Странные танцы

— Маргарита Ярославна, — зовёт Юля, раскладывая по большой блестящей тарелке с каймой кайму потолще, но теперь уже из тонко нарезанной колбасы, изъятой из вакуумной упаковки, в которую сейчас прячут всё, что не лень. Скоро и мир весь в этой вакуумной упаковке пропадёт, и тогда доставать его придётся с ножами, но главное, чтоб аккуратно, сам мир бы при том не порезать. — А? — вскидывается Рита, медленно-медленно нарезая пористый апельсин. Против мира в вакууме Рита, быть может, ещё бы возразила, но вот против спрятанных там уже нарезанных фруктов совсем нет. Сейчас, конечно, в такое прогрессивное время трудно было прикрываться необходимостью нарезок в Новый год, когда всё уже было нарезано до них, но традиция была традицией. Нельзя было просто так встать посредине комнаты и бахнуть простоволосое «мы-идём-пить-шампанское-но-исключительно-женщинами». Рите для такого фокуса нужна была ширма, обёртка, занавес, потому как любила она эти вторые и третьи донья, разыскивая их вечно в самых обычных на взгляд и на вкус вещах. — Игоря вы танцевать учили? — спрашивает Юля, вытирая лоснящиеся пальцы и делая глоток сладкого, искристого шампанского, самого настоящего золотого цвета с переливами. Ей в этой кухне среди улыбающихся женщин становится хорошо, как летом на солнце после холодной речки, когда губы по закону жанра уже все синие. Юля в этот клан приятно и удачно вписывается, подходит последним кусочком незаконченного пазла — раз! и встала с щелчком. — Ой, нет, что вы, — отмахивается Рита, липкими пальцами расплетая апельсиновые кружева по тарелке другой, — по танцам у нас Костя. Мной только углы собирать. — Наговариваете? — пытливо щурится Юля. — Вы сами позднее в том обязательно убедитесь, — заверяет её Рита. Неведомая сила, никогда её не покидавшаяся, после рождения Андрея вернула налог на своё покровительство. Не сразу, конечно — пощадила, дала восстановиться, а потом завернула сразу аж растяжение всего тела по обледенелому больничному крыльцу. А потом, конкретно после пятидесяти шести, тариф свой значительно уменьшила, и Рита знала, почему. Тело её начало стареть ровно тогда, а способность к регенерации стала утрачиваться. Но Рита по такому поводу совсем не грустила, что Костю по-прежнему продолжало удивлять. — Вы представляете, Юля, — вступает Жанна, болтая бокалом во всегда смуглой, какой-то даже бронзовой ладони, — Рита в нашу первую встречу такой финт проделала. Мы вот благодаря этому и познакомились, кажется. Поступили мы с ней на сестринское дело, приходим в институт на первую встречу-знакомство. Рассаживаемся мы, значит, всей группой в круг, для представления с мест поднимаемся, называемся, что-то там сообщаем о себе не такое уж значительное и обратно садимся. Рита поднимается самая первая, и у неё тут же ломается каблук, а следом ползёт стрелка на колготках. Она долго смотрит вниз, прижав руки к груди, выдаёт громкое «Собака!», а потом руками машет и представляется, продолжая стоять перекошенной. Конечно, её такую очень ярко запомнили. Я сижу с ней рядом, последняя в очереди, нервничаю — я всегда нервничаю в новых местах и с новыми людьми, а она ко мне наклоняется и предлагает в ожидании поразрывать ей колготки, раз уж так произошло. Ей левую ногу, а мне правую. Так и сидели с ней, ковыряли в капроне дырки. Я и не заметила, как волноваться перестала. — И вы потом так и ходили в дырявых? — удивляется Юля. — То уже было какое-то, это самое, творение, — возражает Рита, — все, конечно, косились, шептались там себе. А я вот до сих пор так делаю. Люблю смотреть, как это всё расползается. Но когда дефицит был, то, конечно, я наоборот всё сшивала, но не как-нибудь незаметно, а наоборот, вычурно, чтобы было такое нагромождение ниток с лучами. — Я тоже так стала делать, — делится Лена, почти хвастается, — Феде всё незаметно шью, а себе научилась как-нибудь по-особенному подшивать. С узорами там всякими. И руки работают, и голова, и не скучно. — Прелесть же, — относится Рита. — Давайте знаете, за что? — предлагает тост Лена как самая первая любительница этой новогодней традиции. — За то, чтоб никогда и нигде не заедала нас скука. И не важно, сколько нам лет — двадцать, тридцать, за пятьдесят — чтоб мы всё равно жили, без