тем, кто помнит

Тринадцать ступенек вниз и ещё шаг через порог. Я знаю зачем пришёл. Мне не нужна смелость, которую освобождает алкоголь, и не интересен секс с незнакомыми людьми. Со знакомыми тоже, если они поделились на парочки ещё на первом курсе, а к последнему успели поменяться партнёрами. Не все, конечно. Юми, например, ни с кем не встречается, не в силах выбрать кого-то одного, не полиаморна, но и не моногамна. Здесь и сейчас начинаются и заканчиваются все её отношения. Я не осуждаю. Иногда даже завидую. Если не ей, то Хосоку, который умеет любить платонически и вокруг которого всегда люди. У меня так не бывает. Я спускаюсь в подвал, чтобы быть под. Чтобы опуститься на продавленный угол дивана и закинуть голову на спинку. Так я чувствую безопасность. Кто до меня доберётся, если надо мной тонны металла и кирпича? Одному не побыть. Юми даёт мне десять минут, а потом приземляется рядом и жмётся к боку. Взял бы под крыло, ей-богу. Но я не из птичьих, и полёт не привлекает меня. Мой патронус — олень. Если что-то цепляет меня, то намертво. Я всегда осторожен. Кроме тех случаев, когда выхожу на лёд. На льду я нападающий и защитник. Мне не нужны усилия, чтобы играть в хоккей. Я умею чувствовать игру, подчиняться её прихотям и пользоваться предоставленным шансом. Кто бы его ни предоставлял. Всего однажды я разуверился в этом. Я был в одиночестве на льду и не ждал, что кто-то кроме меня додумается прийти на тренировку на час раньше. Я следил за ним краем глаза практически без всякого интереса. Оно мне и не надо было, к тому времени я уже знал что хорош и что мой успех – вопрос времени. Парень зажал клюшку подмышкой, пока застёгивал шлем, типичная ошибка новичка и дилетанта. Когда он упал, клюшка отлетела далеко в сторону. У него ни единого шанса, — подумал я тогда, наблюдая как парень неуклюже поднимается и трёт ушибленное место. Даже не сгруппировался при падении. А уже к концу тренировки нас набирается целая команда. Я ни с кем не знакомлюсь первым, не из-за снобизма или смущения, я занят тем, что оцениваю чужие навыки. Мне было очень важно, чтобы парни в команде были не хуже меня, чтобы обладали хотя бы базовыми умениями. Ким Тэхён едва держался на коньках, и я уверен, что не только я к концу тренировки задался вопросом: «какого чёрта здесь делает этот парень?». Должен признаться, что не воспринимал всерьёз больше половины парней, пришедших тогда попробовать свои силы в хоккее. Если бы тренером был я, я бы отсеял их ещё на подходе. И крупно бы ошибся. Потому что Ким Тэхёну было не занимать упорства, Мин Юнги стал королём выносливости, а уж про Ким Намджуна и говорить нечего. Он живёт с клюшкой в одной руке и учебником в другой. Поэтому да, я ошибся. И смело в этом признаюсь. И раз уж я такой смелый, то признаюсь ещё кое в чём. Я был разочарован после первой тренировки. Мин Юнги пропускал девять шайб из десяти, Ким Намджун терял шайбу за шайбой, а Ким Тэхён вообще ничего не стоил. Я случайно сбил его с ног, не рассчитав сил при столкновении. Он поднялся, игнорируя мою протянутую руку. А при новой подаче снова упал. Я думал было его пожалеть, ну, не всем суждено играть, не твой путь, ищи где-нибудь ещё. А потом он попытался перехватить мою шайбу, и я снова сбил его с ног. Я отчётливо помню, как он поднимался, глядя на меня из-подо лба. Я тогда понял, что больше его не увижу. Он из другого тоннеля и ходить ему иными путями. И я снова ошибся. Ким Тэхёна я увидел на следующий же день. Он неуклюже ехал по краю поля. А я готов был поставить на то, что уж на следующую тренировку он точно не придёт. Не сунется. Не дурак ведь, способен осознать, что ему здесь не место. Я снова сбил его с ног. Для надёжности. Тем более для этого ничего делать не нужно было, ему не под силу даже сопротивление воздуха. Может быть, он что-то сотряс себе. Какой-то изначальный миропорядок, определяющий откуда он и куда ему. Не знаю даже, знаю только, что ни одной тренировки за четыре года он так и не пропустил. Вернее пропустил несколько, но то не его вина. Я морщусь, когда об этом вспоминаю, и обычно произношу что-нибудь вслух, чтобы заставить мысль течь в другом направлении. Работает ли это? Вот уж нет. Если бы мог, я бы зубами перегрызал киноплёнку, которой забита моя черепная коробка, и склеивал бы по-новому. Предупредите меня, когда начнут раздавать по суперспособностям и я встану в очередь за возможностью не вспоминать то, от чего больно. В возможность не причинять боли я не верю. Пока ещё. И это подтверждает насколько я адекватный. Не наебёшь меня, — как говорится. Первую игру мы проиграли. Вторую игру мы проиграли. Третью игру мы