Странные танцы

— А мама чем занимается? — шёпотом спрашивает Юля, пока они с Игорем медленно продвигаются в гостиную, где все их уж давно и с явным нетерпением ждут. — Мама главврач, — говорит Игорь с затаённой детской гордостью, с какой в детсаду врал всем, что Рита приходится ему родной матерью. Теперь по прошествии лет выясняется, что и не врал вовсе. — Серьёзно? — удивляется Юля, поднимая брови. — А ты не удивляйся, — не разрешает Игорь, вставая за Риту горой, хоть Юля и обижать-то её не собиралась, — это только кажется, что она вся такая, — Игорь неопределённо взбивает руками воздух, не находя для описания слов, как и всегда, — а на деле. Видела её руки? — Руки как руки, — кивает Юля, представляя Ритины ладони с красными ногтями и красивым кольцом с овальным камнем на правом безымянном. — Она их всё время называла старушечьими, — рассказывает Игорь, — даже когда я ребёнком был. Говорила, что они всё отовсюду крадут, поэтому такие старые. Вот она ими, наверное, украла у папы его воинственность. Отщипнула — мама бы назвала это так. Она так свою больницу всегда отстаивает, и врачей, и медсестёр, и санитаров — в общем, всех. Так что, они с дядь Федей большие начальники. — А отец твой почему не такой большой начальник? — спрашивает Юля. — Вроде бы, всё при нём. — Вроде бы, — хмыкает Игорь, работающий непосредственно под руководством этого не-такого-большого-начальника. — Отец для таких должностей неудобный. — А дядь Федя удобный, выходит? — догадывается Юля. — И дядь Федя неудобный, — отвергает догадку Игорь, — но он не такой неудобный, как папа. Да и надо же кому-то папины выходки прикрывать — он до сих пор может такое выкинуть, только держись. А тут ещё с прессой теперь надо общаться. Отец прессе этой быстро скажет, куда идти, и дорога у них будет короткой. Юля, как представитель этой прессы, пусть и неявный, такого, конечно, не одобряет. Юля, как будущая Костина невестка, конечно, прекрасно его понимает. В гостиной, золотой, серебряной, зелёной и красной, сверкающей и от ароматов пухнущей, звенящей от праздника и лёгких бесед товарищ Огурцов ответственно заявляет, что сам он шутить не любит и людям шутить не даст. Игорь вводит Юлю внутрь, и Лев с Федей тут же с мест своих поднимаются. Юле приятно видеть, как их с Игорем ждут, притом совсем искренне, без тени всякого обязательства, пренебрежения и заскорузлого, монотонного «новый-год-это-семейный-праздник», а потому чужой себя совсем не ощущает, хотя такое бывало часто. — Ну, давай по порядку, — Игорь набирает побольше воздуха в лёгкие, так, чтобы хватило, — Юль, это тёть Лена, Елена Пална, дядь Федина жена, она меня кормила-поила-растила, пока не появилась мама, и потом тоже. Тёть Лен, это Юля. — Здравствуйте, Юля, — Лена Юле улыбается, так тепло и приветливо, как всамделишная вторая Игорева мать. — Это дядь Федя, папин лучший друг, который тоже меня кормил-поил-воспитывал, пока папа ловил преступников, — продолжает Игорь. — Так мы же уже знакомы, — напоминает Юля, — только почему мы тогда в тех же обстоятельствах с твоим отцом не познакомились? — А я его в Москву сослал, — говорит Федя, — от греха подальше, там у них такой разгул преступности начался. Игорька вот тоже надо было, а оно видите, как сложилось. — Ты знакома с Фёдором Иванычем, — уточняет Игорь, — а с дядь Федей нет. Так что давай. — Ну, тогда здравствуйте, дядь Федя, — подчиняется Юля, потому что ей не жалко. — Здравствуйте, Юля, — у дядь Феди озорно и лукаво блестят глаза, когда как у Фёдора Ивановича глаза всегда матовые и непроницаемые. — Мне прямо так к вам и обращаться? — спрашивает Юля. — А почему нет? — жмёт плечами Федя. — Мы тут все свои, так что, стесняться не обязательно. Да, Лен? — Правда, Юля, — подтверждает Лена, — не стесняйтесь. — Я такого с детства не умела, — заверяет их Юля, а Игорь тем временем двигается дальше. — Это Лев, мамин младший брат, — Лев, высокий, широкоплечий, ужасно статный, но тонковатый лицом в сестру, учтиво, как в стародавние и дворянские времена, склоняет пшеничную голову в знак приветствия и почтения, — бывший хоккеист, а теперь режиссёр. Ну, я тебе