Концепция обсуждения проблем ртом

Чан медленно бредёт по аэропорту, с отчаянием смотрит на часы — ещё слишком рано, самолёт ещё далеко в списке других на табло прилёта, — и садится на скамейку. Вытягивает ноги и горбится. На душе… пусто. На самом деле, конечно же нет, у него столько мыслей, столько страхов о том, как всё может пройти, что он буквально не может спать последние дни. Даже, наверное, последние месяцы. Он нервничает так, как не нервничал, наверное, никогда. Чанбин предлагал поехать с ним, и Чан даже колебался, не согласиться ли, но Феликс отговорил. Солнышко-Феликс, лучик-Феликс — радость и счастье, небо и облака — конечно, как всегда прав, только вот Чан от этого переживает не меньше. Любитель накручивать себя, за прошедшие два года он становится в этом настоящим профессионалом. Сгорбившись, он безостановочно крутит в руках ключи автомобиля и ждёт, проклиная каждую минуту из долгого получаса, тянущегося мучительно медленно и болезненно. Не может заставить себя взять в руки телефон, потому что знает, что ничего нового — или, точнее, ничего интересного — не увидит, а на всё остальное ему сейчас попросту плевать. Если кому-то он срочно понадобится, позвонят. Но с работы звонить некому, он взял неделю отгулов, от Чанбина с Феликсом он уехал с утра, а с Джисоном разговаривал по дороге в аэропорт. Больше звонить некому. Он слушает объявления о садящихся самолётах, но всё не то. Всё не те. Закрывает лицо руками и растирает его. Почти плачет. Да, Чан, рассыпался ты за это время. Видел бы… Он запрещает себе додумывать эту мысль. Джисон и без того, когда приезжал последний раз из своей любимой Америки, очень возмущался тому, что видеосвязь, оказывается, не передаёт всю глубину падения Чана в недосып и переработки, вместе взятые. Конечно, на самого Чана он ругался куда дольше и обещал, что, если приедет в следующий раз и не увидит никакого прогресса в лучшую сторону, то просто увезёт с собой, и ему насрать будет на то, что все думают по этому поводу. Причём под «всеми» он действительно имел в виду «всех», включая своего любимого и ненаглядного Хёнджина. «Джинни поймет, — заявил тогда Джисон. — А если не поймет, ему придётся немного подумать и понять. У меня всего двое лучших друзей, это и так слишком мало». Чан даже не спросил его, почему тот не привёз «обожаемого Джинни» с собой, даром что тот тоже был этническим корейцем. Забыл. Отвратительный друг. А сейчас было уже слишком поздно спрашивать — Джисон погостил пару недель в Сеуле и недавно уехал обратно. Всё, разошлись дороги. Ладно. Чан встряхивает головой. Не в первый раз и не в последний. Вон, с Чанбином они уже тоже начали отдаляться и совсем потеряли бы друг друга, если бы не Феликс. Кто бы мог подумать вообще, что Чанбин, главный (хоть и не особо активный; хватит вспоминать об этом, Чан) противник отношений с большой разницей в возрасте, с первой же встречи встрянет так, что это Чану придётся спрашивать его, насколько тот уверен в своих действиях. У Феликса он не спрашивает. В Феликсе он почему-то уверен. Возможно, потому, что сам уже успел сдружиться с ним за последние два года — оба они заполняли пустоту в душе как умели. Но если у Феликса был — появился — Чанбин, то Чан возвращался домой и ложился в пустую, холодную постель и отчаянно мёрз даже в безжалостную сеульскую жару. Чан снова утыкается лицом в ладони; вчера к нему на работе подошла красивая девушка, мама кого-то там из детишек, и попыталась познакомиться. Назвала «оппа», построила глазки, поделала эгё, поныла… До Чана дошло, только когда мимо проходивший учитель Чой бросил на него неприязненный взгляд. Вскочив, он извинился, отцепил её руку от своего рукава и практически в буквальном смысле этого слова сбежал. Несмотря на охватывающее его снова чувство одиночества, он ни мгновения не жалеет, что не ответил на заигрывания. Секс ради секса? Это не про него. Чан, скорее, из тех, кто готов отказываться от секса ради любви на долгие годы. Тот ещё идиот, в общем. Он запускает пальцы в волосы и вытягивает чёлку, смотрит на неё внимательно — всё ещё синяя. Попросил покрасить Джисона в последний день перед отъездом, спонтанно, но очень решительно. Тот, конечно, покачал головой, но всё понимал и даже не начал спорить. Чанбин же, увидев вчера, обозвал его идиотом и велел идти «жрать и спать, а то мозги окончательно отвалятся». Феликс, уже к ночи, восторженно завопил и громко начал жалеть, что уже закончил школу и что у него нет такого крутого учителя, вызывая у Чанбина приступы лёгкой немотивированной ревности и картинное скрипение зубами. Когда Чан окончательно устал от попыток поднять ему настроение, он отговорился желанием поспать и ушёл в комнату работать. Он слышит краем уха что-то про Чеджу и, вырываясь из раздумий, резко поднимает голову. Смотрит на табло — и это оно. Посадка через пять минут, терминал номер такой-то. Не в силах больше ждать, Чан встаёт. И так уже отсидел себе в буквальном смысле всё, что мог, тем более что идти через весь аэропорт Инчхон — это как раз минут пять и будет. Он примерно представляет, где встать — между зоной получения багажа и первым выходом на улицу, чтобы уж точно не пропустить ожидаемого. Как только мимо начинают идти люди, Чан выдёргивает наушники, для вида воткнутые в уши, и начинает внимательно вглядываться в их лица. Честно говоря, он боится не узнать нужное. На самом деле, разумеется, он знает некоторые признаки, на которые стоит обращать внимание, поэтому уверен, что не пропустит, однако всё равно представляет себе всё что угодно, включая абсолютно уж нереалистичные сценарии, благодаря которым пройдут все пассажиры рейса, а он так и останется стоять здесь, никого не узнав. Да нет, конечно, всё это херня. Чан думает, что узнает его с первого взгляда — но не узнаёт, пока тот не подходит совсем уж вплотную. Он ждёт кого-то очень знакомого, с