проиграли. Четвёртую… Пятую… Шестую. Я перестал считать, когда впервые допустил мысль о том, что успеха мне не светит. Прошу не судить за эгоцентризм, а также за наивность, с которой я тогда подходил к делу. Я ведь считал соперниками всех, кто выходил на поле в одно время со мной. Сейчас смешно, но я считал, что если шайбу забью не я, то и победа не считается. Также я верил в то, что никому кроме меня не загнать её в ворота и что остальные члены команды для этого и нужны. Пусть расчистят мне путь, а уж я сделаю самое главное. Наверно, поэтому я так сорвался, когда мы в очередной раз проиграли. Намджуну не хватало ловкости, Юнги — быстроты реакции, Тэхёну — силы, ну а мне… Мне не хватало скорости. Стыд пронизывал от макушки до пят, и я старался его игнорировать, нападая на остальных. В раздевалке стоял ор, и я был его эпицентром. Я называл их слабыми и трусливыми, обесценивал всё то, чего мы достигли как команда, и набрасывался на каждого, кто пытался обвинить в проигрыше и меня тоже. Я был недоволен абсолютно всем, начиная от состава команды и заканчивая цветом нашей формы. Фиолетовый — последний цвет радуги, а мы последние в турнирной таблице. Совпадение ли? Не думаю. До сих пор не знаю, почему он тогда полез, ведь на тренировках я его не щадил. Если нас ставили в одну команду, я игнорировал его существование, всецело отдаваясь игре. А если мы были противниками, то я сбивал его с ног, совершенно не считая за преграду на пути к цели. Он никогда не давал сдачи, а я слишком поздно понял, что Тэхён не может ударить в ответ. Зато бить словами у него получалось отлично. Я решил ему не отвечать. Сначала из принципа не опускаться до его уровня, а потом такая потребность и вовсе пропала. Разве не очевидно, кому больнее? Тем более когда ты стоишь на льду, а Тэхён лежит. Он сказал мне тогда, что думает быстрее, чем я и двигается быстрее, чем я. И что всё, чего ему не хватает, это грубой силы, которой у меня в избытке. Так почему бы не объединиться? Так и спросил. Прямо при всех, глядя на меня спокойными, умными глазами. Я даже не сразу их узнал без поволоки боли. Не знаю, чего он ждал от меня, но я лишь усмехнулся и громко хлопнул дверью. Слабак ведь, а полез тягаться с сильными. Со мной. Мы не разговаривали неделю. Он даже обзываться прекратил и молча поднимался со льда. Бесило ли меня это? Неимоверно. Я даже стал подозревать, что Ким Тэхён послан в этот мир, чтобы меня раздражать, и больше ни за чем. Эту мысль укреплял ещё и тот факт, что Чимин (мой лучший друг, на минуточку) стал здороваться с Тэхёном в коридорах университета. Я не забил тревоги только потому, что валился с ног от усталости и едва ли выдерживал темп своей жизни. И с другой стороны, единственной константой в жизни Чимина был я, беспокоиться как будто не о чем. Вот я и не беспокоился. С весеннего чемпионата мы не вылетели сразу же только потому, что сыграли первую игру в ничью. До сих пор помню те эмоции, когда впервые поверил, что шанс всё-таки есть. У меня не получалось забить. Я истратил уже четыре попытки к моменту, когда понял, что соперники элементарно быстрее меня. Я был сильнее, я был умнее, но это не имело смысла, если я не мог. Не знаю, как так получилось, но тогда мы впервые разыграли комбинацию, в которой я защищаю Тэхёна, который на всех порах мчится к воротам и забивает шайбу. Наверное, я сделал это от отчаяния. Наверное, это был шанс, которым я позволил воспользоваться кому-то другому. Я не знаю. Знаю только, что этим поступком я запустил серию событий, что камнями нанизывались на нить моей жизни. Я тогда ещё не боялся, что она обернётся вокруг моей шеи и потянет на дно. Но ничего не менялось. Тренировки всё ещё были выматывающими, но не результативными. Слаженности не хватало или навыков или осмысленности всех действий, совершаемых каждым игроком в составе команды. Не знаю, задумывались ли об этом другие, но у меня голова болела от размышлений, которыми не с кем было поделиться. Каждый был занят своими неудачами, а Чимин скорее согласился бы пересматривать «Наруто» в обратном порядке, чем говорить о хоккее. Из его моральных принципов вырастал некий интеллектуальный аргумент о том, что спорт есть сублимация подавленных желаний, а уж командный спорт — это вообще о жажде общности, принадлежность к которой даёт привилегии и объединяя разделяет на «наших» и «не наших», что только подогревает конфликт и увеличивает агрессию. Где он этого понабрался? Смело можете обвинять факультет психологии и семинары, от которых Чимин чуть ли не кайфовал. Он частенько мог начать диалог с фразы: «А вот Фрейд по этому поводу говорил…» и нагородить кучу