оглядки на цифры. — Ура! — присоединяется Жанна, и кухня вздрагивает от согласного хрустального звона бокалов. — Вы знаете, Юля, — говорит Рита, когда они с Юлей совершенно внезапно остаются на кухне вдвоём, а Жанна с Леной куда-то исчезают и совсем не в полдень, — я бы тоже хотела вас за Игоря поблагодарить, — Рита откладывает все нарезки вместе с ножом, ополаскивает руки от липкой сладости и просто становится стоять, прямая и по-прежнему тонкая. Юля интуитивно угадывает продолжение и тоже просто становится стоять, только ножку хрустального бокала обхватывает двумя руками. — Костю тогда Москва в себе заперла и не отпускала, — вспоминает Рита события не такие уж и давние, — Федя ничего не мог сделать — совсем ничего, хотя такой он человек, пролезет везде, где надо, договорится при случае, а тут вон как сложилось — его даже к Игорю тогда не пускали, даже как начальника, как генерала. Я, в силу своего положения уже обязанная обзавестись хоть какими-то полезными знакомствами, тоже оказалась не у дел. И даже мамин муж здесь не имел власти — все его связи к тому времени окончательно сгнили. Меня к Игорю тогда тоже отказались пускать, но так я раскричалась — впервые в тот момент обнаружила в себе способность к скандалу. Отщипнула у Кости немного его суровости и как разразилась в этом их заведении. Они там все на какое-то время сдались под моим натиском и к Игорю меня всё-таки пустили. Подобное отчаяние я чувствовала лишь однажды и больше никогда не хотела испытать его вновь. Но тогда у меня была надежда — крохотная совсем, но была. Тогда я знала, на кого можно молиться, кому просить придать сил для подвига. А тут, казалось, совсем никого не было. Костя весь изводился в чужом городе, потому что никак не мог пробиться сюда — он-то наверняка этого Врача бы поймал, а тому, который из Москвы приехал начальствовать, ещё бы и улыбку с лица смазал. — Там Фёдор Иванович постарался, — вставляет Юля. — Видите, какие они с Костей товарищи, — улыбается Рита, но не слишком уж весело. — Короче говоря, я тогда совсем без сил осталась. Андрей меня, конечно, так поддерживал, всё подставлял мне свои плечи, чтобы я опиралась, потому что такая у нас вот выходила круговая порука: они бы с Игорем без меня не справились, я бы не справилась без Кости, а Костя не смог бы без сыновей. У меня оставался единственный козырь в рукаве — всегда я там его прятала. И он, наверное, всё-таки сработал, когда Игорь тайком позвонил мне и сказал, чтобы мы не волновались и что скоро он всё исправит. А потом и Федя мне про вас шепнул — тоже по секрету. Так его поразила ваша отвага, а ещё и волосы — такие рыжие, что аж красные. — Ну, я же не одна была, — не задирает носа Юля, проведя ладонью по своим аж красным волосам, — мне напарник Игоря помог. Только Игорь, почему-то, не особо торопился ему доверять. Мне-то понятно — я с ним не очень красиво поступила с самого начала. Не так, чтобы честно. А Дубин он же совсем без второго дна. — У Игоря есть на то свои причины, поверьте, — рассказывает Рита, — Костя пытался объяснить ему, что подобный длящийся страх предательства ни к чему хорошему не приведёт, но у Игоря это уже так закольцевалось внутри, что выкорчевать это до конца невозможно. Он и пистолет-то не носит по той же причине. Спросите его о том сами, думаю, будет правильней, если Игорь сам вам расскажет, почему. А с преступниками, подобно этому Врачу, у него тоже свои, особые счёты. — И на то тоже есть свои причины, — догадывается Юля. — Обязательно, — подтверждает Рита кивком и подливает себе жидкого золота в опустевший бокал. — И потому мне сейчас мне очень хочется выпить за вас, Юля. Не стану спрашивать вас о той вашей нечестности — все мы иногда ускользаем, как нам кажется — во благо. Если Игорь вас простил, я вам не судья. Давайте выпьем за вашу такую вот пробивную способность. — Раз уж вы просите, Маргарита Ярославна, — соглашается Юля, к Рите всё больше проникаясь. — Могу я у вас кое о чём спросить? — произносит Юля, облокачиваясь на нижние шкафы, когда бокал её пустеет. — Спрашивайте, — разрешает Рита, освобождаясь от фартука и продолжая сверкать змеиной чешуёй платья. — Совет какой-нибудь дадите? — спрашивает Юля, голову набок склонив. Рита только мягко