этой его копной непослушных волос, ещё по-мальчишески пухлощёкого, и поэтому понимает, что вот этот высокий, подтянутый и худощавый, с коротким ёжиком волос на голове мужчина в тёмно-синей форме и есть Сынмин, только спустя несколько секунд и, наверное, с десяток взглядов. И, поняв, он замирает и смотрит, пытается запечатлеть его — таким — в своём сознании, привыкнуть и узнать. Соотнести с тем подростком, что носил исключительно слишком большие толстовки, будто пытался в них спрятаться, и всё время просил об объятиях. Сынмин не замечает его до последнего, несмотря на цвет волос, несмотря на то, что Чан абсолютно не прячется. Он забирает с ленты типично армейскую сумку цвета хаки, разворачивается и идёт к выходу, как будто абсолютно не ожидает, что его кто-то будет встречать, пока Чан не шагает ему наперерез, в личное пространство, привлекая внимание своей наглостью. Сынмин поднимает голову, готовый уже рявкнуть — это видно по его лицу, но смотрит на Чана и замирает. Сначала он цепляется взглядом за волосы, несколько долгих мгновений смотрит на них, затем моргает, и они сталкиваются взглядами. Со стороны, наверное, это выглядит крайне нелепо, но им обоим плевать. Чану, по крайней мере, так точно. Он глядит в это лицо, похудевшее, осунувшееся и погрубевшее, отмечает все детали. Сынмин с утра побрился — щетина практически незаметна, но она есть, Сынмину теперь совершенно точно приходится бриться каждое утро. На левой щеке виден небольшой шрамик, как будто тот когда-то порезался бритвой и всё время сдирал корочку, не давая порезу зажить; линия скул и челюстей стала куда выразительнее. Чан уверен, что рельеф мышц по всему его телу в принципе стал куда выразительнее, хотя ему и не с чем сравнивать, учитывая их общую предысторию. Сынмин тоже что-то видит в его лице, что-то своё, но не менее увлекательное. Его взгляд внимателен и резок, и кажется, что он видит насквозь. Он отмечает все детали, составляет сухой список, и весь он настолько малоэмоционален и сух, что Чан почти боится. Когда тишина затягивается, в конце концов, он заговаривает первым: — Поехали домой? Сынмин ловит его взгляд своим и держит, не отпуская. Его руки чуть заметно сжимаются на ремне сумки на плече, и, если бы не разница в росте, кажется, ставшая ещё более впечатляющей за эти два года, Чан бы и не заметил. — Дом — это там, где тебя всегда ждут? — спрашивает Сынмин. Чан коротко кивает без слов, потому что не доверяет сейчас своему голосу. У него есть стойкое ощущение, что тот будет дрожать и срываться, и всё это потому, что Сынмин помнит. Одна короткая, сказанная мимоходом фраза как обещание, которое тот, оказывается, лелеял в памяти все это время. Они шагают рядом, как друзья, которыми сейчас даже не являются, в сторону парковки. — У тебя всё та же машина? — спрашивает Сынмин, оглядываясь по сторонам. Чан подводит его к неприметной, но очень солидной черной Хёндай Грандор и щёлкает брелком, снимая с сигнализации. Это само по себе уже и есть ответ, но он всё равно кивает на неё и отвечает вопросом на вопрос: — Хочешь за руль? Сынмин с сожалением улыбается: — Я не вожу. Только самолёт, но сомневаюсь, что здесь схожая система управления. Чан знает, по ужасающе редким созвонам он знает, что тот служил на авиабазе в Чеджу, в лётном учебном центре, и учился летать штурманом на истребителе, но это всё, что он вообще знает о его жизни за последние два года. Ну ладно, он ещё знает название аэродрома. Чонсок. Но вот на этом действительно всё. Или нет? Сынмин рассказывал что-то, но сейчас Чан не может вспомнить ни слова. Он садится за руль, Сынмин рядом хлопает пассажирской дверцей, и они оба пристёгиваются. Медиасистема оживает, автоматически подсоединяется к самсунгу Чана и начинает играть что-то старенькое (как сам Чан), но нежно им любимое. И очень-очень-очень уместное, да. Самое время послушать про то, как солист орёт, что он ублюдок и отброс общества, и то, что Чан подпевает, не делает ситуацию лучше. Впрочем, Сынмин подпевает тоже, очень тихо, и вот это неожиданно. Честно говоря, Чану казалось, что тот слишком молод для такой музыки, и не то чтобы он часто включал эту группу и уж тем более эту песню, но откуда-то Сынмин помнит текст. Чан внезапно понимает, как мало он знает об этом новом — и как мало знал о старом — Сынмине. — Тебе куда-нибудь нужно заехать? Где-то отметиться, что-то купить? — спрашивает он, чтобы представлять себе дальнейшие их действия. — Заедем в комендатуру, ладно? И в салон связи за телефоном. — У меня до сих пор лежит твой старый, — говорит Чан, не успев себя остановить. С другой стороны, чего ждать? Сынмин всё равно окажется у него дома и всё увидит своими глазами. — Правда? — удивлённо переспрашивает тот и задумывается. — Всё равно, наверное, номер нужно обновить, сим-карта наверняка сдохла за это время. — Заедем, — обещает Чан с улыбкой. — Спасибо, — откликается Сынмин. — Хочу сразу сделать всё необходимое, чтобы завтра уже никуда не торопиться. Как у тебя с планами? Чан взял отпуск, приготовил вчера перед отъездом к Чанбину кучу еды на нервах (и часть в результате пришлось забрать с собой и отвезти к нему, поскольку пятое измерение холодильник открывать не пожелал и вмещать в себе всё приготовленное тоже), закупился в магазине так, что забил все шкафы, так что он отвечает коротко и ясно: — Никаких. Сынмин улыбается: — Это хорошо. Вечность об этом мечтал. Вроде бы простая и короткая фраза, но от неё у Чана теплеет в груди. Остаток пути до комендатуры они молчат и изредка еле слышно подпевают музыке. Сынмин идёт в комендатуру один, оставляя Чана ждать в машине. Пользуясь моментом, тот отписывается поочерёдно Феликсу, Джисону и Чанбину, что встретил, везёт домой и что временно, если не случится ничего неожиданного, переходит на режим тишины. Феликс мгновенно присылает ему кучу праздничных и радостных смайликов и