Странные танцы

Под шагающим Костей половицы скрипят натужно и жалостливо, уставшие выносить его рубленный шаг. Он утяжелён на плече Игорем, красным от плача и мокрым от боли, одиноким родительством, бессонной ночью вместе с адским днём и новыми сыновними зубами, враз решившими вспороть розовую мякоть десны, о которых Костя ещё не догадывается. У Игоря на груди весь слюнявчик мокрый, подбородок тоже — глянцевый от бегущей слюны, и так уже третью неделю. Костя не знает, что с этим делать, только листает книги, отданные Федей в вечное пользование, но в них ничего толкового нет. Чтобы найти клад, надо долго копаться, а Игорю плохо уже сейчас, и Костя этим придавлен. Он ходит по квартире, туда и сюда, режет пол на лоскуты, поглаживая Игоря по спине, меняя отваливающиеся руки. Голова звенит от крика в уши, и сами они заворачиваются. Костя соображает плохо, только думает иногда, почему соседи до сих пор не заявились из-за бумажных стен и не сказали ему, что изверг он, так дитя мучить. Игорю почти год, он стал страшно тяжёлым и голосистым, как стая самых крикливых на свете птиц, и самостоятельным, весь в отца. Он уже знает Федино усатое лицо, что всё время норовит сделать его гладким, лицо его Лены вместе с лицом отцовским, бессменным, знает каждого из них по именам, умеет ходить и сам держать ложку в руках вместе со стаканом, залезать на диван и собирать пирамидку из тонких Костиных пластинок, шлёпая их друг на друга с залихватской удалью младенца. Феде казалось, Игорь рос слишком быстро, Лене хотелось это остановить, а Костя порой по ночам скулил от натуги, ожидая ещё десяток таких же тяжёлых лет. Костя, выбиваясь из остатка сил, прислоняется пульсирующей головой к стене рядом с телефоном, прикидывая, какая рука ещё более или менее жива. Надо звонить в скорую, иначе Костина стойкость вся вытечет до последней капли, а он потом её не соберёт — жадный дощатый пол всю выпьет её своими беззубыми щелями в половицах. Костя кладёт Игоря на левое плечо, холодное, каменное, обескровленное и прижимает трубку к уху плечом другим, раскручивая пальцем диск. После двух долгих гудков раздаётся звонок в дверь. Игорь на плече отцовском вздрагивает, уставший от боли и собственного крика. Костя с коротким матом кладёт трубку, а Игоря оставляет на месте, шаркает к двери и распахивает её рывком, заранее начиная бугриться мышцами. — Ой, боже, — раздаётся на пороге мелодично растянутое, женское, сердобольное, — господи, что ж тут у вас такое? Игорь от нового голоса неожиданно замолкает, поджимая губы и голову поворачивая. — Соседка? — спрашивает Костя, не припоминая её лица. Она стоит на пороге, тоже с ребёнком, только поперёк груди, в шёлковом платке на голове и затянутом плаще на теле, высокая, как каланча, на вершок от Кости отличаясь. — Нет, — качает головой пришедшая, удобнее перехватывая ребёнка собственного. — Так вас, конечно, внизу слышно, кошмар. Заболели? — Вы ругаться пришли или как? — осведомляется Костя, наслаждаясь короткой вспышкой тишины. Ему хочется поскрести щеку в незнамо сколькидневной щетине, но руки его уже предают. — Нет, зачем? — пришедшая жмёт плечами, и с них скатывается сумка, неудобно повисая на локте. — Я вообще не отсюда. Подумала, а вдруг что страшное случается прямо сейчас. Игорь начинает хныкать, упираясь горячим лбом в отцовскую челюсть, и Костя сдаётся. — Ничего страшного не случается, — отрезает Костя, хотя и врёт — страшное для него будет случаться всегда, если Игорь будет страдать хоть на самую малую долю, — идите туда, откуда вы. — Давайте я вам помогу, — предлагает пришедшая и кошмарно ловко протискивается в квартиру так, что Костя не успевает дёрнуться. Похоже, там, откуда она, её никто не ждёт. — Давайте-давайте, — подначивает она, когда мир снова дребезжит от Игорева плача. Ребёнок у неё на руках спит так крепко, что Костя ему завидует до смерти. Она споро скидывает туфли, проходит вглубь, неловко задевая угол трюмо левой ногой. — Куда можно? — она кивает на свою ношу, разглядывая непривычность планировки и обычный квартирный беспорядок, положенный при наличии младенца. Костя разрешает уложить ребёнка в единственное свободное от чего бы то ни было кресло, напрочь оторопев, если не сказать больше. Пришедшая устраивает мальчика, белёсого, как и она сама, в кресле, вешает сумку на спинку, под голову ребёнку сворачивает свой плащ, а развязанный платок оставляет на плечах. — Где руки помыть? Костя кивает в кухню, разглядывая мальца на кресле, не прекращая ходить уже ноющими ногами по опостылевшей за такое короткое время квартире. Пришедшая в кухне моет руки с мылом до самого локтя, тщательно и ответственно, вытирает их об чисто выстиранное Леной вчера полотенце, болтающееся флагом на веревке под потолком, а потом тянется к Игорю. Игорь, не умолкая, переползает на руки чужие, тоже теряя бдительность. Костя с облегчением собственные опускает, и они начинают болтаться обрубленными ветками. Пальцы Игоревы мигом тянут в пульсирующий рот нитку ярких бус на чужой шее, но пришедшая оказывается быстрее. — Здравствуй, человеческий детёныш, — говорит она, походя пробегая губами по Игореву лбу. — Мерили? — Тридцать семь и девять, — отчитывается