говорил. Мой первый друг, кстати. — Здравствуйте, Лев, — Юля кивает Льву в ответ, — вас тоже можно без отчества? — Меня нужно без отчества, — добродушно разрешает Лев, тряхнув своей гривой, — я до почтительных седин ещё не дожил, а с Игорем у нас разница всего-то в три года. Поэтому, добро пожаловать. — А это тёть Жанна, — Игорь взмахивает рукой в сторону Жанны напротив Лены, в красивом, приглушённо-жёлтом платье, совсем-совсем не разлучном, — Жанна Николавна, мамина сокурсница, соратница, товарищ, в конце концов. Андрейка был у неё первым младенцем после переквалификации. Она теперь акушерка, первая конкурентка Золотарёву с его золотыми руками. — Можете просто звать меня Жанной, — просит Жанна, и тоже улыбается, вместе со всеми, тётей быть совсем не противясь. Матерью ей уже никогда не стать — так уж сама Жанна решила, обозначила себе миссией проводить в этот мир детей чужих, а Рита думала, что она себя просто-напросто на чужих детей растратила, потому своих провести уже не сможет. — Приятно познакомиться, Жанна, — улыбается Юля, а потом поворачивается к Игорю, — а Золотарёв — это кто? — шёпотом спрашивает она, а востроухий Федя хмыкает. — Да так, — отмахивается Игорь, — мамин завхирургией и папин почти-заклятый-враг. — Потому что мамин? — догадывается Юля, на этот раз в самую точку. — И потому что Константин, — кивает Игорь. — А это Игнат, но про него ты уже всё знаешь. — Всё да не всё, — не соглашается Игнат с хитрыми растянутыми губами. — А ты бы не кичился, — говорит Игорь, — а то возьмёт и узнает. Журналистка, — заканчивает весомо, с такой же гордостью, с какой говорит о родителях. — Привет, Игнат, — смеётся Юля, узнавать про него больше известного пока не собираясь, и в смехе прячет облегчённый выдох. Первая часть Марлезонского балета закончилась, на очереди теперь была вторая, и Юля тихо, про себя молилась, хотя особо никогда и не верила, чтобы всего частей было не шестнадцать, иначе не праздник выйдет, а путешествие к центру Земли. — Пошли вон, к ёлке, — подталкивает Юлю Игорь к ели-царевне, неизменному атрибуту квартиры Добровольских каждую зиму. Её, как и все прежние зимы, неизменно наряжали Рита со Львом, даже в их почтительном и не очень возрасте не желавшие традицию эту предавать-нарушать. — Значит, вы, Юля, занимаетесь журналистикой, — затягивает Федя, облокачиваясь на стол и подаваясь вперёд. — Ой, боже, — тихо выдыхает Игорь и ободряюще сжимает Юле плечо. — Занимаюсь, — кивает Юля, и начинается допрос-невинный-разговор, в котором ведёт то дядь Федя, то Фёдор Иванович, а потом Фёдор Иванович, оставив львиную долю вопросов своему товарищу, уходит, оставляя только дядь Федю и только простой, невинный разговор. Не любящий шутить товарищ Огурцов отходит на второй план, потому как беседа за столом становится живее прежнего, вот прямо как у бедного Огурцова в его Доме культуры. Игорь с радостью обнаруживает, что волнение уходит совсем и возвращаться не собирается, а потому откидывается на спинку стула и расслабляется окончательно. — А хотите посмотреть компрометирующие Игоря фотографии? — Андрей на пороге появляется неожиданно, как настоящий прес-ти-ди-жи-та-тор. — Вы же, всё-таки, журналистка, Юлия Викторовна, вам ведь не чужда жажда эксклюзива. Юля с обезоруживающей хитрецой смотрит на Игоря и ему ободряюще подмигивают. — А хочу, Андрей Константинович, — соглашается Юля, потирая руки. — Уши надеру, — обещает Игорь брату, судорожно соображая, что такого компрометирующего может оказаться в альбомах у дед Славы. — Это обязательно, — соглашается Андрей, отставляя тарелку с недогрызенными огурцами, — только давай после экзаменов, в феврале. А то стоять перед профессорами с пунцовыми ушами неуважительно, дедова репутация пострадает, всё-таки. — Папа не зря говорит, что ты ушлый, — относится Игорь. — Это он так про тебя говорит, — Андрей профессионально переводит на брата стрелки, доставая всё-таки альбом с антресоли. — Тебя ещё не было, когда он так говорил, — упрямится Игорь, потому что такова его братская доля, он теперь за свои желания Луне расплачивается. — Было-было, — Андрей тоже упрямится, потому