ехидно пишет, что, так и быть, потерпит пару дней и не будет наседать, даст им побыть вместе. Вместо того, чтобы пошутить в ответ, хоть очень и хочется, Чан просто пишет короткое «спасибо, Ликси» и убирает телефон. Сынмин всё не возвращается, и Чан думает про то, что его мальчишка за эти два года вырос. Давно ли Чан помогал ему оформлять документы на отсрочку обучения ради ухода в армию? Теперь он не нуждается в его помощи. Чану бы радоваться, но, лениво постукивая пальцами по рулю в ожидании, он чувствует себя посторонним, нанятым водителем, и даром что он повезёт Сынмина к себе домой — это осознание не спасает, потому что они ещё не дома. Всё ещё сорок раз может измениться. Чан попросту не верит, что происходящее реально. Сынмин возвращается, держа в руках несколько бумажек, вложенных в картонную упаковку с комплектом сим-карты оператора, и бросает это всё на заднее сиденье. — Решил зайти сразу здесь, чтобы не терять время на заезд куда-то в центр, — поясняет он. — Устал? — спрашивает Чан. — Да чего там уставать, — машет рукой Сынмин. — Ну да, не выспался немного, но просто… Ещё не успевший тронуться с места Чан убирает ногу с педали газа и с любопытством поворачивается к нему: — Просто что? — Просто соскучился, — неловко улыбается тот. — Поехали, а? Чан сначала трогается, выезжает с парковки на проезжую часть и только потом, уже когда может не отвлекаться каждую миллисекунду на руление, кивает: — Я тоже скучал. И упрямо не смотрит на реакцию, чтобы не травить себе душу сильнее раньше времени.

***

Как только за ними закрывается дверь квартиры — Чан щёлкает собачкой замка изнутри, — Сынмин бросает сумку на пол, разувается и проходит в гостиную. Там он замирает на середине комнаты, задирает голову и закрывает глаза. Чан смотрит, как тот глубоко дышит, и ему отчаянно хочется подойти ближе, прижаться со спины, обнять, но… Он сам не может понять, в чём дело. Что его тормозит. Ведь это всё тот же Сынмин, его родной и любимый Сынмин, но что-то не даёт ему приблизиться. То ли строгая, выглаженная до складочек форма с сержантскими шевронами — сам Чан получил только капрала в своё время, — то ли свежевыбритый под классическую шестёрку затылок, то ли слишком ровная осанка. Чан просто стоит у двери и тупо смотрит, забыв, что собирался сам разуться. Ему больше не кажется, что это его Сынмин, и он отчаянно боится не полюбить этого Сынмина снова. Отчаянно боится, что этот новый Сынмин не полюбит снова его. Сынмин поворачивается и смотрит на него с улыбкой. — Ты куда-то ещё собираешься? — спрашивает он. — Что? А, нет, — спохватывается Чан, разувается, проходит следом в гостиную и неловко оглядывается, как будто оказался не у себя дома. — Тут всё практически так, как я и запомнил, — восхищённо говорит Сынмин. — Это ты ещё в спальне не был, — отзывается Чан и кусает себя за щеку в наказание, что не смог удержать язык за зубами. — О-о-о, а что там? — по-детски взрывается любопытством Сынмин и немедленно идёт смотреть. Впервые за час, прошедший с момента их встречи, Чан вдруг ощущает, что тот настоящий. Что под всей этой строгостью и незнакомой силой прячется всё тот же человек, который когда-то просил у него помощи и защиты. Да видел ли его Чан вообще другим хоть когда-то? Всё время слабым и нуждающимся, и никогда — сильным, пусть и неоднократно думал, что хотел бы увидеть. Наслаждайся, Крис, думает он. Чувствуй себя ненужным и поумерь свой эгоизм, этот мир сегодня не про тебя. Сынмин подозрительно молчит, и Чан снова ощущает ожидаемую волну страха, потому что прекрасно знает, что тот увидел. Нетронутую половину комнаты, он там разве что пыль вытирал всё это время: так и оставленную недочитанной два года назад книгу Фрейда страницами вниз на тумбочке; свою одежду в ящиках; фотографию их обоих над кроватью, сделанную тогда Чанбином в день их с Сынмином знакомства, Сынмин распечатал её и повесил в рамочке чуть ли не сразу, заявив, что раз не может пока поставить на фон рабочего стола, то хочет видеть хоть где-то. Чан эти два года не двигался дальше, зациклившись на том, что было, лелея каждое воспоминание и каждую вещь Сынмина, словно псих или маньяк какой-то — вот что увидит там Сынмин. Под «двигаться дальше» Чан имеет в виду не отношения с кем-то ещё — Сынмин, конечно, пытался намекать перед уходом, что не держит, что Чан свободен, но был откровенно послан нахер, и в кои-то веки Чан не сдержался в выражениях. Под «двигаться дальше» Чан имеет в виду банальное «жить». Потому что эти два года он не жил, а существовал от одного звонка до другого, между которыми могли пройти и месяцы. Сынмин там жил своей жизнью, сначала учился, затем учился снова, уже в другом месте — летать, затем пережил перевод на Чеджу, там совершал боевые вылеты, рос в званиях, его отметил сам генерал Ли и предлагал остаться на контрактную службу. Сынмин отказался; он не видел свою дальнейшую жизнь связанной с военной службой. Всё, что Сынмин рассказывал и что Чан почему-то не мог вспомнить ранее, сейчас вихрем проносится в его голове. Теперь он даже вспоминает про причины обязательных требований к внешнему виду: противогазы и кислородные маски лётчиков подразумевают плотное прилегание к лицу, и любая щель — это минуты, а то и часы твоей собственной жизни. Чем больше растительности на голове в местах соприкосновения с маской, тем больше эти щели. Чан понятия не имеет, зачем ему эта информация, но зачем-то помнит. Может, потому, что учитель и привык запоминать новое, а может, потому, что это касается Сынмина. Но теперь Сынмин здесь, в его — в их — спальне, и видит, что Чан абсолютно не в состоянии жить без него, отдельной своей жизнью, и это так… отвратительно. Нездорово. Не выдерживая, Чан заходит в спальню, и Сынмин просто сидит на своей половине кровати и держит в руках футболку, в которой раньше спал, когда оставался у Чана, и которую, снимая, клал