от косяка, Чан пересекает комнату и садится перед ним на пол. Ему снова, как тогда, хочется взять Сынмина за руку, но он боится. В первую очередь, навредить. Ещё ему очень хочется задать сто тысяч других вопросов, но для них совершенно точно ещё не время. Но из головы их так просто не выкинуть. Пришел ли он потому, что не мог отказать? Скольким ещё тогда Сынмин не мог отказать и в чём? Или он не смог отказать только Чану, и чем тогда Чан заслужил его доверие? Ему хочется плакать. Но он взрослый солидный мужик, сонсенним и сонбэнним, он должен блюсти репутацию и не пугать сидящего перед ним перепуганного до трясучки в руках мальчишку. — Сынмин, — говорит он. И замолкает. — Что? — спрашивает тот. Либо не желает понимать, к чему всё идёт, либо… либо Чан ошибается. — Скажи мне, что ты говорил не о себе, — просит Чан. Лицо Сынмина искажается. Само по себе это уже служит ответом, но тот всё равно шепчет: — Не могу. У Чана чешутся руки обнять его, прижать к себе, спасти и защитить — но нельзя. Он сжимает пальцами подол толстовки. И закусывает губу. Это время для того самого вопроса. Или, точнее, почти для него. — Почему ты не отказался? — Чан усилием воли стирает с лица страдальческое выражение. Он здесь не имеет права страдать; Сынмин не выглядит так, будто страдать хочет. — Если бы я хотел… Если бы я собирался… Но ты всё равно пришёл. Сынмин явственно храбрится, сжимает губы, но взгляд у него всё равно болезненный. — Ты, — он сглатывает, — мне показалось, что если это будешь ты, а не он, всё будет легче. Когда он вернётся… В наступившей тишине Чан ощущает страстное желание ударить что-нибудь. Или кого-то. Проломить кому-то кулаком голову. Он ненавидит свою привычку предполагать худшее, особенно сейчас, потому что, кажется, уже второй раз за десять минут оказывается прав. Наверное. Понимая, что выдал больше, чем хотел, Сынмин затыкает себе рот ладонью и с ужасом смотрит на Чана. — Я помню, что обещал не спрашивать, — начинает Чан. — Но… — Пожалуйста! — Сынмин наклоняется и сам хватает его за руки. — Пожалуйста! Не надо! — Предпочитаешь не говорить о темах, которые тебя ранят, делая вид, что их не существует? — Чан вскидывает брови, цитируя их первый разговор, и изо всех сил старается быть сильным. Но на кое-что его всё-таки не хватает: он перестает пытаться порвать подол толстовки и обхватывает ладони Сынмина, сжимает их и гладит большими пальцами, словно пытаясь хоть так поделиться теплом. Сынмин сползает с дивана вниз, к нему на ковёр, смотрит побитым щенком, и его трясёт. Не выдерживая — у всего есть пределы, в том числе у терпения Чана, у его совести, силы воли, — Чан тянет его к себе и обнимает. Обхватывает за плечи, хочет спрятать его, укрыть всем собой. Высокий Сынмин в его руках горбится, сжимается, кажется меньше и содрогается в рыданиях. — Ну что же ты… — шепчет Чан, проводит ладонью по спине, считает выступающие позвонки и держит-держит-держит. Уткнувшись ему в плечо, Сынмин дышит со всхлипами сквозь стиснутые зубы, его длинные пальцы сжимаются так, что Чан совершенно точно потом обнаружит на поясе синяки, но в данный момент ему плевать. Ему кажется, что он держит в руках что-то хрупкое, нежное, надавишь чуть сильнее — и развалится на части. Чан вытирает глаза, стараясь делать это незаметно, впрочем, прекрасно понимая, что Сынмину сейчас совсем не до того. Всё, что ему нужно, — человеческие объятия и иллюзия безопасности. Чтобы иллюзия была реальностью, ему вообще не следовало приближаться и касаться Сынмина хоть пальцем, с сожалением думает Чан. Но он уже переступил черту, и теперь то, что происходит, — его личная ответственность. У него столько вопросов. Которые, впрочем, могут подождать, пока Сынмин не успокоится. Ему нужно это, нужен этот срыв, причём где-то в безопасности, с кем-то, кто не осудит и не предаст, и Чан надеется, что он хорошая кандидатура. Даже несмотря на то, какую бурю он собирается всколыхнуть в ближайшем будущем (а ведь он собирается. Или нет? В любом случае, он не готов пустить всё на самотёк, если это будет значить страдание Сынмина). Ему сложно представить, что ещё два дня назад они даже не были знакомы. Сейчас он ощущает столько всего бурного, противоречивого, болезненного и больного, что вернуться обратно и сказать себе, что Сынмин больше не имеет значения, он не в состоянии. Что-то в его душе, что-то животное и злое, кричит ему: кто, если не ты? Кто ещё сможет защитить его? Кто ещё сможет помочь ему так хорошо? В этом есть многое от гордыни; Чан грешен. Но Чан был грешен ещё тогда, когда сбежал из Австралии в поисках лучшей жизни. С тех пор ничего не изменилось. Он не верит в Бога — или мирится с тем, что попадёт в ад, и иногда это одно и то же. И если «защитить Сынмина» значит «утянуть его за собой в ад», Чан готов на это пойти. Простая математика, а уж в ней он профессионал. Он предпочитает, чтобы Сынмину было чем гордиться, и уже тем более, чтобы Сынмин мог гордиться собой. Сынмин медленно успокаивается. По крайней мере, его плечи вздрагивают всё реже, а всхлипы становятся тише. Ясно, что он всё ещё не в порядке — Чан не представляет, когда про него вообще можно будет сказать «в порядке», хотя и собирается сделать всё, чтобы это произошло как можно скорее. Но пик эмоций, катарсис и экстремум, кажется, пройдены — по крайней мере, в этот раз, — и это радует. Чан понимает, что ошибается, в тот момент, когда чувствует на своей шее прикосновение губ. Незаметно сдвинувшись, Сынмин неловко ведёт ими вдоль сухожилия, и это настолько неожиданно, странно и мучительно, что он пытается отстраниться, но Сынмин не отпускает. — Пожалуйста, — просит он. — Пожалуйста, сонсенним Бан… Если он думает, что напоминание о статусе может помочь в данной ситуации, он ошибается. Именно понимание, что он всё-таки учитель, которого целует ученик, помогает Чану не терять здравомыслие. Однако всё остальное в нём тоже никуда не девается. В том числе и непривычная, незнакомая нежность, которую вызывает в нём этот мальчишка, ластящийся к нему, словно щенок. И нужно быть абсолютно бессердечным человеком, чтобы посметь его пнуть. — Милый… — Чан обхватывает его за плечи, удерживая на расстоянии — и просто удерживая. Смотрит в покрасневшие, ещё до сих пор на мокром месте, глаза: — Да разве тебе нужно это? Особенно сейчас? Особенно от меня? Сынмин решительно кивает, не раздумывая ни секунды. — Я не отдам тебя ему, — обещает Чан, не отводя глаз. — Ни за что. Тебе не нужно этого делать, ты в безопасности. Я обещаю. Он думает, что знает, про кого