усмехается, на мгновение опуская глаза, а пальцы меж собой сцепляя, принимаясь поглаживать холодный лунный камень в кольце на безымянном. — Я совсем не из тех женщин, что будет говорить вам, как стоит правильно любить её сына, — отзывается Рита, — потому что правильности этой нет. И не знаю я, как надо любить Игоря как мужчину, потому как такой любви во мне никогда к нему не было. — Тогда дайте просто совет, — предлагает Юля, — вы ведь знаете то, чего не знаю я. Возможно, что-то про Игоря я так никогда и не узнаю, но и он всего про себя не знает. Никто не знает, потому что это приходит только в конце. Но всё-таки. — Если уж давать совет, то самый простой, — соглашается Рита, — любить. Просто любить. Любить, когда он взрывается от счастья; любить, когда всё у него получается; любить, когда он соблюдает все ваши договорённости и выполняет все свои обещания; любить, когда он любит тебя в ответ; любить, когда он достигает все вершины мира — своего внутреннего и общего внешнего. Любить, когда он опускает руки и больше ни во что не верит — а главнее всего не верит в себя; любить, когда он ошибается, забывает, ускользает; любить, когда он рычит на тебя страшным зверем и больше не идёт ластиться к руке; любить его вместе с его прошлым, его настоящим, его будущим — даже если оно пойдёт вразрез с твоим. Это кажется таким простым — всего-навсего одно-единственное действие. Но сложнее этой простоты нет ничего, потому что в одном этом простом действии заключено так много действий подтекстных. Принимать, понимать, уважать, уступать и не отступать, позволять и не прощать — так много в этом простом действии всего. Но такое оно окупаемое, это действие. Я в этом, конечно, не такой большой специалист и не знаю верной очерёдности — что за чем приходит в ответ. И можно ли вообще в таком деле размышлять категориями торговли. Будет лучше, если всё это мы включим в категорию любви, потому что совсем не хочется мне говорить «взамен», хотя, всё-таки, так всё устроено — раз уж отдаёшь, то обязательно получишь. Всё в этом мире, конечно, стремится к балансу. А мы стремимся к балансу следом за миром. Так что, не бойтесь где-то в таком деле отдать больше — нельзя кого-то перелюбить, а вот недо-любить очень даже можно. В конце концов, все самые страшные вещи на свете происходят от нелюбви. — Вы сами следуете всему, что мне сейчас передали? — интересуется Юля. — Каждую секундочку, — честно отвечает Рита. — Мы с Костей чуть больше тридцати лет друг друга знаем, а женаты почти двадцать пять лет, и мы каждый день делаем этот выбор. Мы каждый день учимся делать его снова и снова. Ему тоже приходится трудиться, этому Косте Грому, потому что я иногда такого кролика из шляпы вытащу, что его и деть-то потом некуда. Любовь, она, это самое, про труд. Обязательно, конечно, про сердце с душой, но и про их труд. Это всё-таки не какое-то там попустительство. В дверь аккуратно скребутся на финальных аккордах растянувшегося Ритиного слова, и в кухню просовывается Игорева буйная голова. — Фотографироваться идёте? — аккуратно спрашивает Игорь, тщательно оценивая намётанным глазом обстановку. — У дед Славы всё готово. — Зайди, — зовёт Юля и берётся за почти опустевшую бутылку шампанского, — давай выпьем за твою маму. — За маму? — щурится Игорь, просачиваясь внутрь целиком. — За маму всегда пожалуйста. Юля наполняет Ритин бокал, льёт Игорю в чей-то неопознанный — то ли Ленин, то ли Жаннин, а потом поднимает свой. — За вас, Маргарита Ярославна, — предлагает она, — за всю целиком. Игорь обнимает Риту за плечо и прижимает к себе, поднимая наполненный бокал следом. — Тебе страшно повезло, Игорь Гром, — говорит Юля, мягко чокаясь с кончиком его носа. — Знаю, — и Игорь улыбается во весь рот, с ней моментально соглашаясь. — Лев, ты будешь как-нибудь выстраивать нас в кадре? — спрашивает Рита уже в гостиной, сладко пахнущая золотистым шампанским. — Или всё-таки оставишь это дело папе? Нас сегодня так много, просто кошмар, тут нужна уже набитая рука. — Построй нас по убыванию, Лев, — предлагает Андрей, уже добираясь до мандаринов, огурцы солёные теперь отринув. — А чего это по убыванию? — возмущается Федя. — Тогда уже по возрастанию. — По возрастанию чего? — вставляет Костя у Риты за