под подушку. Сейчас он достал её оттуда же (и это абсолютно не значило, что Чан два года не менял белье, Чан просто клал её на прежнее место, как будто Сынмин мог вернуться в любой момент, всё это время, потому что… просто потому что). — Всё в порядке? — спрашивает Чан, прислоняясь к косяку, складывая руки на груди и принимая непринуждённый вид. Сынмин поднимает голову. Чан смотрит ему в лицо: губы крепко сжаты, вдоль чётко очерченной линии челюсти выступают желваки. Злится? Напряжён? Чан понимает, что вообще не чувствует его эмоций, не ловит на лету, как было раньше. Сынмин за эти годы научился сдерживаться и прятаться. Или, может быть, всегда умел, просто не считал нужным делать это рядом с Чаном? До сих пор. Сынмин встаёт, все ещё держа в руках футболку. — Я схожу в душ, — не спрашивает, а уведомляет он, привычным движением выдвигает нижний ящик комода и замирает. Разумеется, это всё ещё его ящик, даже спустя два этих ебаных года, и, разумеется, в нём до сих пор продолжают лежать его вещи. В свете того, что Сынмин уже видел в этой комнате, Чан не понимает, что его так поразило. Достав пижамные штаны, Сынмин проходит мимо Чана — прямой, строгий, чеканит шаг, мышцы на голой шее напряжены. И идёт мимо ванной в коридор, копается в шкафу и достаёт вешалку. Чан снова хмурится в ответ тому, как ёкает сердце — помнит. Всё ещё помнит. Бросив на него напоследок неясный взгляд, Сынмин исчезает за дверью ванной. Чан делает несколько шагов и оседает на диване кулем, прячет лицо в руках — прямо как в аэропорту, но дома и по другой причине. Раньше ему было страшно не узнать, во всех смыслах этого слова — пройти мимо в зоне прилёта или не узнать в нём своего Сынмина, неважно. Но теперь он встретил его, привёз домой, привык к нему… Чан медленно начинает осознавать — наконец уже рассудком, а не только сердцем, — что даже если он не увидит в нём своего Сынмина, то всё равно будет видеть в нём того, кто он есть сейчас. И в этом не будет никакой разницы, поскольку это один и тот же человек, которого Чан любит настолько же, насколько готов и отпустить. Он попросту не понимает, что происходит между ними двумя, и очень этого боится. Боится, что всё, что он лелеял эти два года, разрушится и исчезнет, словно капли дождя на ветру. Шум воды прекращается, и через пару минут Сынмин выходит из ванной. Он уже переодет в пижаму (и футболку, да), а в руках у него форма, аккуратно висящая на вешалке. Аккуратно тот запихивает её в шкаф, поправляет рукава и возвращается в гостиную. Замирает у входа. — Поговорим? — спрашивает он. Чан вскидывает глаза. Что футболка, что пижамные штаны ему уже явно малы; Сынмин вырос. Как и в буквальном смысле — привычным взглядом Чан подмечает ставшие слишком короткими штанины, так, кхм, тоже в буквальном. Когда-то при первой встрече Чан выперся встречать перепуганного Сынмина в своей спортивной футболке в облипку, и теперь они словно поменялись ролями. За эти два года Сынмин перестал походить на тощую палку-переростка, набрал немного мышечной массы, не чрезмерно, но ему уже было чем похвастаться, появляясь в таком виде. Ткань обрисовывает мышцы груди и крепкий пресс при каждом вдохе, руки расслабленно висят по сторонам, но бицепсы всё равно заметны — Чанбин, бодибилдер недоделанный, оценил бы наверняка. Чан не в состоянии оценивать, он просто смотрит, и, когда Сынмин понимает причину молчания, то вдруг краснеет и отводит взгляд. Чан срывается с дивана и идёт на кухню. Там их разделяет большая столешница, там безопасно и можно смело стоять, не светя стояком на всю квартиру. — Будешь кофе? — оказываясь за столом и расслабляясь, спрашивает Чан. — Да, спасибо, — мгновенно отзывается Сынмин. Кажется, он тоже ощущает себя неуютно. — Чёрный, с сахаром, два пакетика. Чан поворачивается, достаёт из шкафа коробку с капсулами, заправляет и щелчком клавиши включает прячущуюся за холодильником кофеварку. Подставляет мелкую чашку под носик и включает чайник. Чтобы не ждать просто так, он вытаскивает две большие кружки и в синюю сыплет сахар — всё как когда-то. Исключая, правда, то, что себе он тоже делает кофе. Чёрный, крепкий — и без сахара. Горький, как вся его жизнь, как любит шутить Чан, но в каждой шутке, как вы помните, всего лишь доля шутки. Сынмин молчит до тех самых пор, пока не получает кружку с кофе. Немедленно вцепляется в неё, дует и с удовольствием отпивает. — Как хорошо, — стонет он, и это звучит почти эротично. Чана, по крайней мере, вот абсолютно не успокаивает, а совсем даже наоборот. Он вжимается пахом в стол, пытаясь как-то облегчить положение и надеясь, что болезненное давление поможет. Не помогает. Он делает глоток и молча ждёт, потому что догадывается, что если заговорит первый, то голос его будет дрожать. — Чан-хён, — зовёт Сынмин. До его отъезда они успели перейти на «милый» и абсолютно некультурные и неуважительные обращения по именам без вежливых частиц. Сейчас, видимо, об этом и речи не идёт. — Что? — откликается Чан. — Что между нами происходит? — в лоб спрашивает Сынмин. Чан недоумённо хмурится. — Я не совсем понимаю, о чём ты, — говорит он. Коротко простучав пальцами по столу, Сынмин убирает руку совсем. — Ты не помогаешь, — вздыхает он. — Я не знаю, как объяснить. — Словами? — предлагает Чан. — Давай, даже если тебе кажется, что меня это обидит. С самого начала. — Как будто я вернулся домой, где меня действительно ждал… кто-то другой, но не ты, — Сынмин трет лицо, — или ты, но ждал не меня. Здесь всё так, как было, когда я уезжал, но ты даже не улыбаешься. Как будто ты не рад, что меня встретил. Я так сильно изменился? Чан внимательно смотрит ему в лицо. Хорошо, что он успел обдумать это всё для себя заранее, потому что иначе был бы сейчас в ступоре и, возможно, сказал бы в результате что-нибудь не то. Где-то там, под своей невозмутимой маской, Сынмин взволнован