говорит, но даже если это не так и он ошибается, то Чан всё равно имеет в виду именно это. Что он готов горло перегрызть тому, кто попытается приблизиться к Сынмину с хотя бы отдалённо напоминающими неправильные мысли. Он не сообщает самому себе, что должен возглавить список кандидатов на перегрызение, нет-нет. — Но если я хочу? — тихо спрашивает Сынмин. — Если у меня больше ничего нет? Очень-очень длинное мгновение Чан разглядывает лицо, пытаясь понять, насколько тот серьёзен. — Сынмин, — он растирает ему большими пальцами бицепсы, словно пытается успокоить, но на самом деле это ему здесь и сейчас надо бы прийти в себя. — Когда ты говоришь: «У меня больше ничего нет», ты имеешь в виду, что пытаешься чем-то отплатить мне? — Д-да, — запинается Сынмин, и Чан только и может, что надеяться, что в его ушах это звучит точно так же неправильно. — Ты не должен мне чем-то платить за то, что я делаю, — старается донести он. — Никому не должен. Я поступаю так, потому что хочу так поступить, а не потому, что хочу от тебя чего-то. — Так не бывает, — уверенно отвечает Сынмин, и Чану очень хочется встать и побиться головой о стену. — Никто ничего не делает просто так. — Кто ж тебе вбил-то это в голову, что ж за скотина… — бормочет себе под нос Чан, но Сынмин всё равно слышит. Но никак не комментирует. После небольшой паузы Чан продолжает: — Хорошо. Давай договоримся? Если ты хочешь чем-то меня отблагодарить, то можешь меня обнять, ладно? Никаких поцелуев, никакого секса, ничего этого не нужно, ладно? — Но… почему? — Сынмин недоумённо моргает, и Чан вдруг боится спрашивать, сколько времени продолжалось то, о чём он так сильно не хочет говорить, потому что реакции, которые демонстрирует Сынмин, подозрительно походят на даваемые им во времена учёбы признаки, по которым можно было бы распознать ребёнка, который подвергается насилию. Ключевое здесь слово — «ребёнка». Впрочем, Чан не профессионал и никогда им не был, и он думает, что инфантилизм в подобных случаях наверняка оправдан психологической травмой, и он хочет верить, что хотя бы сейчас, тыкая пальцем в небо, не находит иголку в стоге сена. — Мне просто одиноко, — невесело улыбается он Сынмину. Кроме того, что это чистая правда, ему бы стоило отказаться от прикосновений вовсе и придумать какой-то другой способ расплаты, но, помимо всего прочего, Чан думает, что стоит показать Сынмину тот тип отношений, когда именно он станет тем, о ком заботятся, кого лелеют и любят. Чан отчаянно хочет показать Сынмину, что любить — это не больно. Хочет, чтобы в будущем тот не боялся заводить отношения, не боялся ложиться в постель с партнёром, умел отличать здоровые отношения от больных, да и попросту был счастлив. Обнять Сынмина — меньшее, что он может для этого сделать. — Тогда могу я обнять тебя прямо сейчас? — тот вытирает глаза и смотрит уже гораздо спокойнее и увереннее, и эта неожиданная наглость вдруг вселяет в Чана уверенность в себе и в будущем. — Конечно! — Чан оставляет плечи Сынмина в покое и притягивает его ближе к себе. Вновь гладит по спине, но эти объятия кардинально отличаются от предыдущих — по крайней мере, для самого Чана. Сейчас он ощущает в себе силы жить и бороться за Сынмина и дальше, и, когда видит, что Сынмин наконец-то улыбается, надеется, что тому хочется жить не меньше.

***

Следующий день показывает, насколько кардинально всё может измениться за очень короткий срок. Начинается всё с того, что Чан, полночи не спавший из-за раздумий, забывает про шапку и приходит в школу напоказ с голубыми волосами. То есть этого он и добивался, конечно, и на агрессивные вопросы аджуммы он отвечает куда менее вежливо, чем обычно, и ставит в известность, что не в состоянии тянуть столько нагрузки и отказывается от ведения всяких конкурсантов и олимпиадников — это сразу экономит ему как минимум два часа каждый день, и аджумма, поскрипев зубами, соглашается. Во-вторых, школьники тоже реагируют на его волосы: улыбаются, перешёптываются и делают комплименты. Много-много комплиментов, честно говоря. В выпускном классе неожиданной смелостью выделяется Сынмин: сначала он на весь класс хвалит цвет его волос, как будто не смотрел на него вблизи весь предыдущий вечер, а затем, во время перерыва в середине занятия, дожидается, пока все не уйдут, и закрывает дверь на замок изнутри. — Что ты делаешь? — устало спрашивает Чан. Не дожидаясь ответа, он лезет в портфель и достаёт привычный термос. Сынмин подходит сзади, наклоняется и прижимается со спины. Ему наверняка неудобно из-за разницы в росте, но он не жалуется, только потирается легонько виском о его щеку. — Обнимаю, — сообщает очевидное он. Чан вздыхает. И ведь не поспоришь, сам разрешил. — В школе? — наконец интересуется он. — В школе, — со смехом в голосе подтверждает Сынмин. — Ты пей-пей, не отвлекайся. — Мне кажется, нам нужно доработать нашу договоренность, — жалуется Чан и делает глоток. — Будешь? — А что это? — Сынмин отлипает, берет термос и аккуратно нюхает. Чан наблюдает за ним вполоборота. — Мята, лемонграсс, женьшень… — перечисляет он. — Помогает не заснуть. — А кофе? — Терпеть не могу, — отказывается Чан. Сынмин смотрит на него как на перебежчика в Северную Корею. — Кстати о соглашении, — он протягивает руку и гладит Чана по плечу. — Поговорим об этом вечером? — У тебя нет никаких курсов? — вскидывает брови Чан. — Математика? — предлагает Сынмин. Но на Чана где сядешь, там и слезешь. Он откидывает обратно крышку ноутбука и лезет проверять успеваемость. — Я бы не сказал, что тебе нужны дополнительные занятия… — задумчиво комментирует он. — Сэм Бан, — почти фамильярно зовёт его Сынмин. — Ты думаешь, у меня есть хоть одна настоящая оценка? Чан дышит на счёт. Один-два-три-четыре-пять. Он ещё в школе. Через пять минут ему придётся дальше вести занятие. Пять-четыре-три-два-один. — Ты же понимаешь, что сам себя подставляешь? — почти весело спрашивает он. — Если ты придёшь, мы весь вечер действительно будем заниматься математикой. Если ты не сдашь сунын, я себе не прощу. Сынмин задумчиво трёт нижнюю губу. Чан сначала почему-то следит за его пальцами, потом, опомнившись, тянет его за запястье: — Руки грязные, не делай так больше. Усмехнувшись, вместо этого Сынмин губу прикусывает, и Чан мгновенно жалеет о запрете. Он в буквальном смысле не может отвести взгляд, даже когда понимает, что Сынмин специально его провоцирует. Атмосферу снова разрушает звонок. Сынмин возвращается на своё место, Чан плетётся открывать дверь и обдумывает приблизительный план вечерних занятий.