спиной. — Чинов со званиями и положений в обществе? Или всё-таки по росту, а, Федь? — и глядит на друга с лукавым прищуром немного свысока, но исключительно из-за своей великости. Федя в ответ выразительно кривится. — Если будем распределяться по возрастанию положения в обществе, то так до утра и не встанем, — говорит Жанна, рассвечивая гостиную своим жёлтым платьем. — Лев, ты уж как-нибудь их организуй, — просит Ярослав Михайлович, — а то они всё-таки уже распоясались, а у нас на сегодня богатая программа. — Сделаем, пап, — обещает Лев, командирски плечи расправляя и отыскивая в горле режиссёрский голос, — Рита, становись в центр, а вы, Костя, рядом с ней, справа, как и всегда. — Когда же ты всё-таки снимешь мне картину про бесконечный Новый год? — спрашивает Рита, задирая голову к потолку, откуда сыплется серебряный дождь, пока важный Лев своей набитой рукой всех по гостиной у ёлки сосредотачивает, да так, чтобы тени их внахлёст не лежали, а цвета друг друга не заглушали. — Если только ты у меня снимешься, — торгуется Лев, подхватывая что-то такое от Игната воздушно-капельным путём, над этой сестринской просьбой втайне уже давно трудясь совсем-совсем самостоятельно, разве что Игоря иногда привлекая для облечения всех задумок в форму на бумаге. — Ой, боже, — машет руками Рита, — ну я же всё-таки не артистка. — Ты аферистка, — шепчет Костя ей на ухо, крепко придерживая за талию рядом с собой, — а все аферистки те ещё артистки. — И не стыдно тебе столько лет мне предъявлять одно и то же обвинение? — Рита на Костю ядовито щурится. Костя только довольно качает головой, уже давно позабыв про это странное и чужеродное чувство вместе со словом, его обозначающим. — Андрей рассказал, твоя мать звонила, — говорит Костя, становясь серьёзным, пока вокруг них, как на сердцевину яблони, наслаивается кора из людей. Рита улыбку всё-таки в этот вечер снимает, уже во второй раз, а после кивает. — Расстроилась? — Никак не могу я с этим смириться, — признаётся Рита, обнажая лунный кратер из своей тени, — всё-таки, так мне хочется, чтобы она попробовала побывать ещё и бабушкой. — Понимаю, — вдумчиво кивает Костя, — ну что ж тут поделаешь, если у неё сердце строго определённого размера и не все туда помещаются. Ничего. Рита вдруг смеётся, хотя над подобными вещами, конечно, принято плакать, причём плакать серьёзно, с тянущим чувством бессилия и безысходности в самом центре груди. — Какой же ты, всё-таки, Костя Гром, — тянет Рита, теснее к нему прижимаясь, нащупывая пальцами под белой рубашкой выпуклые шрамы от пуль на по-прежнему жёстком Костином животе. — Какой? — Костя гнёт бровь, каким только за эти прошедшие годы не став и не побывав. — Ушлый, — шепчет ему Рита на ухо, выразительно артикулируя. Костя звучно смеётся — специально, чтобы у Риты по телу разлилось немыслимое счастье, а потом целует в её летние, навсегда малиновые губы, забывая про всё и про всех сразу. — Игнат не влезает, — возносится приговором вдруг над всеми разочарованный голос Льва, глядящего в объектив фотоаппарата на штативе. — Нет, мне это нравится, — возмущается Игнат, — а ты точно режиссёр? Игнат влезает всегда и везде, если Игнату надо, — и во всём своём ренессансном теле растягивается у всех собравшихся прямо в ногах, но с невыразимым достоинством, так упрекая Льва в неумении выстраивать кадр. Но Лев на подобные провокации совсем не ведётся — только качает головой и даёт отцу отмашку на съёмку, сам пристраиваясь в припрятанный для себя уголок. Ярослав Михайлович, вглядываясь в объектив, с довольной улыбкой убеждается в мастерстве сына, выставляет таймер — техника сейчас пошла, только за ней и успевай, а затем и сам встаёт в приготовленное место, потому что он тоже обязательно должен быть. Вспышка выходит совсем неослепляющей — всё-таки, не солнечная и никакая не звёздная, а рукотворная, щадящая, и все собравшиеся на рубеже времён, улыбчивые и счастливые, и в предвкушении, застывают на линзе объектива, оставаясь там вот таким сплетением уже навсегда. — Все вышли просто замечательно! — подводит итоги Ярослав Михайлович, вглядываясь в ещё не телесный результат. — А Игнат получился особенно! — Я старался, дед Слава, — Игнат мягко похлопывает Ритиного отца по плечу, гордый от