что пример всегда брал со старшего брата, — ну, готов краснеть? Юля отодвигает уже расставленные тарелки, и Андрей опускает перед ними с Игорем разбухший до безобразия альбом, купленный дедом Славой ещё в прошлом веке на какой-то барахолке. — Хочешь, я пообещаю тебе не очень-то бурно реагировать? — предлагает Юля, к Игорю щекой прижимаясь. — Могу даже глаза закрыть на какие-то вещи, хочешь? Такого я ещё никому не предлагала. Андрей, стоя у них за спинами, выразительно глядит на Лену, поигрывая бровями. Лена не сдерживает смешка от его гримас, но понятливо, серьёзно кивает, навострив все свои глаза и уши. Андрей, удовлетворившись, влезает между Юлей и Игнатом, на криво повёрнутом стуле устраиваясь одними коленями. — Да смотри уже, — сдаётся Игорь, альбом раскрывая, — а ты уши готовь, — он наклоняется, наставляя на брата карающий, указующий перст. — Ну что ты, как я не знаю, — Андрей жмёт плечами, — я же, например, не рассказываю Юлии Викторовне ту самую историю, о которой ты просил меня никому не говорить. Или вот, про то, как ты в семнадцать… — Тебе тогда было пять, что ты там помнишь! — защищается Игорь. — А мне было семнадцать, — встревает Игнат, к столу пригибаясь, — я-таки помню всё. — Борщишь? — щурится Игорь, добивая Игната его же оружием. — Ля ты какой, — щурится Игнат в ответ, — ушлый. Юля изо всех сил держится, лишь бы не спросить про ту самую историю и про Игоревы семнадцать, а потому основательно всматривается в фотографии на первой странице. — Ну что вы заладили, — говорит Федя, — не дети ведь уже давно. Ты, Андрюша, давай, брата перед девушкой-то не подставляй. — Дядь Федь, — Андрей весь выпрямляется, — я же его как раз и не подставляю! — А ты, Игорёк, сильно-то на брата не ополчайся, — продолжает Федя, — ему, может, перед Юлей твоей тоже хочется покрасоваться. — Ещё чего, — бурчит Игорь, хотя и правда давно уже не ребёнок. — А ты, Игнат, скажи мне вот, что, — и Игнат начинает, холодея, тонуть. — Игорь, — зовёт Юля, — это ты? — Я, — кивает Игорь, глядя на старую фотографию, на которой у него первый кризис и первый Новый год у Риты. — Какой же ты был, — улыбается Юля, разглядывая совершенно округлого Игоря на отцовской шее, — и родители такие счастливые. — Тут они ещё не совсем родители, — поправляет Игорь и принимается листать альбом, — а вот здесь уже точно, — он раскрывает альбом на страницах, где приютились свадебные фотографии с того самого дня, когда Рита всё-таки окончательно и бесповоротно, по внезапному пророчеству Игната, стала матушкой Гром. — Ну подожди, — Юля не хочет торопиться, — можно я её сфотографирую? Такие здесь все молодые и счастливые. — Можно, — разрешает Игорь, не сводя со светящейся Юли глаз. Юля неторопливо ходит по вехам Игоревой жизни, с интересом разглядывая то маленького его, то Льва с Ритой, то Ярослава Михайловича, спрашивая Игоря об историях за этими фотографиями, потому как истории всегда были частью неё. Она знает, что в тайнике у Игоря в квартире тоже прячутся фотографии: танцующий отец, а потом и целиком танцующие родители, следом — снимок УЗИ, в котором невозможно различить ровным счётом ничего, беременная Рита, потом и сам он с младенцем Андреем на руках. Игорь хорошо помнит, как жизнь его разделилась на неравное «без брата» и «с братом». Всё тогда поменялось тем маем, поменялось совсем, как Игорь никогда не загадывал. Первым делом сменился дом, вторым — широта и полнота семьи. Игорь поначалу всё-таки боялся, что Андрей заберёт на себя львиную долю родительского внимания, но Костя с Ритой так удивительно балансировали, будто всю жизнь провели под куполом цирка на тонкой натянутой в воздухе леске. Иногда, конечно, случались падения и провалы, но происходило это по очереди, так что один всегда вытягивал другого. Игорю с Андреем возиться всегда нравилось, и он был родителям благодарен, что брата ему не навязывали, когда он начал стремительно взрослеть, бунтовать и пытаться отделиться основательнее. Первое время, когда Рита сильно уставала, Игорь пытался Андрею читать её сказки-рассказы, но они все в его рту увядали. Тогда он звонил Льву, и Лев по телефону