и, наверное, расстроен, Чан не понимает, но намерен разобраться и докопаться до самой сути. — Ты очень изменился, — честно признаёт он. — И одновременно не изменился вовсе. — Этого достаточно, чтобы ты принял меня снова? — В каком смысле? — хмурится Чан. — Во всех? — вопросом на вопрос отвечает Сынмин. — Ты думаешь, что я тебя выгоню, что ли? Сынмин фыркает в кружку: — Нет, ты слишком порядочный… если ничего не изменилось. Ведь не изменилось же? Чан вздыхает. От нервов стояк спадает, и это не самые приятные ощущения. И ещё ему смутно кажется, что в этой шутке доля, собственно, шутки слишком мала. — Абсолютно ничего не изменилось и не изменится. Никогда. Это самый близкий аналог к «я хочу остаться рядом с тобой навсегда», который он вообще способен произнести. По крайней мере, в эту минуту. — Но за эти два года всё изменилось, — качает головой Сынмин. Чану кажется, что они говорят на разных языках. Разучились понимать друг друга, пока были в разлуке. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает он. Это звучит почти как завуалированное «я и так всё для тебя делаю, что ж тебе ещё надо, собака?», поэтому Чан немедленно договаривает: — Я это сделаю. Прямо сейчас. Обещаю. — Обними меня? — тихо просит Сынмин, и Чан сначала думает, что ему послышалось, а затем мысленно костерит себя и в хвост и в гриву. Доуважал чужие границы. Доберёг, чёрт побери. Его мальчик чуть было не решил, что он ему больше не нужен. Он ставит кружку на стол, быстро обходит его стороной и сгребает Сынмина в объятия, прижимает к себе изо всех сил и, утыкаясь носом в сгиб шеи и чувствуя знакомый запах, чуть было не плачет. — Я так соскучился, — шепчет он, уже не заботясь, как будет звучать со стороны, потому что, заморачиваясь на всяких мелочах, чуть было не упустил главное. — Я так, блядь, соскучился. Поначалу напряжённые мышцы под его руками немедленно расслабляются, стоит Чану заговорить. Сынмин с шумом выдыхает, весь обмякает в его руках, словно надувная игрушка, из которой выпустили воздух, и Чан торопливо подхватывает его за талию, держит, как только может, и он не знает, откуда берутся силы. Впервые за долгое время он чувствует себя так, будто может свернуть горы; его личная батарейка у него в руках, и это словно доза героина для наркомана в завязке. Желание быть ближе становится настолько сильным, что продолжать обнимать его на кухне начинает казаться неуместным. Неудобным. Хочется сесть или вовсе лечь, распластать Сынмина поверх себя, как в старые добрые времена, заставить его забыть своё имя, убить и воскресить заново. Проиграв битву соблазну — надо признать, он проиграл её раз и навсегда, когда пожалел оставлять в коридоре мальчишку и завёл его в класс на перерыве, — Чан наклоняется и подхватывает его на руки. Сынмин тяжелее, чем он помнит, но всё ещё ничего особенного для человека, который два года сублимировал проблему с помощью занятий в спортзале. Это отвратительно, невозможно романтично (но Чану насрать), потому что Чан тащит его, словно невесту, обратно в спальню, а Сынмин всё ещё цепляется за его шею, потому что, кажется, не в силах разжать руки. Чану, честно говоря, тоже кажется, что он сам не способен будет отойти от него дальше, чем на метр, в ближайшую вечность. Всего несколькими минутами ранее он ещё был способен сдерживаться, но после первого полноценного прикосновения — всё. Баста. Чан срывается в штопор со своей больной и зависимой психикой на пару, и всё, на что он сейчас способен, — это поклонение. Сынмин вздрагивает, когда его спина касается холодной постели, и, ломаясь и разбиваясь на части, Чан успокаивает его первым прикосновением губ. В этом нет ничего для них нового, не считая двухлетнего перерыва (как и во фроттаже), но Сынмин реагирует таким ярким и болезненным стоном, будто целуется впервые в жизни. Чан нависает над ним, упирается руками в матрас, остатками разума помня, что наваливаться сверху всем весом — плохая идея, но уже не помня, почему. Он раздвигает губы Сынмина языком, врывается, метит своё и громко стонет сам, когда чувствует его руки на своей талии. Сынмин смелее, чем был когда-либо в принципе на его памяти: его ладони лезут под футболку, оглаживают спину, лопатки, коротко царапают вдоль позвоночника, когда Чан отрывается на секунду, чтобы вдохнуть и лихорадочно облизать губы. От него — такого, раскрасневшегося пятнами по лицу, шее и куда-то вниз, под футболку, — идёт кругом голова, стучит кровь в ушах и перехватывает дыхание. С ним невозможно находиться рядом, не касаясь, и Чан понятия не имеет, подламываются ли у него руки потому, что ему становится тяжело держать свой собственный вес, или потому, что его ломает, тянет ближе, словно магнитом. Из последних сил Чан переворачивается на спину и тянет Сынмина на себя сверху, на манер живого одеяла, как представлял с самого начала, с первых минут, потому что именно эта поза традиционно обозначает для них обоих не просто переход власти в руки Сынмина, эта поза для них обоих означает удовольствие без страха. Сынмин абсолютно не желает быть одеялом, он живой, своевольный, активный и ненасытный. Стоит Чану замереть на миг, как тот берёт управление на себя. Грязно — и где только научился — лижет губы, кусает их, дышит так громко, что сам от этого дёргается, и Чан, успокаивая, кладёт ладони ему на талию, гладит большими пальцами живот, залезает ими под край футболки, и Сынмин, оторвавшись от поцелуев, выпрямляется, выгибается, заставляя одним лёгким движением член Чана попытаться вырваться из джинсов наружу. Чану нечем дышать, он с трудом и громким присвистом втягивает воздух, и Сынмин добивает его окончательно. Это неожиданно, немыслимо и невозможно, но Сынмин тянется к своей футболке крест-накрест, подхватывает её за полы и тянет наверх. Футболка летит куда-то прочь, и рассудок Чана улетает вместе с ней сразу и навсегда, потому что вот это для