***

Вечером, когда Сынмин приходит, Чан уже во всеоружии. У него есть тест для проверки уровня знаний, несколько вариантов плана дальнейших встреч с разной интенсивностью вкладывания в мозги Сынмина материала, чтобы успеть к экзамену. Вечером, когда Чан впускает Сынмина, тот уже во всеоружии. На нём какие-то совершенно идиотские джинсы, которые обтягивают его ноги как вторая кожа, и огромная толстовка, в которой тот тонет, несмотря на свой рост, чем вызывает у Чана приступ умиления и желание ущипнуть его за щеку. — Мы будем обниматься? — требовательно спрашивает Сынмин и протягивает утонувшие в огромных рукавах руки. В эту игру можно играть вдвоём. Чан проводит его в комнату и тянет его с собой на пол у дивана. Сынмин удобно устраивается меж его раздвинутых ног, легонько ёрзает, притираясь, облокачивается о его грудь и откидывает голову на плечо. Одной рукой Чан приобнимает его за талию, а другой — сюрприз и подарок! — достаёт из-за подлокотника распечатанный тест, ручку, черновик и картонку-планшет для бумаги. Сынмин возмущённо хватает ртом воздух. А Чан искренне, от всей души, смеётся. — Ты хотел занятия под личным контролем учителя? — риторически вопрошает он. — Я буду о-о-очень внимательно следить за твоими действиями. Недовольно фырча, Сынмин устраивается поудобнее и обращает всё своё внимание на тест. Чан же, положив подбородок ему на плечо, как и обещал, контролирует каждое его движение и лениво поглаживает по животу — без сексуальной подоплёки, просто как гладят щенка или котёнка, водит ладонью по часовой стрелке. На удивление, ему хорошо, удобно и уютно. И абсолютно не скучно, как могло бы показаться со стороны; нет, у него перед глазами самый лучший телевизор, и он не испытывает ни малейшего желания позалипать в телефон. Чан искренне болеет за Сынмина, расстраивается, когда тот ошибается или и вовсе не знает, как решать (производные, матрицы и тому подобное), и радуется, когда тот отвечает правильно. В какой-то момент, сам того не замечая, он смещает ладонь слишком низко, практически к лобковой зоне, и понимает, что что-то не так, только когда Сынмин в его объятиях деревенеет и роняет планшет на ковёр. — Айгу, — выпрямляясь, он торопливо убирает руку, как только осознаёт, куда он её чуть было не засунул. — Сынмин? Тот не отвечает, только напряжённо дышит. Со вздохом возвращаясь к проверенной методике, Чан начинает растирать ему плечи. — Ты в безопасности, — тихо напоминает он на всякий случай. — Я не притронусь к тебе, только объятия, помнишь? — Я не… — начинает Сынмин и замолкает. — Ты не, — подтверждает Чан, хоть и не знает, что именно тот хотел сказать. Но тот действительно не. Не рядом с тем человеком, не сделал ничего плохого, не в порядке, как это ни грустно признавать. Но Чан только лишний раз убеждается в правоте своего представления о том, что под маской напускной весёлости Сынмин прячет страх. Сынмин обнимает себя за плечи, и его пальцы ложатся поверх замерших на месте ладоней Чана. — Я запаниковал, — признаётся он спустя минуту или около того тишины. — Прости… — Ты не должен извиняться, — прерывает его Чан. — Никогда. Не за подобное. Поёрзав, Сынмин разворачивается к нему боком и закидывает ноги ему на бедро. Укладывается на его грудь всем собой, опускает голову, и Чан, не выдержав, гладит его по волосам. — Устал? — нежно спрашивает он. Сынмин мычит и трётся о его руку щекой. Он такой красивый в этот момент, такой невинный и ласковый, что у Чана щемит в груди, потому что, несмотря на их кажущуюся близость, он всё равно не имеет на Сынмина права. Даже если забыть о статусе, о разнице в возрасте, он всё равно вынужденно помнит о его предыстории. — Во сколько тебе нужно вернуться домой? — спрашивает он. — К полуночи, — зевает Сынмин. Чану бы заставить его учиться дальше, но он так слаб, так легко поддаётся, что просто дотягивается до лежащего на диване пледа, встряхивает его, разворачивая, и укрывает Сынмина. В следующие полчаса с лишним в руках Чана спит его личное сокровище, а Чан лениво листает ленту в телефоне и параноидально думает, насколько велики шансы, что взаимоотношения Сынмина и учителя Ли начинались точно таким же образом и по инициативе самого Сынмина. Насколько вероятно, что эти взаимоотношения вообще существовали именно в той форме, которую подразумевал Сынмин? Чан не даёт ход этой мысли как минимум по одной конкретной причине. Учителю Ли пятьдесят девять лет, он морщинист, сед и злобен, и Чан с ним откровенно не ладит. Сложно представить, что по какой-то причине Сынмин стал бы с ним вести себя точно так же, как и с самим Чаном. Ещё более сложно представить, что Сынмин его обманывает, но Чан — математик — привык рассматривать все варианты как изначально равноправные. Это абсолютно не значит, что его чувства по отношению к Сынмину как-то меняются. Он всё ещё жаждет обнимать его, защищать и любить и рад держать его, спящего и спокойного, в объятиях, даже если нога уже откровенно затекла.