рассказывал племяннику всё, что впитал от Риты в детстве. Потом Лев предложил Игорю все Ритины сказки зарисовать. Игорь извёл не один альбом, прежде чем всё Ритой рассказанное оказалось на бумаге. Андрей, как только научился сидеть, всегда долго и внимательно братнины рисунки рассматривал, поглаживая их пухловатыми пальцами и никогда на них не покушаясь, и так всегда смешно хмурился, что Игорю казалось, брат и в самом деле всё понимает уже сейчас. Андрей все Игоревы альбомы хранит до сих пор, как водится — тоже в тайнике. — А это где? — Юля смотрит на перемазанных чем-то красным и явно грязью Игоря с Андреем, таких разновеликих, но таких одинаковых, как матрёшек. — У дядь Феди с тёть Леной на даче, — вспоминает Игорь, — он в малину полез, а там всегда крапива. Потому и кислый такой, смотри, — у Андрея на фотографии вместо лица мятый и скомканный лист, — я его успел за шорты утянуть, ну мы и шлёпнулись рядом с грядкой — дождь тогда всю ночь лил. Ему тут как раз пять. Ты помнишь? — Игорь с наклоном головы смотрит на брата. — Не-а, — качает головой Андрей, — помню, как в речку упал, когда вы с папой на рыбалке были. — Увидел там кого-то в воде, — смеётся Игорь, — и решил руками поймать. Ладно там мелко было, только тины наелся. Мама переживала, лишь бы не отравился, а он ничего, как с гуся вода. — Не кого-то, а русалку, — возражает Андрей. — У настоящих русалок хвостов нет, — замечает Юля между делом, — это обычные утопленницы с ногами. Андрей с Игорем сообща на Юлю пристально смотрят, и Юля осекается. — У нас в семье такое не приветствуется, — серьёзно замечает Андрей. — Ладно тебе, — успокаивает его Игорь, — нам мама и не такое рассказывала. — Это ты про Бабу Ягу, которая костяной ногой стоит в царстве мёртвых? — вспоминает Андрей. — А богатырей кормит и моет, повторяя похоронный обряд? — Серьёзно? — Юля вскидывает брови, на братьев глядя по очереди. — Ага, — кивает Игорь, — но это когда мы уже подросли. В детстве она нас щадила. — А это где? — продолжает допрос Юля, пальцем прижимая Игоря с Костей на фоне раскидистого розового замка. — Диснейленд, что ли? — Диснейленд, — расплывается довольный Игорь, — я туда билеты на олимпиаде выиграл, а с перелётом мамина мама помогла, она как раз в Париже живёт. Мы с папой в парк, а она к своей маме, с Андрейкой её знакомить. Он тогда ещё комком был. — А по-французски говоришь? — щурится Юля. — Жо ма пель Игорь, — хвастается Игорь глубиной познания. — И всё? Игорь вдыхает и начинает вдохновенно говорить на французском, не забывая при том сделать вдумчивое лицо и обязательно почаще вставлять эту несчастную картавую эр, и конечно же немного жужжать. Игнат рассказ его сопровождает смешком «во заливает», и Андрей щиплет его за мягкий бок, чтоб всю легенду он им с Игорем не попортил. — И что это значит? — не понимает Юля. — Игорь говорит, что Париж, конечно, всем городам город, — переводит Андрей, — правда, улицы там узкие-узкие, они с папой еле протискивались. И мостов там, как у нас в Петербурге — тьма, ну а рек с каналами намного меньше. Зато уровень преступности там очень высокий. В общем, Игорь бы туда переезжать не стал. — Как интересно, — тянет Юля, а Игорь замечает в ней проблеском что-то неладное. — Слушай, Лен, — Федя к Лене заговорщицки наклоняется, — и вот всё-таки, кого бы ты украла: Игорька или Андрюшку? — Нам Рита запретила это ещё у самого роддома, — напоминает Лена. — А мы это опустим, — предлагает Федя, — кого вот? — Ну, — задумчиво тянет Лена, Громов-младших попеременно разглядывая, — Игоря мы знаем дольше, да и как-то много чего у нас с ним было. И кризисы почти все у него прошли. А Андрея, если и брать, то новорождённым, чтоб самим можно было воспитать. Только, Федя, не вышло бы так. Ты и сам видишь — они с Игорем неразлучники. Пришлось бы красть обоих, а такого Костя бы нам точно не простил. — М-да, — относится Федя с досадой, — как думаешь, дотерпим до их детей? Лена заливисто смеётся, чистой девчонкой, напившейся солнца в первый летний день, и целует в Федю в размягчившуюся от времени щёку. — Все обязательно должны придумать себе желание, — заявляет