своих стараний. — Лев! — зовёт Рита, когда собранные им собравшиеся разбираются на отдельные единицы и рассредоточиваются по своим местам согласно заранее кинутому жребию. — А где Дед Мороз со Снегурочкой? Рита обличающе тычет пальцем под ёлку, оставшуюся в этот год без хранителей. — Я ведь тебе сказал, что не смог их найти, — говорит Лев, всегда эту обязанность по защите ёлки неся на себе. — Ну они ведь всегда лежат на антресоли, в одном и том же месте, — настаивает Рита. — Дался тебе это Дед Мороз, — вставляет Костя, — давай садиться. — Нет уж, Костя, — упорствует Рита, — ёлке одной стоять совсем не положено. Костя молча умывает руки, берёт стул и приставляет его к ещё советскому шкафу рядом с мерно тикающими часами с маятником. — Мам, ну давай мы, — предлагают Игорь с Андреем, пружинами с собственных мест вскакивая, давно задевающие все притолоки и низко висящие люстры, которые всегда стремятся вжаться в потолок, как только братья переступают порог какой-нибудь комнаты. — Вы не найдёте, — отказывается Рита, — они вон, даже ото Льва скрылись, а он всегда был у них почти повелителем. Костя подаёт Рите руку всё так же смиренно, и Рита взбирается на стул, подобрав свою змеиную чешую в подоле. Она раскрывает дверцы, и ватный Дед Мороз стремительно катится к ней, как с горки, посохом в зажатой руке ударяя Рите прямо в лоб. — Собака, — шипит Рита, прижимая ладонь к разливающейся пульсации по лбу, — надо было всё-таки тебе лезть, Лев. Я для них, это самое, не авторитет. — Господи, — относится Костя, свободной рукой бунтующего Деда ловко отлавливая и передавая Льву, — и надо вот тебе было. — Мы же говорили, давай мы, — упрекают Андрей с Игорем, из-за стола выходя. Рита только взмахивает рукой и достаёт смирно лежащую в уголке Снегурочку. Костя снимает Риту со стула, так, чтобы она обязательно успела побывать в небе, ставит на землю и глядит на красное пятно на лбу, как на горящую звезду. Костя на пятно это аккуратно дует, как Игорю на всякие ссадины в три и дальше. — Запечатать тебе? — предлагает Костя, все Ритины штучки — почти все — научившись перенимать. — Запечатай, — улыбается Рита и щурится, как от солнца. Костя с тёплой усмешкой опускает ей губы на бьющийся пульсацией лоб. — Пап, ты меня пока, всё-таки, не снимай, — просит Рита, садясь за стол, — а то я тебе, это самое, все фотографии засвечу. — Ну что ты, дочка, — отмахивается Ярослав Михайлович и велит начинать застолье. — Родители у тебя как подростки какие-то, — шепчет Юля Игорю, подкладывающему ей в тарелку с красивой каймой салат, пока Костя тот же фокус проделывает с тарелкой Ритиной, — целуются, смеются, шутят. Такое редко встретишь. — Видишь, у мамы кольцо на пальце? — кивает Игорь, едва держась от распирающей его гордости за таких вот их с Андреем родителей. — Отец не носит, ему неудобно, а маме подарил. У неё там лунный камень. Луна поэтому вся в кратерах — отец оттуда отщипывал по кусочку каждый раз, каждую свою жизнь, и дарил Луну маме. — Долго придумывал? — улыбается Юля, зная, что Игорь со словом не прям такой уж виртуоз. — Полдня, — признаётся Игорь, — потом думал, куда бы это ввернуть. Юля смеётся, шуршит опавшим золотом листьев, и Игорь под-ней-рядом-с-ней совсем плавится. — Тогда от тебя кто отщипывал? — спрашивает Юля, мягко касаясь пальцем лунного кратера у Игоря на щеке. — У меня там прячется страшный зверь Риккуай, — юлит Игорь, — и выходит он только в полнолуние, чтобы наказать преступников, которые нарушают кодекс. — Я так и знала, — говорит Юля, ровно в кратер Игоря целуя. Застолье совсем оживает, и это несмотря на суровый запрет вездесущего-вечного товарища Огурцова. Ложки-с-вилками стучат по тарелкам, смех и разговоры плавают над столом огромными дирижаблями, всё собой заслоняя, а шампанское шипит во всех бокалах без исключения — сегодня пить полагается только его, чтобы пузырьки эти попадали в кровь, насыщали её кислородом из крошечных сфер своих, копились-копились, а потом взяли и помогли немножко взлететь. — Что там за богатую программу обещает твой дед? — спрашивает Юля, успевшая перепробовать только половину праздничного стола, но зато с каким удовольствием — видимым, так, чтобы Ярослав Михайлович обязательно потеплел. — Сейчас до курантов