***

На самом деле большая часть их встреч проходит примерно по одному и тому же сценарию. Сынмин приезжает и сразу требует объятий, аргументируя это тем, что целый день обходился без них. В какой-то момент они ужинают, много сидят на тёплом полу или на диване в обнимку, ещё больше занимаются подготовкой к экзамену, потому что, во-первых, Чан упрям и неисправим, и во-вторых, в конце концов обнаруживается, что Сынмину действительно требуется помощь в этой подготовке. Ещё они много разговаривают, чаще всего — о психологии, немного реже о чём-то бытовом, о вышедших недавно фильмах или прочитанных книгах. Но бывают дни, когда всё отличается. В пятницу сонный Чан распахивает дверь — и Сынмин стоит за ней, держа на плече серую спортивную сумку. Он также выглядит уставшим и невыспавшимся, поскольку под влиянием Чана действительно начинает обращать на учёбу должное внимание. — Куда-то собираешься потом? — уточняет Чан, пропуская его внутрь. — Сказал матери, что останусь у Чонина на выходные, — пожимает плечами Сынмин. — Приютишь меня? Чан смотрит на него, тупо открыв рот. Это что, значит, что он и ночевать останется здесь? Его не придётся везти домой? Не придётся рвать себя на части, пытаясь разбудить так хорошо спящего Сынмина, и своими руками отдавать кому-то ещё? Он уже знаком с его родителями, но те не знают ни про их слишком нежную дружбу, ни про прошлый опыт Сынмина. На самом деле, сам того не зная, Сынмин ненароком исполняет его тщательно скрываемую даже от самого себя мечту последних дней. — Сэм Бан? — выжидающе смотрит на него Сынмин. Чан понимает, что молчит слишком долго, достаточно, чтобы тот забеспокоился и передумал. — Я рад, — говорит он. — Я очень-очень рад. Сбрасывая сумку прямо там, где стоял — посреди коридора, — Сынмин разворачивается и обнимает его. Руки Чана как-то уже рефлекторно скользят вдоль его талии, и кажется почти естественным и жизненно необходимым прижать его ближе. На этот раз именно Чан утыкается ему в плечо и втягивает носом запах его тела сквозь безразмерное худи. Привыкает заново. Смиряется с тем фактом, что Сынмин здесь надолго, и, как бы Чан себя ни обманывал, их отношения, во-первых, существуют, и во-вторых, отличаются от отношений с другими людьми сугубо отсутствием сексуальных контактов. Всё остальное у них уже есть — теперь включая и элементы совместной жизни, и ночёвки. Чан думает, что ему кровь из носу необходимо будет поговорить с Чанбином. Нет, он очень любит Джисона, Джисон — огонь и пламя, Джисон горит ярко, судит решительно, и Чан очень любит его и боится, как бы тот не догорел раньше времени. Но сейчас ему нужен Чанбин — лёд и холод, сомнения и логика, арктический шторм и буря. Ему нужен кто-то, кто охладит его собственный огонь. У них с Сынмином действительно есть уже всё, включая заботу друг о друге, и речь действительно не об одностороннем соглашении, которое молча заключил сам с собой Чан во вторую встречу. Сынмин ведёт его на кухню, усаживает за стойку и, быстро колдуя, делает его любимый травяной отвар, который тот вечно таскает на службу. Чан понятия не имел, что тот запомнил состав, но так и есть, и Сынмин знает, где что лежит, какая из десятка разномастных кружек — его любимая в последнее время. И Сынмин снова ведёт его за собой, на этот раз в сторону гостиной. …Когда они двигаются мимо спальни, Чан приходит в себя и останавливается. Сынмин удивлённо оглядывается и тоже замирает, но в этом нет ни капли страха — Чан смотрит, боится пропустить, но в глазах Сынмина только волнение. — Я слишком устал, — признаётся ему Чан. — Давай отложим всё на завтра, а? — Ты не оставишь меня на диване? — спрашивает Сынмин, и его голос подрагивает. Кажется, это значимый день для них обоих. — Ни за что, — улыбается ему Чан и крепче сжимает его ладонь. Затем толкает дверь, и о — как же давно он не приводил сюда хоть кого-то! Это в буквальном смысле берлога холостяка, неприбранная и неаккуратная, но Сынмину, если он может судить по его восторженному взгляду, нравится. — Я схожу за вещами и вернусь, ладно? — оборачивается к нему тот, и Чан, кивая, с сожалением выпускает его руку. Пока его нет, Чан делает всё то, что делал бы обычно в одиночку: выключает верхний свет и зажигает небольшое бра, раздевается и надевает пижамные штаны, в которых обычно спит, и скользит под одеяло. Поворачивается набок, к двери, и ему впервые холодно и одиноко в его слишком большой кровати. Когда Сынмин появляется в дверях, Чан понимает, что тот уже тоже переоделся в пижаму, и по-доброму смеётся: на ней мелкие, по всей ткани, рисунки собачек, и это так мило, что он даже не в состоянии это описать. Он откидывает одеяло, приглашая к себе, и как передать момент, когда Чан впервые видит и чувствует Сынмина именно здесь и сейчас, в своей спальне, в своей кровати, рядом с собой? На его лице ни капли страха, только, может быть, лёгкий отпечаток беспокойства, но это хорошее беспокойство, правильное. Чан тянет его ближе, обнимает и целует куда-то в затылок, затем поднимает руку и выключает светильник, погружая спальню в полумрак. — Спи, — приказывает он, и Сынмин смеётся. — Ты вовсе не помогаешь, ты знаешь, да? Он впервые фамильярен окончательно, но Чан не спорит: использовать вежливые формулировки, лёжа в одной постели, кажется лицемерием, а Чан никогда не любил самообман. — Просто называй меня уже по имени, — гладит он Сынмина большим пальцем по животу сквозь ткань пижамы. Это его любимый вид ласки последнее время — слишком невинно, чтобы можно было списать хоть на что-то неправильное, и слишком безопасно, чтобы спровоцировать паническую атаку. Сынмин ворочается, вырывается и разворачивается к нему лицом. — Серьёзно? — он почти возмущён. — Ты говоришь такие вещи и хочешь, чтобы я просто уснул? — Да?.. — Чан сам не понимает, почему