Рита, сама в гостиной заявляясь. Она прижимает к груди своими уже почти законно старушечьими руками кипу маленьких тонких листов, в пальцах держа букет из ручек. — Сейчас мама будет рассказывать про чудеса, — предвосхищает Андрей шёпотом Юле на ухо, а сам восхищается — столько матери их было лет, а она до сих пор во всё это верила и сама подобное творила, хоть в жизни её много чего было от обратного. — Это наша такая бессмертная традиция, — неустанно рассказывает Рита про чудеса, раскладывая рядом с каждой тарелкой инструменты для колдовства, — даже если вы, Юля, совсем в волшебство не верите, загадывать обязательно нужно, потому что в вас волшебство всё-таки верит. Когда начнут бить куранты, нужно будет быстро-быстро желание своё записать, зажечь его — мы для этого поставили свечи, чтобы времени драгоценного не терять, потом бросить листок в шампанское и допить до последнего удара. И тогда всё обязательно сбудется, это я вам точно говорю. Игнат, ты тоже загадай, только что-то от сердца, не от ума. И для себя, строго для себя — за других, всё-таки, решать не нужно. — Когда куранты бить начнут, ты быстрее пиши, — шепчет Юле Игорь на ухо, — нам ещё надо будет успеть на Луну желание загадать. — Ты серьёзно? — Юля вытягивает бровь, как и положено независимой журналистке. — Я что, похож на несерьёзного человека? — возмущается Игорь, как и положено сотруднику внутренних органов. Он вдруг вспоминает, как Андрей приставал к отцу с вопросами: а почему, всё-таки, органы? И почему обязательно внутренние? Костя тогда только взвыл и велел Рите спрятать книгу по анатомии, пока младший сын не достигнет сознательного возраста, в котором специфика вопросов о внутренних органах кардинально меняется. Юля со смешком целует Игоря в уже щетинистую щёку — а брился ещё сегодня утром. — Обижаете, маманя Гром, — Игнат принимает из Ритиных рук листок с ручкой, серьёзно ко всему такому давно не относясь. — Прелесть, — а Рита, всё-таки, относится. — А сейчас мама скажет, что ей нужно помочь на кухне с нарезками, поэтому папу с дед Славой она отправит сюда, а вас с тёть Леной и тёть Жанной заберёт с собой, — Игорь портит Юле все ожидания, — и заставит пить шампанское. — Прямо заставит? — если в чудеса Юля с натяжкой соглашается поверить, то в такой нонсенс верить отказывается. Рита производила на неё странное воздушно-облачное впечатление, какое-то абсолютно не здешнее, то ли авангард, то ли футуризм — с ходу и не разобраться. — Они с отцом уже больше тридцати лет бок о бок, — со знанием дела говорит Игорь, видавший все — или почти все — материнские грани, — мама у него всякого набралась. Как и он у неё. Рита уже открывает рот, чтобы созвать на кухню их разросшийся женский клан, но в прихожей начинает звенеть и сразу жужжать, но гостей они больше не ждут. — Телефон, Рита, — догадывается Жанна. Рита, прижав руки к груди, пробирается в прихожую через Федю с Леной, спотыкается о взбугрившийся из-за стола ковёр и едва не летит носом вперёд, но Лена вовремя успевает сцапать её за руку. — Собака, — шипит Рита — само собой не на Лену, и идёт копаться в своей сумке. Она долго вглядывается в найденный гаджет, плоский, как плитка шоколада, щурится, близко придвинув экран к слабеющим с годами глазам, и забавно держит его двумя руками. Игорь с Андреем за это вечно над ней подтрунивают. — Лев, мама! — зовёт Рита, наконец с технологиями разобравшись. Лев извиняется, и вместе с Ритой они уходят в его бывшую комнату, что по сути своей так и сохранила это притяжательное. — А вы с бабушкой говорить не пойдёте? — спрашивает Юля, — праздник всё-таки семейный. — Там всё сложно, — хмуро отзывается Игорь, махнув рукой. — Сложно с тобой или сложно вообще? — уточняет Юля. — Вообще, — отвечает Игорь. — Понимаете, Юлия Викторовна, — говорит Андрей и садится на стул по-человечески, подобающе, потому как говорить собирается о вещах серьёзных, — мы с Игорем в бабушку, как бы сказать, не вмещаемся. Звучит, я понимаю, странно, но это так. — Что значит «не вмещаетесь?» — недоумевает Юля, не понимая, как вообще можно в бабушку и не вмещаться. Бабушки они на то и