Костя, падая на диван. Наверное, он всё-таки заснул — дрёма напала на него исподтишка, застала врасплох, а теперь чинит беспорядок в голове. Пришедшая в своём тонком воздушном платье как сон. У Кости все инстинкты от усталости засыпают, и он даже дёрнуться боится, лишь бы спасительницу, с неба сошедшую, не растворить. Пришедшая опытными глазами Игоря изучает, слюнявчиком промакивает ему подбородок, раздвигает пальцами аккуратными ему губы и расцвечивается пониманием. — Положите ложку в морозильник, — велит она, своих пальцев изо рта Игоря не вынимая, — чайную. — А пальцы изо рта? — спрашивает Костя, с неохотой вырастая. — У него режутся зубы, — сообщает она, — кстати, все сразу, наверное. Я осторожно помассирую дёсны, а потом можно будет ложку дать, чтоб полегче стало. А совсем потом можно будет давать кубик замороженного яблока или огурца. А подбородок кремом детским мазать, чтобы не сох. — Откуда знаете? — Костя разгибается, закрывая морозильную дверь и не делая никаких выводов согласно профессии. — У львёнка тоже всё случилось сразу, — говорит она, кивая на мальца в кресле, мелко двигаясь по комнате, как-то пританцовывая. Игорь затихает, чувствуя чужие пальцы во рту и разглядывая такое же чужое лицо. — Представляешь, человеческий детёныш… — Игорь, — обрывает Костя, держась где-то рядом, на сына обеспокоенно глядя. — Представляешь, Игорь, — продолжает безымянная она, — львёнок ложился спать львёнком, а проснулся сразу зубастым зверем, правда грива у него отросла потом. Ему предстоит сделать это снова, когда луна сменит солнце столько раз, сколько капель дождя упадёт летом в сердце у Африки, а после этого он навсегда останется зубастым. А потом у него вырастут ещё и когти, и он научится рычать, но для этого должны упасть звёзды, на этот раз сразу в рот Антарктике. И ты тоже станешь таким, только не львёнком — львёнком уже родился Львёнок. Игорь смотрит на неё во все глаза, забывая про боль. Пришедшая вынимает у него изо рта пальцы, а Костя тянет ей всё тот же флаг полотенца. Если бы не Лена с Федей, Костя бы зарос грязными вещами, посудой, пылью и тоской. Он по-прежнему справлялся так себе, не умея отрастить лишних рук, но успокаивал себя одним простым воспоминанием о жене, которая не справилась с самого начала. — Ну как, брат, легче? — спрашивает Костя, прикладывая свою большую ладонь к сыновней тяжелеющей голове. Игорь устало кивает, больше не имея желания плакать. — Делайте так раза три в день, хотя бы, — наставляет пришедшая, — и уже получше будет. Крем нашли? Костя в завале детских вещей, которые он учился держать в порядке, отыскивает детский крем, мажет Игорю подбородок двумя широкими росчерками и в изнеможении падает на диван, пока ложка в морозильнике покрывается инеем. — Пускай ты будешь не львёнком, а зайчиком, — продолжает пришедшая, раскачиваясь по квартире маятником. — Зайчики значат циклическое возрождение — ты всегда будешь оживать, сколько бы раз не умирал. А ещё сможешь жить на Луне, она холодная, как мороженое, и серебряная, как зима. Хочешь жить на Луне? Игорь жмёт плечами, теребя у неё на шее нитку красных гороховых бус. — Он не знает, что такое Луна, — говорит Костя, скрежета своего голоса не узнавая, разрешая зайцам жить на Луне, а самой Луне комковаться одним большим шариком пломбира. — Вон она, светится, — пришедшая подходит к окну, овальному, с аляповатыми рамами, и пальцами касается монеты луны в стекле над Исаакием. Игорь смотрит на начищенный диск безразлично, страшно желая заснуть. — Видишь пятна? Когда-то давно индейцы прогнали туда страшного зверя Риккуая, чтобы он не творил бед на Земле. Он так и прячется там, потому что индейцы всё ещё есть и они стерегут его, каждое полнолуние выставляя бдеть часовых с длинными копьями. А ещё раньше, когда Луна была молодой, а не старухой, как сейчас, она выносила в себе драконов. Луна раскололось, как дольки апельсина, когда её коснулось солнце, и драконы высыпались из неё прямо в небо. Все они живут на звёздах, но иногда мы видим их крылья, когда думаем, что звёзды падают. Сон в теле Игоря оказывается сильнее прорезающихся зубов и он в уже не совсем чужих руках обмякает, сопя пришедшей прямо в ярёмную впадину. Она оборачивается, задевая бедром низкий старенький комод у окна, и кожа отзывается обжигом. Безымянная пришедшая оглядывает свалившегося на бок от усталости Костю, заснувшего на вытянутой по подлокотнику руке. Она аккуратно снимает слюнявчик у Игоря с шеи и оставляет его в запримеченном тазике у ванны, в горе нестиранных вещей, укладывает хрустального Игоря в кроватку, чтобы не разбудить боль. Потом она ныряет в сумку, доставая пухлую тетрадь с конспектами и рисунками человеческого тела, детальными, клеточка в клеточку, тихо и медленно выдирает оттуда листок и пишет заваливающимся почерком записку. Исписанный листок падает на диван рядом с шумно дышащим Костей, а она, вытаскивая из-под головы ребёнка собственного плащ, одевается, совсем не шурша. Львёнок, снова ставший тяжёлым для её ослабевших рук, обнимает её во сне за шею. Пришедшая ныряет в туфли, надеется, что все преступники соблюдают кодекс полнолуния, и уходит, становясь теперь ушедшей.