это звучит скорее вопросительно. — Да? — переспрашивает Сынмин. — Да, — смеётся Чан и снова тащит его к себе, ближе. Их замёрзшие ноги перепутываются, Сынмин кладёт голову ему на голую грудь и счастливо вздыхает, а Чан снова целует его в затылок. Диалог абсолютно нелепый и бессодержательный, но они оба всё равно находят в нём смысл, как будто заключают втайне, под покровом ночи, какой-то особый договор друг с другом, обещая беречь и защищать. Утро начинается с того, что Сынмин скатывается с кровати и, спотыкаясь, уносится в ванную. С трудом продирая глаза, Чан с недоумением смотрит ему вслед, затем, нахмурившись, анализирует происходящее. Озарение приходит достаточно быстро. Он ещё чувствует всем телом тепло всю ночь прижимавшегося к нему Сынмина, и утром у Чана, как у практически любого здорового мужчины, возникает стояк. Эти два, по отдельности невинных фактора, собранные вместе, создают взрыв похлеще, чем порох и селитра. Сынмин, кажется, паникует где-то в ванной, и это не очень хорошо, поскольку Чану одновременно хочется и отлить, и передёрнуть, и при нём этого делать не стоит. Впрочем, подрочить он может и здесь, а вот дальше придётся договариваться. Он выкапывает салфетки из-под кровати, кладёт рядом и быстро толкается в собственный кулак, стискивая зубы и откинув голову. В мозгах пустыня, ветер свищет тут и там, и, чтобы ускорить разрядку, Чан представляет, что на него смотрит кто-то ещё. Этого кого-то ему хочется потрогать, провести руками по груди, коснуться губами нежных сосков и показать всё удовольствие мира. В тот момент, когда Чан понимает, что у нарисованной его подсознанием фигуры лицо Сынмина, он кончает, испытывая такое сладкое, но запретное наслаждение. Проморгавшись, он вытирается и одевается в повседневную одежду полностью, включая футболку и свитер — на всякий случай, чтобы Сынмин меньше нервничал при виде него. Выкидывает салфетки в мусорку и моет руки на кухне. Затем он стучится в дверь ванной. Тишина. — Сынмин? — зовёт Чан. Ничего. Аккуратно надавив на ручку двери — открыто, — он заглядывает внутрь, и там пусто. Недоумённо хмурясь, Чан обходит всю квартиру, и ни Сынмина, ни его вещей нет. Исчез. Испугался. Сбежал. Вернувшись в ванную, Чан с наслаждением отливает, снова моет руки и только после этого разрешает себе присесть и подумать над ситуацией. Итак, Сынмин перепугался стояка настолько, что, не раздумывая ни секунды, сбежал из квартиры вообще. Не оставив ни записки, — Чан проверяет телефон — ни сообщения. Мог ли он уйти куда-то целенаправленно — к тому же Чонину, у которого официально и находился сейчас, или шёл куда глаза глядят? Если последнее, то Чану следовало его найти как можно быстрее, пока тот не надумал себе чего-то откровенно неправильного или не попал под прицел полиции. Интересно, он вообще переоделся или так и сбежал в пижаме, думает Чан. Подорвавшись, забыв про телефон, оставленный на столе, он накидывает куртку — на улице вообще-то уже холодновато, тем более в пижаме! — втискивает голые ноги в ботинки и бежит вниз, для скорости перепрыгивая через ступеньки. Всего три этажа, но они кажутся ему вечностью. Выбежав из подъезда, он замирает и оглядывается по сторонам, затем наконец находит того, кого искал. Сынмин сидит на ограде неподалеку, уткнувшись лицом в ладони, и он так и не переоделся в уличное. У его ног валяется не до конца застёгнутая серая сумка. Стаскивая на ходу с себя куртку, Чан медленно идёт к нему. Накидывает ему на плечи и садится на небольшом отдалении. Вздрогнув, Сынмин поднимает голову, касается руками куртки в узнавании — его ноздри вздрагивают, и он сразу как-то расслабляется. То ли замёрз, то ли действительно доверяет Чану несмотря ни на что. Он поворачивается, смотрит на Чана, и Чан молча смотрит на него в ответ, потому что абсолютно не знает, что сказать. Извиняться? Глупо, это физиология. Ждать извинений? Ещё глупее. Сынмин не виноват в том, что он чувствует. В конце концов, устав играть в молчанку, Чан предлагает первым: — Пойдём домой?.. — Домой? — переспрашивает Сынмин. — Дом — это место, где тебя всегда ждут, — пожимает плечами Чан, вспоминая расхожую цитату. — Здесь тебя всегда будут ждать. Сынмин послушно встаёт, подбирает сумку и вопросительно смотрит на Чана, и тот, с запозданием сообразив, поднимается тоже. Он совсем забывает, какой тот ещё ребенок. Помани обещанием тепла и уюта, боже правый… Как только за ними закрывается дверь, Сынмин снимает куртку. Чану очень хочется запихнуть его куда-нибудь в духовку для гарантии, чтобы тот уж точно прогрелся и не заболел, но он ограничивается тем, что распахивает дверь ванной: — Все разговоры — только после душа, — предупреждает он. Сынмин морщит нос: — А если я не хочу? — Заболеешь, — предупреждает Чан. — Ладно, тогда марш под одеяло, и чтобы нос наружу не казал, ясно? Я сделаю чего-нибудь горячего попить и приду. Сынмин кивает и послушно плетётся в сторону спальни, и Чан, вспоминая, бросает ему в спину вопрос: — Кофе или чай? — Ты же не пьёшь кофе! — поражённо оборачивается Сынмин. Чану приятно — запомнил. — Купил, — смущённо машет рукой он. — Ну так что? — Кофе, — кивает Сынмин. — Чёрный, крепкий, без сахара. В большой синей кружке. Эта кружка — его любимая, и Чану ещё более приятно, что он сам правильно про неё это помнит. А ещё потому, что у Сынмина в его доме вообще есть любимая кружка. Спустя несколько минут он возвращается обратно и ставит кофе на тумбочку у кровати. Сынмин полусидит в кровати, конечно, не по самый нос, но большей частью тела он находится под одеялом. — Итак, — присаживается Чан на край кровати и делает глоток своей любимой мятной бурды, как любит называть её Чанбин. — Поговорим? — Мы часто говорим, — комментирует Сынмин. Это не отказ, но, похоже, попытка уйти от разговора. — И разве это