бабушки, чтоб всех звать внуками-внучками и в любовь заворачивать, как в пуховое одеяло. У неё таких было аж две. — Мама говорит, у бабушки вот такое ограниченное сердце, — объясняет Андрей, — она им может любить только определённое количество людей. Она Льва-то впускать к себе начала только в его четырнадцать, представляете? С тех пор всё, больше никого. Ни Игорь туда не входит, ни я. Про папу и говорить нечего — он у нас бестёщным получился. — Не понимаю, — Юля мотает головой, — но с Диснейлендом ведь она тебе помогла, Игорь. — Не мне, а маме, — поправляет Игорь, потому как разница между ними и правда была колоссальной, ведь не все чужие могут стать своими. Не все и не для всех. — И как вы это переносите? — беспокоится Юля об их сердцах, хотя её таким, конечно, на заре веков не уполномочили. — Нормально, — Игорь жмёт плечами, действительно особенно не расстраиваясь — в его-то сердце тоже был не всяк входящим, — я её видел от силы пару раз — на родительской свадьбе и тогда в Париже. Андрейке, конечно, тяжелее. — Но не так, чтобы очень, — отказывается от тяжести Андрей, выбирая вполне себе выносимую лёгкость бытия, — что ж тут поделаешь, если мы с Игорем так много места занимаем. Это у нас наследственное. Рита возвращается в гостиную без телефона, без лица и без былого праздничного настроения, будто коварный Огурцов угрозу свою всё-таки исполнил. — Ну вот, — замечает Игорь, — опять расстроилась. Ма, — зовёт он, и Рита, будто очнувшись, взбивает белёные кудри рукой и направляется к ним. Лев возвращается не таким уж мрачным, но всё-таки озадаченным. — Ну чего ты? — спрашивает Игорь, разминая Рите пальцы. — Такая она, конечно, у нас со Львом упрямая, — отзывается Рита, опуская вторую свободную ладонь Андрею на грудь, к себе его ближе прижимая, — даже щёлочки оставить не хочет. — Может, просто не может, мам? — предлагает Андрей, голову буйную вскидывая, за невидимую не-бабушку заступаясь. — Ты же сама нас учишь такие вещи принимать. Столько лет прошло, мы с Игорем вон и то не расстраиваемся. — Вы просто её не знаете, — Рита тоже заступается, но уже за мать, — я росла абсолютно счастливым ребёнком, когда у меня была мама. Мне бы, всё-таки, хотелось, чтобы у вас она тоже была, только, это самое, бабушкой. — У нас Прасковья Ильинична была, — успокаивает её Игорь, особенно с ней подобного желания не разделяя — ему в том Париже было как-то холодновато, а стоял густой как варево август. То ли дело здесь, у дед Славы, или у уже бессмертной Прасковьи Ильиничны, которая играла с ним в шашки вместо шахмат, каждый раз умело выводя как минимум две дамки. — Папина соседка из квартиры напротив, — поясняет Рита несведущей Юле, отчаянно скучая по ней уже больше десятка лет, — такая женщина, конечно. Своих детей вырастила, нас со Львом немного подрастила, и даже вон, до Андрюшиных десяти дожила. — Жалко, конечно, что я её так мало знал, — сокрушается Андрей, потому что с ней он где только не побывал, путешествуя по мелованным страницам атласов и путеводителей, собирая марки с каждого уголка света и учась здороваться, прощаться, благодарить, просить прощения и признаваться в любви на разных языках, потому как фразы эти Прасковья Ильинична считала одними из самых важных в жизни каждого, — она мне столько всего ещё обещала рассказать, мне же всегда мало. А кулинарные книги её, вы помните? Она кормила меня по ним каждые выходные. И тебе кулебяка, и тебе азу, и рататуй там всякий. — А манником она вас угощала? — спрашивает Рита, вспоминая то единственное, что вообще могла переносить из манной крупы, и при том только из рук Прасковьи Ильиничны — папин манник Рита не признавала. Сыновья качают головой. — Значит, рецепт всё-таки потеряла. Всегда она так за него тряслась, господи. Вот и потеряла в назидание. Всё-таки, бояться нужно меньше, чтобы плохого самому себе не пророчить. — А надо было раньше приходить, — Игорь не упускает случая брата уколоть — за то единственное, за что его вообще можно было колоть, такого долгожданного. — Я пришёл, когда надо было прийти, — парирует Андрей, не укалываясь, — как раз тогда, когда тебе было надо. — Я