застолье, потом желание, — принимается перечислять Игорь, тщательно пережёвывая оливье, как когда-то после лекции о вреде курения советовал любимый Ритин профессор, дока в любой науке и в науке в целом, — потом фейерверки, потом опять застолье, папа на гитаре будет играть, как Высоцкий, потом танцы там всякие, чай. Тортов видела, сколько принесли? Там ещё и пышки с Конюшенной. А завтра каток с ёлкой. — И так у вас всегда? — Юля богатству программы искренне поражается, находя у себя в теле эту щекотку предвкушения из детства, когда точно знаешь, что чудо вот-вот случится, что торопится оно к тебе и боится опоздать. Игорь кивает. — И в таком составе? — Новый год же, — жмёт плечами Игорь, — мамин любимый праздник. Дед Слава ей его продляет, как может. И вообще это уже традиция. У нас их много. Можем вон, даже ночевать у дед Славы остаться, если хочешь. — А можно? — спрашивает Юля, ужасно того желая, а кроме этого интересуясь ещё и кабинетом-храмом Ярослава Михайловича. — Дед Слава скажет, что нужно, — кивает Игорь, делая глоток шампанского, — и оставит у себя всех, хотя мы все живём рядом. И все мы, конечно, не влезем. — Ну Игнат-то точно влезет, — смеётся Юля. — Он влезет самый первый, — подтверждает Игорь, а до года нового остаётся всего каких-то пять минут. Ярослав Михайлович, как самый почитаемый в этой семье и вообще, берёт поздравительное слово, поднимаясь. Телевизор заглушают, чтоб не мешал, и Ярослав Михайлович начинает учтиво и вежливо провожать год уходящий, искренне благодаря его за всё, что он принёс, и ещё больше благодаря за всё, чего он не принёс, сохранил для себя или оставил для годов будущих, следом приглашает год уже новый, выражает свои надежды и чаяния и искренне интересуется, а с чем же пожаловал сам год. — Желание только быстрей пиши, — шепчет Игорь Юле, уже сжимая ручку в пальцах. Ему никогда не хватало терпения в этом деле, с тех самых пор, как он научился выводить буквы. Игорь всегда боялся не успеть, а потому готовность его всегда была предельной. — Ладно, — подчиняется Юля, начиная быстро перебирать желания, чтобы выдернуть то самое, одно. Ярослав Михайлович заканчивает свою речь аккурат до первого удара. За столом начинается настоящий ажиотаж, ручки скребут бумагу почти синхронно, стройным хором, все торопятся вытащить из себя желание и показать его новому году первыми. Но Рита в таком деле выходит абсолютной чемпионкой. Уже набитой рукой она размашисто излагает желаемое, ловко поджигает его о свечу рядом, а пепел затем ссыпает в бокал и выпивает всё залпом. Игорь заканчивает за ней следом и нависает у Юли над душой. Юля торопится изо всех сил, шампанское с пеплом в себя быстро вливает, а потом бежит с Игорем за ёлку к окну, где полная луна раздвигает своими прозрачными руками тучи и останавливает снег. — Загадывай ещё, пока куранты бьют, — всезнающе велит Игорь, — это тоже сбудется. — А ничего не треснет? — сомневается Юля. — Загадывай, говорю, — жадничает Игорь, пока ударов у курантов остаётся всё меньше. Костя своим желанием по вечной традиции давится. — Чтоб я ещё раз, — обещает он, кашляя, когда Рита уже протягивает ему полный шампанского бокал, всегда ожидавший Костю в левой её руке. — Ты каждый год обещаешь, — говорит Федя, к выпиванию сгоревших желаний своих уже приноровившись, — оно у тебя хоть одно сбылось? А то ты ими всё время давишься, может, ну их? — Не дождёшься, — не сдаётся Костя, шумно вдыхая, и к Рите оборачивается, глядя на неё не иначе, как на дар, причём исключительно божий, а вот какого бога — не так уж и важно, — все они у меня сбылись. Все до единого. — Ну? — зудит у Юли над ухом Игорь, с Юлей в эти секунды меняясь фамилией. — Всё, — выдыхает Юля за мгновение до последнего удара. — Молодец, — хвалит Игорь, по щеке её поглаживая. — Поцелуем скреплять надо для верности? — Юля хитро прищуривается. — Откуда знаешь? — Игорь щурится ей в ответ и тянет к себе ближе, чтобы желания их совсем уж прочно заякорились. — Слушай, — говорит Игоря после якорения желаний, от ёлки и из эркера не выходя, — что ты мне там говорила? Что помнишь меня? — Помню, — кивает Юля, из рук Игоревых не выбираясь, оставаясь стоять под Луной, что раньше казалась ей общечеловеческой, а теперь вдруг обрела иное