не помогает? — настаивает на своём Чан. — Всегда лучше проговорить проблему ртом и узнать, что думает по этому поводу другой человек, потому что никто из нас, к сожалению, не экстрасенс. Сынмин молча дуется и потягивает кофе. — Ладно, хорошо, — решается Чан. — Давай пройдёмся по тому, что мы оба считаем фактами. Во-первых, сегодняшнее пробуждение было для тебя неприятным настолько, что ты решил покинуть квартиру, а не просто выйти в другую комнату. Так? Сынмин кивает и комментирует: — Мне вообще казалось, что я должен убежать как можно дальше и от дома, и от школы, и…. — он опускает взгляд. — Хорошо, принято. Следующее. Здоровый мужчина в норме часто испытывает утреннюю эрекцию. С этим ты, как мужчина, хотя и ещё не до конца взрослый, надеюсь, ты согласен. — Мне восемнадцать, — ворчит Сынмин, но снова кивает. — Следовательно, — начинает Чан, — я вижу следующие варианты решения нашей проблемы, — он так и говорит «нашей», потому что с его точки зрения это именно так и есть, — либо я сплю на диване, и нет, тебе я его не уступлю, не закатывай так глаза. Либо ты в будущем не остаёшься у меня на ночь. — Либо, — мстит ему Сынмин, — ты можешь найти себе кого-то другого для секса. — Ты издеваешься, что ли? — А почему нет? — возражает Сынмин и впивается пальцами в кружку. — Нет, стой, дай я доскажу. Ладно, я беру назад свои слова про секс, мне страшно, мне реально страшно даже думать об этом, ты помог мне это понять, и за это тебе огромное спасибо. Но ты, как ты правильно заметил, здоровый мужчина, и тебе нужен секс. И я не могу дать тебе этого, я вишу на твоей шее мертвым грузом и тяну тебя вниз. Хмурясь, Чан трёт брови. — Почему мы обсуждаем это так, как будто уже находимся в отношениях? Сынмин с грохотом ставит кружку обратно на тумбочку, расплёскивая остатки кофе, и Чан мгновенно понимает, в чём ошибся. Ну, помимо того, что не нашёл в себе сил раньше поговорить с Сынмином. — Мин-а, — ласково зовёт он, — милый, послушай, пожалуйста. Сынмин выдыхает себе под нос, но всё ещё смотрит куда-то в сторону. Впрочем, это больше похоже на разрешение продолжить, чем на попытку сбежать сродни той, что была несколько часов назад. — Давай, — просит он наконец. — Скажи это сразу. — Мы тогда договорились об объятиях, — рассуждает Чан, — но больше никогда не обсуждали ситуацию именно с той точки зрения, что происходит между нами, как между двумя взрослыми людьми. Не между учителем и учеником, не между старшим и младшим, но с тех пор всё очень сильно поменялось, тебе не кажется? Мы никогда не обещали ничего друг другу, и я не имею права требовать от тебя вообще ничего, тем более переступить через самого себя снова и раздвинуть ноги. — Как и я не имею права требовать от тебя, чтобы ты не занимался сексом ни с кем другим, — язвительно бросает Сынмин. — Ты можешь это делать. — Но мы оба спорим так, как будто уже договорились об обратном, — указывает Чан. — Мин-а, ты мне очень дорог, и я хочу, чтобы мы, прежде чем идти дальше, обговорили всё это. — Я для тебя обуза, — тихо повторяет Сынмин, словно пытаясь убедить в этом самого себя. — Если бы это было так, ты сейчас не лежал бы в моей кровати и я бы не таскал тебе кофе в постель, — пожимает плечами Чан. — По-моему, это наоборот доказывает обратное, — несмело говорит Сынмин. — Глупый, — Чан смеётся и ерошит ему волосы. — Мне хочется о тебе заботиться, и спасибо тебе, что это позволяешь. Если бы мог, я бы таскал тебя на руках даже по школе и даже шагу не давал ступить на землю. Сынмин краснеет, неловко, пятнами и прижимает ладони к щекам, пряча смущение. — Можно… — начинает он медленно. — Чан-и, можно мы… ещё обнимемся? — В любое время, — обещает Чан. — Как только захочешь, и больше не спрашивай, потому что тебе можно всегда. — Даже в школе? — провокационно щурится Сынмин, но сразу возвращается к предыдущему уровню серьёзности. — Извини, я понимаю. Тебя уволят, да? — Абсолютно точно, — кивает Чан. — Поэтому, если хочешь огласки, тебе всё-таки придётся подождать выпуска. А до этого сдать сунын и вступительные. — Никогда не меняйся, — хохочет вдруг Сынмин и тянется к нему, обхватывает за шею и спинывает ногами с себя одеяло. Затем садится сверху, обнимает бёдрами талию, и Чан, не задавая дальнейших вопросов, подхватывает его за поясницу и сдвигается к освободившемуся месту в изголовье. В конце концов получается, что Чан принимает ту же самую позу, в которой только что находился Сынмин, а Сынмин, распластавшись, полусидит-полулежит у него на коленях. И всё никак не может угомониться, ёрзает, перекладывается, и понятно, что ему неудобно, но… — Мин-а, — вкрадчиво предупреждает Чан. — Ещё пару минут такого безобразия, и мы можем повторить утренний инцидент. Только, я тебя прошу, сбегай в ванную, а не на улицу, хорошо? Сынмин встревоженно замирает, прислушиваясь к собственным ощущениям. Затем на пробу ёрзает ещё. — Так, — Чан ловит его за талию и фиксирует неподвижно. Руки, правда, так и чешутся сделать что-нибудь ещё, но нельзя. — Что ты творишь, милый? — Я хочу попробовать, — шепчет Сынмин. — Пожалуйста, можно, я попробую? — Ты меня убиваешь, — шепчет в ответ Чан и отпускает руки. Он слаб. Слаб и податлив искушению. Сынмин льнёт к нему пахом, вжимается, и вновь краснеет. Чан гладит его по щеке — снова только большим пальцем, аккуратно, как привык. Он уже на грани стояка, но пока ещё терпит, уговаривает себя подождать, перебирает мысленно всё самое отвратительное, что может только вспомнить, но как он вообще может сосредоточиться на чём-то другом, когда здесь и сейчас такой Сынмин? С алыми, покусанными губами, лихорадочным взглядом, каплей пота на лбу и такой прекрасный? Чан уже действительно на грани, когда Сынмин вдруг стонет. Его Сынмин стонет от удовольствия. Чан никогда не думал, что его может так накрыть от