тебя ждал лет с девяти, — упрямится Игорь, — на каждый Новый год звал, между прочим. И как ты вообще понял, что в двенадцать ты мне был нужнее, чем в девять? — А я не только тебе тогда был нужен, — объясняет Андрей, — и папе с мамой тоже. Так что, — и щёлкает языком, весь в мать, — ты со мной в любом случае живёшь больше, чем без меня. Грех жаловаться, Игорёк. Рита широко-широко, но как-то грустно улыбается. Всё-таки, собственную мать ей было жаль — не иметь в своём сердце двух таких внуков было тягчайшим преступлением против этого самого сердца. Такое смирение Рите до сих пор давалось тяжело, тяжесть эта была остаточной от тяжести за брошенного, так до конца в сердце не выпущенного Льва. Тогда в Париже ей самой было тепло-тепло, но холодно за Игоря, Андрея и даже Костю. С Андреем, мама, конечно помогала, но очень сухо, сдержанно, отстранённо, будто боялась, что он может проникнуть в её трещины, а она и не заметит. Но больше всего она боялась, конечно, расколоться на части от расширения. А потому была Рите в контексте Андрея всего лишь наставницей, только советовала-учила-показывала, и Рита училась довольствоваться и этим. Зато мамина женщина-режиссёр с зимним именем тоже по-прежнему жила в Париже, по-прежнему с ней работала, по-прежнему Риту помнила и с Андреем познакомиться не отказалась. Как и с Игорем, как и с Костей. А перед отлётом обязательно снабдила Риту ещё одной новой своей пластинкой с неизменным нотным станом на обложке и неуживчивыми нотами по жёрдочкам. — Всему своё время, — смиренно напоминает Рита, щекой прижимаясь к сыновней голове, с каждым годом фразу эту раскрывая с разных сторон. — Но для чего-то ведь время никогда не наступит, — возражает Юля, на Риту с интересом глядя, желая проверить: а правда ли фея? Правда ли фокусница? — Это, всё-таки, очень тонкие материи, — отзывается Рита, голову поднимая, — судьба и время. И так они тесно с собой сплетены, что разъединить нельзя даже разрезом. Некоторые мудрецы говорят, что времени не существует. То же самое говорят и о судьбе. Тут по всему выходит, что раз уж для чего-то времени не наступает, значит, — щёлкает языком в паузу, — не судьба. А если уж наступает, то, конечно, судьба. Получается, не могут они друг без друга, ни судьба, ни время, такие они выходят зависимыми друг от друга. Я, всё-таки, считаю, что не прийти время не может. Оно может не прийти ещё, но так, чтоб совсем не прийти — это что-то невозможное, потому что если умеет оно уходить, то и приходить должно. В таком вот мы мире живём, обязательно полярном. Если есть одно, значит и есть другое. И необязательно они по разным краям — иногда одно из другого, а иногда — одно в другом. Так что. Юля Риту с любопытством разглядывает, ожидая цветов из рукава, кролика из шляпы, яйца из-за своего уха или монетки на самый крайний случай. — Но в конце концов это всё просто игра слов, — заключает Юля, слово познававшая путём научным, — что бы я ни сказала, вы всё равно вывернетесь, Маргарита Ярославна, потому что слово само по себе игра. У Игоря захватывает дух, как у воздушного гимнаста. Рита Юле снисходительно улыбается. — Что ж вы с таким пренебрежением к слову, Юля, — журит Рита. — Нет-нет, Маргарита Ярославна, — Юля торопится пояснить, — игра не в контексте негатива. Это те же шахматы, тот же теннис. Я вам слово, а вы мне два. Я вам смысл, а вы мне подтекст. Это всё бесконечная игра: звуки, слова, интонация, пресловутая цель высказывания. — Осторожно, — предупреждает Рита с прищуром, — так ведь недолго и раскрыть суть мира. — Который весь театр? — Юля все предосторожности с готовностью отвергает. — Осталось только решить, кто в нём мы, — кивает Рита, — костюмеры, артисты, осветители, сценаристы или же режиссёры? А, может, только второй состав? — Вы никогда не пробовали издаваться, Маргарита Ярославна? — Юля находит вопрос, но не находит ответ. — Вас бы расхватали в первые дни. Или боитесь, что не поймут? — У кого есть талант понять, тот поймёт, — вставляет Игорь, отринув от матери подобный страх. Рита тепло сжимает Игорю пальцы и улыбается. — Мне совсем нечего отдавать в печать, — говорит