притяжательное, — я видела, как ты смотришь на меня исподтишка в коридорах, как всё время сжимаешься, но всё равно остаёшься на виду. Я всё ждала, что ты наконец подойдёшь, но ты как будто не мог найти повод. Тогда я решила подойти к тебе сама, и ровно в тот день слегла с ангиной, а потом папе предложили новое место работы и мы второй раз за год сменили район. — А в первый раз почему сменили? — спрашивает Игорь, вспоминая ту разверзнувшуюся в себе пустоту так внезапно, так ошарашивающе, так впервые, когда голова такая рыжая, что аж красная, в коридорах совсем перестала мелькать. — Я в прошлой школе с мальчишкой подралась, — усмехается Юля, — несерьёзно, конечно, но он таким был вруном, что я не выдержала. Его родители потом подняли вой, а мои меня перевели. Но тебя я очень хорошо запомнила, и сразу узнала тогда, в подворотне. — По кратеру на щеке? — проницает Игорь. — По глазам, — отзывается Юля и даже не думает врать. Что было в глазах Игоря такого Юля не знала — не описала бы, хоть и призови она на помощь весь свой журналистский талант, всё своё мастерство, которым ещё в школе восхищались учителя русского — все до единого, даже те, кто от самой Юли в восторге не был. Было — и всё тут, Юле этого факта вполне себе хватало, чтобы в той полутёмной подворотне, в том туманном обмане разгадать блеск этих глаз — не здешних, это уж точно. — По глазам? — Игорь гнёт бровь и понятия не имеет, как походит сейчас на Костю до каждой своей-его чёрточки. Видела бы Рита — она бы точно сказала, но Рита осталась за ёлкой, все они остались за ёлкой, а Игорь с Юлей здесь, в каком-то подлунном мире размером с эркер в квартире у дед Славы. — По глазам, — подтверждает Юля и Игоря целует, потому что сами они ещё иногда бывают подростками в этой своей пока невызревшей любви. — И кстати, — говорит Юля после, кладя Игорю ладонь на грудь заверительной печатью, — я знаю французский. — Серьёзно? — сомневается Игорь. Юля кивает головой, самую малость за свою эрудированность извиняясь. — Но как же ты вдохновенно врал, — с придыханьем определяет Юля. — Не врал, — отпирается Игорь, — я говорил по-французски. В первый час года нового на улицу высыпают люди старые, уже сытые и довольные, рубеж уже прошедшие, но пока не осознавшие. Двор у Добровольских остался прежним, с жёлтым многоглазьем окон, далёким шумом веселящегося города и с наряженной ёлкой в самом центре, которая, вообще-то, на самом деле сосна. Луна по устоявшейся традиции с небес отодвигается, чтобы не забрызгаться готовящимися фейерверками, за которые отвечать вызвался Игнат. Разноцветные искры в небе с грохотом брызгают, расползаются большими созвездиями-цветами, небо раскрашивая в разное. И все они, год новый вот так радостно и гостеприимно встречающие, глядят в это переливающееся вспышками небо и думают о том самом окрашенном разном. О том, что было давным-давно, том самом, которое так приятно вспоминать, потому что следом за этими воспоминаниями в тело приходят тепло и свет, и даже иногда слёзы как сопровождение. О том, что могло бы произойти, но не произошло — к добру иль к худу? О том, что же случится дальше, как размотаются их клубки и как они свернутся, будут ли крепки их нити, или лезвия чужие окажутся острей? Никто из тех, кто стоял тогда под небом, не знал никаких ответов и не хотел задавать никаких вопросов. Все они просто стояли под эти небом — стояли и смотрели, оставаясь там как будто бы навсегда. Игорь, шевелясь и отмирая от зрелища, оставляет Юлю на попечение дед Славе и бочком двигается к сплетённым друг с другом родителям. Андрей обнаруживается тут же, с материнской красной от мороза щекой, прижатой к его плечу. — Ну? — в волнении спрашивает Игорь, к сплетенью присоединяясь. — Как? — Очень интересная, — выносит вердикт Рита, хотя вердикт в своей жёсткости звучания сюда вовсе не подходит, — многогранная такая. — Па? — Игорь смотрит на отца, своего-авторитета-всё-таки-навсегда. — Хорошая, Игорь, — соглашается Костя, — я бы с ней, конечно, ещё поговорил. — Поговоришь ещё, — обещает Игорь, торопясь то ли выдохнуть, то ли выслушать всех, — а ты чего скажешь? — и смотрит на брата своего меньшего, который ещё пару часов назад собирался Игоря ком-про-ме-ти-ро-вать его собственным детством. — Мы