них новое, даже два года назад они не успели зайти так далеко, чтобы увидеть без преград тела друг друга. Почему сейчас Сынмин так смел, Чан не думает — ему хватает осознания того, что тот принимает решения сам, он не в силах отнестись к его действиям хоть насколько-то критически, он просто подчиняется, просто любит его и позволяет себе принять в ответ его любовь. Сынмин смотрит ему в глаза, и да, эти пятна смущения, как ему и рисовалось, спускаются на грудь — Чан нежно ведёт по ним пальцами, — и идут даже ниже, вдоль завораживающих кубиков пресса, ползут к резинке пижамных штанов, прячутся под ними. Эта нежная пауза что-то делает с ними обоими, что-то важное, даёт на секунду остыть, привести в порядок голову и критически взглянуть на то, что они друг с другом делают. Чан прижимается ладонью к прессу, удерживая на месте, ощущает, как под кожей перекатываются горячие мышцы, и спрашивает: — Всё хорошо? В глазах Сынмина стынет незнакомая ярость. Он наклоняется совсем близко, всем своим весом заставляя Чана убрать руку, и шепчет прямо ему в губы: — Я ждал этого два грёбаных года. Только попробуй меня сейчас остановить, и снизу окажешься ты. Чан задыхается. И рвётся наверх, ловит его губы своими, подставляется, выгибается всем телом, чтобы только прижаться, стать ближе хоть на секунду, но Сынмин толкает его обратно и пытается содрать с него футболку. У него не хватает сил и опыта, и Чан снова выгибается под его руками, давая необходимое пространство для маневра. Теперь они оба по пояс голые, у обоих стоит так, что вот-вот лопнет — при каждом движении Чан ощущает эрекцию Сынмина, и кто бы знал, как странно быть не бережным, а позволить себе отпустить хоть ненадолго, расслабиться, покориться и поддаться. В глазах Сынмина горит огонь. — Мин-а, — шепчет Чан. В его голове больше нет никаких слов, только одно, и оно представляет собой имя. — Мин-а. — Чан-хён, — выдыхает в ответ тот. — Чан… Пожалуйста… — «Пожалуйста» что? — спрашивает Чан, и на несколько секунд он даже способен думать яснее, потому что, кажется, внезапно управление снова на нём. Это тоже новое для них обоих; раньше Сынмин сам определял, что он был готов попробовать, не впадая в панику, а что нет. Получалось не многое, но Чан радовался тому, что уже получалось хоть что-то, тому, что был прогресс. — Пожалуйста, помоги мне, — просит Сынмин, и вот теперь действительно краснеет. Чан уже забыл это зрелище, достойное любых наград, и ему отчаянно хочется вдруг достать фотоаппарат и запечатлеть его для себя будущего. — Помочь с чем? — он провокационно улыбается, но уже начинает действовать: ползёт руками по спине, гладит, с силой ведёт пальцами по позвоночнику, и Сынмин вновь выгибается и толкается в него членом. — Я… — он громко стонет — музыка для ушей. — Блядь, Чан, это невозможно… — Я знаю, — счастливо смеётся Чан и скользит ладонями обратно к плечам. — Докуда ты готов дойти, милый? Сынмин тянет с ответом на вопрос, то ли действительно над ним думает, то ли держит паузу, то ли просто не в состоянии членораздельно говорить, отвлечённый гладящими его руками. В конце концов, коротко выдыхая, он отвечает: — До самого конца. — Уверен? — коротко спрашивает Чан, сжимая пальцы. — Да, — нетерпеливо выдыхает Сынмин, и его взгляд снова падает на губы Чана. Но ведёт в этот раз не он; кроме того, поцелуи в губы — не то, что сейчас поможет ему расслабиться. Пользуясь разницей в росте, Чан подталкивает его в спину, заставляет наклониться сильнее, вытягивает шею и ловит ртом сосок-бусинку, ощущает на языке лёгкую горечь и сразу — как выделяется слюна. Сынмин вскрикивает, но это только начало. Чан обводит языком, зажимает губами, лижет несколько раз, с удовольствием вслушиваясь в звуки, которые издаёт Сынмин у него над головой. С каждым движением он ощущает на себе всё больше веса — расслабляясь, Сынмин всё сильнее укладывается поверх него. Скрывая намерения, Чан посасывает сосок, выбивая из растёкшегося Сынмина короткие тихие стоны, а потом неожиданно кусает и тянет на себя зубами. Буквально взвыв, Сынмин подаётся к нему, толкается, не в силах остановиться, и Чан ведёт руками вниз по спине, к его заднице. Это опасная зона, прикосновения ниже пояса для Сынмина раньше автоматически равнялись панической атаке, но теперь он даже не обращает внимания, лишь лишний раз дёргает и притирается бёдрами. Чан выпускает его сосок и берётся за другой, уже куда нежнее — дорвался; размашисто лижет вокруг, скользит губами по коже, кусает под ключицей и втягивает нежную кожу. Личный наркотик и личное сокровище в одном лице. Его руки словно живут своей жизнью. Наглые, бесцеремонные, пока Сынмин теряет себя под его губами, они скользят под резинку штанов и снова гладят задницу. Сжимают ягодицы, оттягивают в стороны, и Сынмин практически расползается в его руках, широко расставляет ноги, всем весом наваливается на Чана, а стоны его можно записывать на диктофон и включать вместо лекарства от депрессии. Но только Чану, больше никому и ни за что. Он скользит пальцами там, где никогда ещё его не касался, где Сынмина никто не касался по его собственной воле, и сразу убирает руку, но никакой паники нет и в помине. Интересно, если он немного осмелеет, спрашивает себя Чан, что из этого получится? Он ловит Сынмина за талию, прижимает к себе и перекатывается так, чтобы оказаться сверху. Тот коротко выдыхает, и Чан тут же поднимается, сдвигается вбок, к шее. Откровенно говоря, он собирается за сегодня коснуться губами буквально каждого сантиметра его тела. Может быть, не за один раз, но кто ему запретит? Кроме самого Сынмина, конечно. Но в глазах Сынмина туман, на губах — бессвязное бормотание и имя Чана, на груди — засосы ровной линией, словно ожерелье, и Чан достаточно в сознании, чтобы ещё помнить, к чему он сегодня стремится. Он отстраняется и тянет вниз резинку штанов, помогает Сынмину