Рита, — все мои слова уже передаёт Лев, правда, своими глазами. Но так даже интересней. — А как же ваши сказки? — не унимается Юля. — А сказки мои только для ограниченного круга лиц, — отвечает Рита, — для одного-единственного львёнка и двух одинаково разных зайчиков. Потом, конечно, этот круг расширится, но у тех, новых, обязательно будут львиные хвосты и заячьи уши. Как пропуск. Рита оборачивается к брату и Лев ей лучезарно улыбается, честно обещая когда-нибудь в зубах принести ещё львят. Андрей обеими ладонями накрывает материнскую руку на груди и склоняет голову, чтобы прижаться щекой. Игорь наклоняется, касаясь Ритиной ладони лбом, и лунный камень в её кольце холодит ему лоб. — И всё-таки, — Юля не привыкла сдаваться, — если вдруг захотите, скажете? Я могу помочь. — Обязательно, — соглашается Рита, — а пока не поможете мне на кухне? Игорь Юле победно улыбается. — Нет проблем, — соглашается Юля, но прежде, чем уйти, раскрывает альбом на страницах, где Игорю девять, а грудь его вся усыпана тяжёлыми гроздьями сирени, — я помню тебя, мальчик-с-лунным-кратером-на-щеке, — шепчет она ему на ухо, целует аккурат в лунку и упархивает следом за Ритой. Игорь только и может зачарованно смотреть Юле вслед, слабея уже навсегда. А Лена с Жанной, всё понимая без слов, уже за Ритой на кухню отправляются, и выходят они вчетвером какими-то амазонками, и на кухне так и появляются — целым кланом, но с мирными целями. — Пап, иди, готовь свой фотоаппарат, — велит Рита, к отцу прижимаясь, — ты ведь будешь нас сегодня всех снимать? Такое событие, всё-таки. — Обязательно, дочка, — убеждает её Ярослав Михайлович, с нагретого табурета поднимаясь, — пойдёмте, Костя. Тут сейчас женщины властвовать будут. — Знаю я этих женщин, — отзывается Костя, снимая с себя фартук, — а конкретно этих трёх знаю очень хорошо. Идём. Костя надевает на Риту фартук и заходит ей за спину, принимаясь за тесёмки. — Ты только, это самое, — наставляет Рита, — не перетяни меня. — Тебя как ни перетягивай, — отвечает Костя, завязывая узел, — ветчины не получится. — Костя, у нас же только нарезки, — говорит Жанна, — зачем ей фартук? — Знаю я ваши нарезки, — относится Костя, завязывая уже бант, — не туго? — Так ты с годами, конечно, приспособился, — поворачивается Рита, целуя его прямо в шрам. — А знаете, что в этом вашем деле самое главное? — с хитрым прищуром спрашивает Костя. Женщины синхронно принимаются растягивать оканья и взмахивать руками, Костю с его вопросами из кухни изгоняя. — Ой, Костя, — вздыхает Рита, — иди со своим милицейским юмором к Феде. — Чем мой милицейский юмор хуже твоего врачебного? — обижается Костя за их с Федей милицейский юмор, который по факту стал уже полицейским, но сути своей, конечно, не изменил. — Анекдот про патологоанатома и гречку рассказать? — щедро предлагает Рита. — А тебе его Золотарёв рассказал? — Костя сводит брови, хотя делить им с Золотарёвым давным-давно нечего. — Жанна, — совершенно честно отвечает Рита. — Ну-ну, — недоверчиво замечает Костя. — Сидят в морге три патологоанатома над трупом, — вдохновенно зачинает Жанна, знающая далеко не один подобный анекдот. — Так, Ярослав Михайлович, пойдёмте, — сдаётся Костя, тестя с собой уводя, — ну их с их нарезками и с патологоанатомами. У вас тоже небось есть какие-нибудь анекдоты про геологов? — А как же иначе, Костя? — искренне удивляется Ярослав Михайлович. — Только они все, конечно, не партийные. Но я вам могу рассказать парочку, если хотите. Рита со смешком закрывает дверь, в отцовской кухне ненадолго устанавливая матриархат. — А всё-таки, — подаёт голос Юля, — что в этом нашем деле самое главное? — Не нарезаться, — хором отзываются женщины, а потом всё так же хором смеются. Юля к этому единогласному хохоту присоединяется, в клан и в семью вливаясь постепенно, тонкой струйкой, напора притом не сбавляя. — Девочки, — командует, как предводительница Рита и достаёт из верхнего шкафа, что навис над скопищем тортов, звенящие хрусталём бокалы, — давайте скорее пить шампанское. Без него, это самое, нарезки всегда какие-то, — и щёлкает языком для убедительности, — не те.