одного-единственного короткого звука. У Сынмина стоит, он толкается в него уже изо всех сил, и, чувствуя, как сам неумолимо возбуждается, Чан медленно, через силу, отводит руки в стороны и вцепляется в одеяло, чтобы не дотронуться, не спугнуть, никак не ограничивать, пытается не шевелиться. Он сам уже тяжело дышит, это пытка, это лучшая в мире, самая невозможная пытка, потому что Сынмин не боится, его Сынмин абсолютно не боится, в его глазах чистый восторг и незамутнённое удовольствие, и Чан, стискивая зубы, продолжает смотреть ему в лицо… Сынмин снова громко стонет — жалобно, протяжно, и у Чана уже болит всё тело от прикладываемых к неподвижности усилий. Ему горячо и хорошо, но нужно больше, он знает, что хочет больше, но знает, что ему нельзя, что запрещено, что нужно потерпеть ещё немного… Сынмин вскрикивает и замирает. Между ними Чан ощущает сначала пульсацию, а затем сквозь тонкую ткань начинает просачиваться влага. У Чана всё ещё стоит, и это больно. Мучительно-сладко, но он не может приблизиться к пику, не имеет права, пока Сынмин ещё здесь, опирается на полусогнутых руках на матрас по обе стороны от Чана. Но, бессистемно моргая, Сынмин укладывается на него, и ему, кажется, плевать, что в него снизу всё ещё упирается член Чана и что тот только чудом всё ещё остаётся в разумном состоянии. Чудом, которое быстро начинает растворяться с остатками его немыслимой выдержки. Остатками мозга, пока он ещё хоть как-то контролирует себя, Чан стаскивает Сынмина куда-то под бок, вскакивает и бежит в ванную. Хлопает за собой дверью, сдёргивает штаны вместе с трусами — и ему хватает всего пары движений, чтобы с громким гортанным стоном спустить в кулак, как мальчишке. Вытираясь и моя руки, он задаётся вопросом, слышал ли его сейчас Сынмин и долго ли ему придётся извиняться за побег. Обратно в спальню он почти крадётся, опасаясь открыть дверь и столкнуться с осуждающим или обиженным взглядом. Но реальность куда мягче к нему, чем ожидалось — честно говоря, в кои-то веки, — и Сынмин, свернувшись клубочком на той половине кровати, которая прошлой ночью была его, удовлетворённо посапывает в подушку. Облегчённо вздохнув, Чан укладывается рядышком, обнимает Сынмина за талию и прижимается губами к горячей шее. Ему бы поухаживать за ним, отнести в душ или помочь вытереться, переодеться, но он не смеет позволить себе хоть каплю лишнего. Сынмин ёрзает в его руках, притирается ближе и вдруг бормочет сквозь сон: «Я тебя люблю, Чан», и Чан, мигом проснувшись, приподнимается на локте и смотрит ему в лицо. Его встречает прямой, совершенно не сонный взгляд тёмных глаз. Притворялся, когда Чан вернулся, не зная, как реагировать? Вполне вероятно, думает Чан, а также думает, что следующий шаг — за ним самим. Он наклоняется и оставляет на губах Сынмина лёгкий, аккуратный поцелуй. Закрыв глаза, Сынмин подаётся навстречу, не желая отстраняться, и видеть его таким — лучшее удовольствие для Чана. Они так и не предпринимают вторую попытку обсудить, что же делать со страхом секса, так никуда не девавшимся у Сынмина, и что между ними происходит, но оба прекрасно понимают, что теперь знают, как с этим работать.

***

В воскресенье утром их будит телефонный звонок. Чан, сонно ворча, берёт трубку — это аджумма, которая ставит его в известность, что вчера днём учитель Ли скончался из-за осложнений, вызванных коронавирусом. Услышав знакомый въедливый голос, Сынмин просыпается, прижимается щекой к руке, держащей телефон, и тоже слушает. Одна его нога до сих пор закинута сверху на Чана — когда Сынмин перестаёт стесняться, быстро оказывается, что так ему куда удобнее, но сегодня, отвлечённый звонком, Сынмин даже не думает сбежать, почувствовав бедром чужой член. Аджумма говорит ещё что-то там про то, что остаток года Чан продолжит преподавать у класса учителя Ли, но тот её уже практически не слушает и торопливо прощается, благодарит за новости и обещает обсудить это всё в понедельник. И отбрасывает телефон в сторону, потому что на Сынмине лица нет. Тот зажимает рот рукой в попытке сдержаться, но всё равно всхлипывает. Искренне надеясь, что это последний раз, когда он видит слёзы в этих красивых глазах, Чан придвигается ближе и целует его прямо в центр лежащей на губах ладони. — Ты так жалеешь о его смерти? — тихо спрашивает он. Чтобы ответить, Сынмину неминуемо приходится убрать руку, и он вцепляется в запястье Чану. В его глазах боль, молнии и пепел, он весь — вулкан. — Если бы я мог, — шипит он, — я бы убил его сам. Чан гладит его большим пальцем по щеке, стирает слезу со щеки: — Ты в безопасности, — обещает он снова, сам на грани безобразной истерики, в первую очередь от облегчения. — Всё кончилось, тебя больше никто не тронет. Я обещаю. Они оба успешно игнорируют тот факт, что Чан сейчас прикасается к нему как минимум шестью точками своего тела. Сынмин здесь по своей воле, он свободен уйти в любой момент, как только захочет, и в этом — ключевая разница. — Спасибо, — шепчет Сынмин, очень тихо, но Чан всё равно слышит, всё равно открывает рот, чтобы возразить, что не за что, что не стоит благодарности, но Сынмин добавляет: — Я тебя люблю. И этим обрубает все попытки протеста на корню. — За что ты мне такой? — задаёт риторический вопрос Чан. — За какие заслуги, мой милый ласковый щенок? Сынмин выдыхает, смотрит на него большими глазами, и видно, как ему нравится подобное обращение, как ему нравятся комплименты и ласка, но Чан ещё не закончил. Он проводит ладонью по его щеке, ловит под подбородок и целует всерьёз, ему кажется, что Сынмин готов, и так и есть — тот сам размыкает губы, он мягкий, тёплый и нежный, и он неумело отвечает и тянется следом, когда Чан на несколько секунд отстраняется. — Я тебя люблю, — признаётся ему в ответ Чан и повторяет: — Я тебя так сильно люблю.