высвободиться из нижнего белья, и тот охает, когда не слишком длинный, но аккуратный и налитой член ударяется головкой о живот, оставляя мокрый след. Ещё секунда — и тот полностью раздет, весь во власти Чана, который не знает, за что хвататься, насколько его разматывает противоречивыми желаниями: хочется и трогать, и гладить, и кусать, и перейти к главному блюду, которого он ждал столько лет. Но приятное с полезным можно совместить, не так ли? Он скользит рукой к члену Сынмина, без разрешения касается его — и этого всего становится слишком много за один раз для его любимого мальчика. Тот всхлипывает и кончает, разбрызгивая сперму по своему животу. И виновато моргает, глядя на Чана, — но тот не настроен позволять Сынмину лишний раз накручивать себя, у него ещё есть планы, о, у него ещё так много планов!.. Нависая над Сынмином, под его паническим взглядом он наклоняется и медленно, неторопливо, словно кошка, слизывает языком сперму с его живота и мысленно поздравляет себя с успехом, когда тот вздрагивает и стонет, и с его лица исчезают любые следы вины и паники. Его член пока всё ещё вялый, но это всего лишь вопрос времени. — Чан… — плачет Сынмин, ловит его за плечи и тянет к себе за поцелуем. Чан не собирается давать ему расслабляться, но отказать ему в поцелуе — смертный грех, а в этот ад Чан попадать не готов. Всё ещё ощущая во рту пряный вкус спермы, Чан сталкивается языком с его и ловит шаловливую руку, скользящую в штаны. Сынмина словно подменили за эти два года, но Чан не готов спрашивать о причинах. — Хочешь снова стать главным? — он ведёт кончиками пальцев от запястья к локтю, и Сынмин дышит так, как будто это самая сексуальная ласка в его жизни. — Ни за что, если ты продолжишь меня так мучить, — выдыхает он. — Обещаю, — смеётся Чан. Однако вдруг осознает, что для того, чтобы сдержать обещание, ему придётся ненадолго встать. Смазка-то рядом, а вот единственная пачка презервативов — «дежурная», как иногда он шутит сам над собой, так и не открытая за последние года три, хотя срок годности вроде нормальный, — валяется где-то в аптечке. Чан смотрит на обхватившую его запястье ладонь, поворачивает голову и прижимается к ней губами. — Отпустишь меня ненадолго? — спрашивает он. Сынмин напоказ морщится и надувает губы, и этим настолько напоминает себя раннего, что Чан, не в силах сдержаться, снова глубоко целует его, убеждает в собственной важности, и добивается в результате совершенно обратного своей просьбе. Сынмин тянет его на себя, задирает ноги и обнимает за талию, вжимает пятками ближе, и единственное препятствие, остающееся между ними, — это одежда Чана. Ну и ещё некоторые моменты, да. — Презервативы, — выдыхает Чан ему в губы. Ему почти больно от того, как сильно приходится сдерживаться, но он уже не юн и знает, что если спустит сейчас, то в следующий раз возбудится не раньше, чем через час. Терять это время? Да ни за что, особенно если это время можно потратить на секс с Сынмином. — Насрать, — как раз в это мгновение быстро, захлёбываясь, выплёвывает Сынмин. Чан снова вжимается пахом, и тот продолжает, глотая слова: — У меня не было никого последние-ты-знаешь-сколько лет, у тебя абсолютно точно тоже, и я не залечу. — Ты так во мне уверен? — усмехается Чан, но тут же сдаёт назад при виде тени неуверенности в глазах Сынмина, признается: — И не зря, даже мысли не было. Ты лучший. — Не уходи, — просит Сынмин. Обнимает ещё сильнее, бьёт пяткой по заднице, добавляя своей просьбе весу. — Куда делась твоя фобия? — в очередной раз удивляется Чан, но на этот раз, не сдержавшись, вслух. — Потерялась в казармах, общих душевых и туалетах, — скалится Сынмин, и Чан чувствует, что за этим прячется своя, возможно, не самая приятная история, но Сынмин обещает: — Позже. Сейчас — не смей уходить. — Дай мне хотя бы раздеться окончательно, — просит Чан, и тот нехотя раздвигает ноги. Опираясь на одну руку, другой Чан стаскивает с себя джинсы и бельё, изгибается, потом просто спихивает их с лодыжек пальцами ног и возвращается обратно. Это первое их прикосновение кожей к коже, и, что куда более интимно, члена к члену. Горячо, мокро, колюче и щекотно — Чан традиционно стриженный, Сынмин с очень аккуратной порослью, по которой Чан с удовольствием скребёт пальцами. И потом обхватывает оба их члена вместе. Два движения — и у Сынмина снова стоит, он горячо сглатывает; Чан прослеживает взглядом движение кадыка и отстраняется, пока ещё может. Он вообще последний час не устаёт поражаться тому, сколько, оказывается, может вынести. Ещё бы вынести главное и не умереть от того, как давит на яйца, смеётся он над собой. Смазка в тумбочке, в буквальном смысле протянуть руку, что он наконец и делает, а потом протягивает руку ещё и раздвигает колени Сынмина. Тот смотрит на себя сверху вниз с таким любопытством, приоткрыв рот, что Чан чувствует в груди самый настоящий пожар от осознания, что они оба здесь. Всё происходит прямо сейчас. Его. Сынмин. Здесь. Да, Чан знает, что он тормоз, спасибо, не нужно излишних комментариев. Его Сынмин здесь и не боится. И не начнет бояться, если Чан продолжит быть аккуратным. Он вдыхает сквозь зубы, обещая себе потерпеть ещё немного, и выливает смазку на пальцы под изучающим взглядом Сынмина и замечает, что руки подрагивают. Ничего, говорит он себе, ещё немного… Успокаивает себя как может, но легче не становится. Чан проводит рукой вдоль члена, скользит пальцами, оставляя липкий след, гладит яйца — Сынмин запрокидывает голову, вмиг растеряв всё своё любопытство. Когда он проникает первым пальцем внутрь, Сынмин вцепляется пальцами в простыню. Наклонившись, Чан скользит губами по его бедру и кусает в качестве отвлечения. Срабатывает двояко: его практически накрывает самого, такие звуки срываются с губ Сынмина. Это и смех, и плач, и всхлип, и лучшие порноактёры могли бы ему позавидовать. Если бы