с тёть Леной тут посоветовались, — важно затягивает Андрей, задрав нос. Игорь на правах старшинства его задранный нос зажимает пальцами и опускает вниз, чтоб небо не поцарапать. — Ну что ты в самом деле? — одёргивает Андрей братнину руку и нос оскорблённый растирает. — Говори уже, — подначивает Игорь. — Короче говоря, мы с тёть Леной одобряем, — говорит уже Андрей, утвердительно кивнув, — так что, живите на здоровье, — и хлопает брата по плечу, залихватски и в самом деле одобрительно. — Ну а мы ей как, сын? — спрашивает Костя, о том волновавшийся весь сегодняшний день. — Нормально всё, пап, — успокаивает отца Игорь, — вы с мамой её удивили. — По-хорошему? — перебивает Рита, щурясь. — По-хорошему, — кивает Игорь, — даже Андрейка ничего не испортил своими фокусами. — По фокусам у нас мама, — лениво отмахивается Андрей. — Мама-мама, — согласно кивает Игорь, — но ты-то мамин? — Мамин, — соглашается Андрей. — Ну и всё, — заканчивает диспут Игорь. — Но ты-то тоже мамин, — Андрей диспут заканчивать не желает, оставаясь верным себе и своей доле младшего брата, — а к фокусам, всё-таки, не очень предрасположен. — Ну уж, знаешь, сын, — вставляет Костя, кое-что об Игоре знающий, да побольше Андрея, — фокусы фокусам рознь. Это ты с Игорем не работал пока. — Дядь Федя бы про тебя то же самое сказал, — парирует Андрей. Рита из-под перекрёстного огня ускользает и льнёт к Игорю, беря его под локоть. — Игорь, — тихо зовёт она, так, будто снова собирается вкладывать в него все секреты мира, — Юля с Солнца, ты знаешь? Игорь находит Юлю в толпе в сбившемся на затылок платке, из-под которого бьёт пламя волос. Он пришёл к этому путём логических размышлений, когда Юля из его жизни пропала, будучи ещё безымянной девочкой. Потом, когда она появилась снова, Игорь только убедился в своей теории, потому что так появиться может только звезда — из-за горизонта, неожиданно, сколько ни жди, ни высчитывай, ни вглядывайся в телескоп. Звезда выплывет из-за кромки горизонта в свой урочный час, зальёт всё вокруг своим светом, да в таком количестве, что страшно станет — а ну как не уместить? — Знаю, — кивает Игорь, блестя, сверкая и отражаясь. Рита с позволительной, ободряющей улыбкой Игоря отпускает, а сама возвращается Косте под крыло, когда Андрей от отца куда-то ускользает. — Игорь, — зовёт Юля, когда Игорь к ней подходит совсем облегчённый и тут же наполненный, пока ускользнувший от Кости Андрей затевает снежную баталию, — а что ты мне говорил про шрам у отца на щеке? Там ведь нет ничего. Игорь оборачивается назад, туда, где Костя со своим шрамом-молнией на щеке прижимает к себе Риту спиной, оставаясь в стороне от затеваний младшего сына. — Ну вон же, на левой щеке, под глазом, — уточняет Игорь. — Там ничего нет, — стоит на своём Юля, видя на щеке только кожу и больше ничего. — Говорю же, — растягивается в улыбке Игорь под куполом небесного цирка, — мама у нас фея. Главная по фокусам. — Слушай, Рит, — гудит Костя Рите на спрятанное под платком ухо, — а всё-таки, почему зайцы с Луны? — Ну откуда же им ещё быть, Костя Гром? — выворачивает голову Рита и глаза на Костю поднимает. — Они вот в этих кратерах-норах и прячутся, и даже цвет меняют из серого в белый, как Луна. — А куда из кратеров делся Риккуай? — Костя изобличающе гнёт бровь. — Риккуай живёт на этой стороне Луны, — юлит Рита, — а зайцы на той, тёмной. Им же всё-таки полагается темнота в норе. — Но на южном-то полушарии всё наоборот, — настаивает Костя. — Они видят Риккуая и не видят заячьих нор, — утвердительно кивает Рита. — Не сходится, — качает головой Костя. — Это у тебя не сходится, Костя Гром, — возражает Рита, — а у жизни всё очень даже сходится. И чёрное в белом, и одно на другом, и всё из ничего. Мог бы уже всё-таки к такому привыкнуть. — Не хочу я к такому привыкать, — отрицает Костя, потому что тогда вся эта магия исчезнет с громким хлопком, не оставив после себя даже дымного облака. — Ты ведь понимаешь, что если вдруг меня всё-таки поймаешь, то мы сразу сделаемся обречёнными? — щурится Рита, руки свои держа на Костиных ладонях сверху. — Потому и не лютую, — отзывается Костя, защищая свои мыслительные способности, и улыбается, широко и открыто, улыбается всем сердцем, — Маргарита Гром.