***

Позже, когда они сидят в обнимку в гостиной — по классике, развалившись на полу у дивана, Сынмин учится, Чан следит и поправляет через плечо, на фоне играет какая-то современная музыка — плейлист принадлежит Чану, но он просто не вслушивается, — происходит ещё кое-что важное. Сначала они даже не понимают, что это происходит. Просто в какой-то момент Чан тыкает Сынмину в листок, говорит что-то вроде: «Вот здесь знак забыл», и Сынмин согласно мычит, Чан в награду целует его в шею, и вроде бы все нормально, но потом откуда-то со стороны входа доносится громогласное: «Да ёб твою мать!» Чан вскидывает голову, ловит на себе ошарашенный взгляд знакомых глаз и громко смеётся, поглаживая по плечу напряжённого Сынмина. — А нехрен врываться, — с удовольствием отвечает он. — Тебе ключи на что дадены, на экстренный случай? Вот до него и терпи. — Ах ты ж блядь, нашлась пропажа и ещё и возмущается! — орёт Чанбин во всю глотку. — Я ему соджу несу, думаю, совсем в депрессии человек погряз, а у него тут!.. Чанбин потрясает рукой в воздухе, не в силах подобрать слова, и Чан сначала думает, спасибо, боже, что Сынмин не выглядит младше своего возраста, а затем думает — а какого хрена? Что, Чанбин не поймёт, что ли? Подумает и поймёт, в конце-то концов. — Соджу — это хорошо, — соглашается Чан. — Безалкогольное что-нибудь есть? — А мне пиво нельзя? — смелеет вдруг Сынмин. Чан легонько щёлкает его по кончику носа под странным взглядом Чанбина: — Даже не надейся. Будешь послушно пить что дадут, иначе завтра придёшь ко мне писать не общую контрольную, а отдельный, специально усложнённый вариант. — Так, а если серьёзно… — Чанбин выдвигает компьютерное кресло в сторону и садится, скрестив ноги, в образовавшееся пространство напротив них. Копается в принесённом с собой пакете, достаёт пару бутылок, открывает их и протягивает одну Чану. Затем думает, думает и вытаскивает из кармана-кенгуру своей зелёной толстовки жестяную банку китайской лимонной газировки, которую, как Чан знает, очень-очень любит, и протягивает Сынмину. Тот тихо благодарит и медлит с открытием. Чувствуя, как напрягаются под пальцами мышцы, Чан отставляет соджу в сторону и обнимает его двумя руками за талию. — А если серьёзно, то знакомьтесь, этот заботливый придурок — Чанбин, один из двух моих лучших друзей и человек, за которого я в огонь, воду и медные трубы. Бинни, это Сынмин, Мин-а… он мое всё. Чан понятия не имеет, что там происходит на лице Сынмина, но, видимо, многое, и Чанбин как раз обречённо делает глоток. — Блядь, — он кашляет и вытирает пальцами подбородок. — Вот это ты выкинул… Это твой ученик, что ли? Чан молча кивает. Чанбин снова молча пьёт. — Пока ты не спросил, — говорит Чан, — да, у нас большая разница в возрасте; нет, я уверен, это нам это не помешает; да, я уверен, что мы не сломаем друг другу жизнь и, если расстанемся, не будем сожалеть, что встретились. Мин-а? — Полностью согласен, — Сынмин щёлкает крышкой банки, — по всем пунктам. И, пока вы, сонбэ, не спросили меня, нет, это не первые мои отношения, мне есть с чем сравнивать; да, я понимаю, как это выглядит; нет, мне доступна концепция обсуждения проблем ртом. Чан негромко хихикает, когда слышит собственные любимые формулировки, и Чанбин вдруг смеётся тоже. — Знал бы ты, мелочь, — делится он, — как он нас заебывал этим «давайте поговорим о том, что у нас не так». Но я рад, что ты такой же ебанутый, будешь держать его в тонусе. Отомсти за всех нас! Он салютует бутылкой, и, спохватившись, Чан открывает свою тоже. Чокается с обоими и довольно пьёт первые глотки. Ставит бутылку на пол, и… — Ну-ка, улыбочку! — командует Чанбин, и они оба автоматически замирают под взглядом объектива. — Ага, есть. Я тебе сегодня отомщу, причём конкретно так! Чан начинает понимать. — Нет, — говорит он. — Ни за что. Сынмин обеспокоенно поворачивается к нему и хватает его за руку: — Всё хорошо? Чан слабо кивает: — Сейчас сам поймёшь, — обещает он. Подтверждающе быстро-быстро кивая, Чанбин копается в мобильном, затем откладывает его в сторону и ухмыляется. Считает вслух: — Один, делаем ставки, два, кто больше, три… Одновременно с цифрой «три» карман Чана начинает вибрировать и орать песней про вулкан. Он достаёт телефон — и это видеозвонок. — Готов? — спрашивает Сынмина Чан. Тот быстро кивает. На экране появляется полуразмазанный Джисон, который, уткнувшись носом в телефон, явно разглядывает изображение. Не очень старательно затыкая себе рот, Чан громко смеётся. — Признавайтесь, — угрожающе заявляет Джисон и отдаляет телефон, наконец нормально появляясь в кадре, — кто подменил хёна и кто этот милый мальчик рядом с ним? Чан вздыхает. — Джисон-и, это Сынмин, мы с ним встречаемся, — первую часть вопроса он опускает, как малозначимую. Сынмин рядом с ним вдруг напрягается и поворачивает голову. — Это j-one? — спрашивает он тихо. — Феликс от него без ума. — Ага, значит, SpearB никто не узнаёт и CB97 тоже, — комментирует всеслышащий Чанбин. Джисон с интересом пялится на них из-за экрана. — Я могу спросить у Феликса, извините, — теряется Сынмин, но по злобному хихиканью понимает, что его разводят на эмоции. — Или, пожалуй, не стану… — В честь того, что я сегодня добрый, — провозглашает Джисон, — и в честь того, что человека рядом с тобой я не видел уже почти месяц, я приглашаю тебя, Сынмин, и твоего плюс один на следующий концерт. Своего друга-поклонника позови обязательно! — А… — Сынмин несмело смотрит на Чана, и тот улыбается и поддразнивает: — А я и так там буду. Что, задумал избавиться от своего личного водителя? — Как я смею, сэм Бан! — Сынмин быстро кланяется, и, учитывая их позу, это выглядит ужасно нелепо. Чанбин на заднем фоне смеётся над ними, и в его взгляде, направленном на Сынмина, теплота. На миг встречаясь с ним глазами, Чан благодарно опускает веки, зная, что Чанбин понимает, что он имеет в виду. Спасибо за то, что принял Сынмина.

***

Гораздо позже Чанбин попытается пошутить Сынмину на тему «взрослым дяденькам нужно только трахнуть твоё красивое, юное тело», и нарвётся на жёсткую отповедь от него в ответ, суть которой будет заключаться в том, что если Чанбин настолько не верит в друга, то что он делает рядом с ним, и что Чан — единственный человек в его жизни, которому Сынмин доверил бы не только тело, но и коды от ядерных боеголовок, и… в общем, наговорит ещё много-много чего юношеского, горячего, после чего Чанбин ещё минут десять будет сидеть и ошарашенно молчать, а потом заставит Сынмина протянуть руку и крепко пожмёт её. С Джисоном они просто подружатся на почве одинаково хренового чувства юмора и явного стремления Джисона баловать «парочку донсенов». Чан будет подозревать, что дело ещё и в общем их желании свести друзей, но, пока не застанет Феликса с Чанбином за крайне провокационным занятием, будет отказываться в это верить; а Сынмин после этой новости просто позвонит Джисону и начнёт радостно орать и петь в трубку, из-за чего сорвёт ему какую-то суперважную сессию по звукозаписи и удостоится приглашения спеть в следующем альбоме самому. В личной жизни у них с Чаном всё тоже скоро наладится, но это уже совсем-совсем другая история…