видели, конечно, но Чан искренне собирался убить любого, кто пытался бы посмотреть на него хотя бы вполглаза. Он лижет место укуса, гладит изнутри, растягивает в стороны и тут же вставляет второй палец. — Пожалуйста, — просит Сынмин, и на этот раз Чан прекрасно понимает, о чём тот просит. Он легко касается губами головки, смотрит снизу вверх, ловит на себе тёмный и шальной взгляд — и смеётся, знает, как это ощущается во время минета. Знает, как ощущается, когда проводят языком вдоль щели и сосут, словно леденец, — он знает всё и собирается передать эти знания Сынмину. Частично даже прямо сейчас, совмещая приятное с полезным, он насаживается до горла, синхронизирует движения со своими уже тремя пальцами, и Сынмина в его руках раздирает до крика. Он зажимает себе рот рукой, отчаянно выгибается в рот Чану, насаживается на его пальцы и возмущённо шипит, когда тот отстраняется и оставляет его в буквальном смысле пустым и плачущим. Ему хочется смотреть вечно. Сынмин тянет к нему руки, зовёт по имени — он так редко делал это раньше, и слышать своё имя, произнесённое его голосом, сейчас, для Чана значит всё и немного больше. Он двигается ближе, вжимается тазом, чувствует головкой тепло и замирает так ненадолго, собираясь с силами. Подхватывает Сынмина под колено и медленно входит, по собственным ощущениям, по миллиметру. Сынмин замирает, закусывает губу, и Чан возмущённо наклоняется и сцеловывает с его рта скрытую боль, ласковыми движениями языка уговаривает расслабиться, поддаться, потерпеть несколько секунд, пока, наконец, не оказывается внутри до конца. У Сынмина болезненный взгляд и отсутствие стояка, и, судя по его дрожащим вдруг губам, это никак не связано напрямую с членом в его заднице. Где-то в глубине души Чан подсознательно всё это время ждал, что его накроет, и берёг ключевые слова до этого момента. — Мин-а, — зовёт он и еле заметно двигается. С губ рвётся шипение, это уже в буквальном смысле больно, и Чан почти ненавидит себя в этот момент за то, что дотянул, не сбросил пар раньше, сейчас бы ломало не так сильно… — Мин-а, я тебя люблю, помнишь? Это никуда не делось. Ты в безопасности, я здесь, с тобой. Пальцы Сынмина касаются запястья его той руки, на которой Чан держит свой вес. Он сжимает руку и, не отводя взгляда, неглубоко дышит. Чан прижимается к его рту, перекрывая дыхание, и это практически не поцелуй, это попытка помочь пережить паническую атаку, и он отрывается почти минуту спустя. Сынмин коротко кивает, и он начинает двигаться, сначала медленно, аккуратно, меняя угол, но по вскрику понимает, что нашел простату, и наконец отпускает себя. Двигается так быстро и сильно, как только может, в погоне за удовольствием, чувствует, как Сынмин движется в ответ, и, чтобы сдержать постыдный скулёж, занимает рот его шеей. Вылизывает, кусает, переходит на ухо и посасывает мочку, но потом снова возвращается к шее. Его хватает ненадолго, и это стыд и позор, если бы не закатывающиеся глаза Сынмина. Слишком много ощущений сходятся в одном месте в одно и то же время, и Чан, обхватив рукой член Сынмина, делает всего несколько движений, гладит под головкой, и тот, кончая, сжимается на Чане и утягивает тем самым его за собой. Некоторое время они молча лежат, пытаясь прийти в себя, и Чан действительно, абсолютно буквально не находит в себе сил скатиться с Сынмина, чтобы не давить на него всем своим весом. Он… опустошён. И счастлив, но его счастье сейчас лежит под ним и тяжело дышит, а сам Чан чертовски жаждет одного — перекатиться набок и уснуть в обнимку с Сынмином. Но оргазм ненадолго прочищает мозг; он помнит, что должен быть ответственным. Сынмин молчит всё то время, пока Чан вытирает его (и напоминает себе чуть позже отвести его в душ), вытирается сам и укладывается рядом. В его глазах — зеркальная пустота. И только когда, ощутив под боком тепло, Сынмин перекатывается поближе и утыкается в шею, Чан успокаивается. — Я люблю тебя, Мин-а, — говорит он ещё раз. Просто потому, что ему нравится, как это звучит. — Я был влюблён в тебя с начала десятого класса, — шепчет ему в кожу Сынмин. Сначала Чан удовлетворённо улыбается, затем до него доходит. Преподавать у Сынмина он начал только в двенадцатом классе. — Серьёзно? — удивляется он. — Мы же не пересекались никогда. — Ты просто не помнишь, — еле заметно мотает головой Сынмин. — Ты постоянно приходил в наш класс и здоровался с Ханной. Чан вспоминает милую девчушку-австралийку, у которой преподавал в хагвоне и с которой то и дело останавливался перемолвиться парой слов в старшей школе, и ошеломленно улыбается. — Так вот почему ты говорил, что, если бы это был я, тебе было бы гораздо проще, — ещё несколько секунд спустя осознаёт он. Сынмин сначала молчит, видимо, вспоминая, о чём речь, затем смеётся. — Надо было не слушать тебя, а ещё тогда завалить и трахнуть, — говорит он. — Эй, ничего не перепутал? — Чан возмущённо дотягивается и хлопает его по заднице. — Уверен, что нет, — хихикает Сынмин и прижимается губами к шее, ведёт вдоль сухожилия — прямо как тогда. Прямо как в тот день. Не выдерживая, Чан поворачивается набок и обнимает его со всех сил, которых у него на текущий момент, честно говоря, не так много. Затем отстраняется, гладит большим пальцем по челюсти, ведёт к уху и ерошит короткий ёжик волос на затылке. — Так странно, но тебе очень идёт, — признаётся он наконец. — Выглядишь взрослее — или, может быть, я по привычке считаю тебя младше, не знаю, — и суровее. Настоящий сержант. Губы Сынмина растягиваются всё шире с каждым его словом. Сейчас перед Чаном человек, который абсолютно уверен в себе и в своём окружении, и если армия дала это Сынмину — Чан благодарен, что смог вытерпеть эти два года. Оно того стоило. Сынмин всегда того стоил. Он сильнее прижимает его к себе, натягивает на них обоих практически сброшенное на пол одеяло и закрывает глаза. Чан счастлив.