сложноподчинённых предложений. Я ни черта не понимал. Пока однажды Чимин не вернулся со свидания, к которому тщательно и долго готовился, а я не задал обыкновенный, рутинный вопрос: «Ну и что по этому поводу думает Фрейд?». Не помню даже на что намекал, на раннее возвращение ли, удручённый ли вид. Вот только Чимин устало опустился на край моей кровати, наклонился ближе и чётко произнёс: — А Фрейд идёт нахуй. Хотелось бы мне тоже однажды так бескомпромиссно сказать о хоккее. Но я суеверен и даже мысленно не могу отступиться от бога хоккея и клюшек. А то ведь где он будет, когда я буду взывать о помощи? Даже представлять не хочу. Я создавал себе ритуалы на удачу. Не нарочно, скорее инстинктивно, стараясь запомнить, в какие дни везёт, а в какие совершенно ничего не выходит. За это, кстати, не стыдно, мозгу свойственно упорядочивать и запоминать. Условный рефлекс, чтоб его. Мне позарез необходимо выходить на лёд с левой ноги и проезжать первый круг, низко опустив голову, чтобы ничего не обнаружить под ногами. Там и правда ничего кроме льда, я это всегда знаю, но это меня не останавливает от предосторожностей на сей счёт. И я не самый нелепый в этом плане. Юнги вот целует рукоятку своей клюшки перед игрой. Намджун потирает шлем, как живот Будды, чтобы случилось что-нибудь хорошее. Пространное пожелание с годами скорректировалось до конкретного результата, который по окончанию матча ожидается. А то ведь богу хоккейного шлема всё равно кому причинять добро. Но хуже всех был Ким Тэхён. Он врывался в раздевалку одним из последних, раскидывал свои вещи по всему периметру, с ног до головы обливался дезодорантом, мигом одевался в форму и садился шнуровать коньки. Всё человечество вяжет узелки на память, а этот на удачу, на первый жребий, на лёгкую шайбу и бог ещё знает на что. Я редко на него смотрел. Но хорошо его слышал. Он оставался слаб, когда другие становились сильнее и увереннее, но при этом настойчиво лез под ноги, мешал течению игры и мне приходилось что-то с этим делать. Со мной он говорил сквозь зубы: — Бьёшь как девчонка, Чонгук! — Это всё на что ты способен? Я не впечатлён, а знаешь кто ещё не будет впечатлён? Наши соперники! — Сила есть ума не надо? Я не отвечал. Был нем как рыба, а в следующий момент сбивал его с ног. Между нами всегда оставалось пространство, коридор для меня и шайбы, если бы он не делал шаг вперёд, оставался бы на ногах. Но он всегда спешил перехватить. Каждый чёртов раз. В глубине души я даже восхищался, но больше всё же недоумевал, сколько боли может выдержать этот человек. А потом он прикрыл мне спину, и я забил. Списал на случайность, конечно. А в следующий раз Тэхён вышел на лёд в середине тайма и играл ровно одну минуту. И именно в неё я забил. Вторая случайность? Вполне возможно. Но потом это произошло в третий раз, и ещё раз, и снова. Мы всё ещё проигрывали соперникам, но уже превращались в единый, пускай и неуклюжий организм. Я очень хорошо помню первую победу. Соперники вели первый период, их одиннадцатый номер размазал Тэхёна по бортику. В третьем периоде его по бортику размазал я. Поддержал равновесие, так сказать, ничего личного. От эйфории кружилась голова. От усталости подкашивались ноги. Я выскочил из раздевалки, как только увидел сообщение от Чимина, ожидающего на выходе из спортивного комплекса. Нёсся со всех ног, но кое-кто оказался быстрее меня. Как обычно, блять. Только вот с ног его сбить нельзя. К тому же он повис на шее моего лучшего друга и смеётся, заглядывая ему в лицо. Приплыли. Не знаю что за коктейль из чувств я тогда почувствовал, но там точно была капля ревности. Теперь-то я об этом точно знаю и открыто говорю. О том, что они общаются, я тоже знал. Слышал от Чимина, что у них общие пары есть, да видел, как они в коридорах иногда здороваются. Но чтобы вот такие проявления чувств? Это уж слишком. При моём приближении они расцепились и замолчали. И эта маленькая пауза сказала мне больше, чем все последующие слова и предложения вместе добраться до общаги и сходить поесть. Я в общем-то уверен, что у меня на лбу было написано, как я не рад компании, но Чимин не считывал, упрямо притворяясь не зрячим. Ну а я такой способ успокоиться нашёл: «ну общается твой лучший друг с парнем, которого ты не уважаешь и даже слегка ненавидишь, ну и ничего страшного, спит-то он в одной комнате с тобой». Банальный, конечно, аргумент, но и я не претендую на великую гениальность. Я решил Чимину доверять, только как-то упомянул вскользь, что если узнаю, что ты с ним ведёшь разговоры про хоккей, ни за что не прощу. Сейчас моя легкомысленность меня пугает, а тогда я не заморачивался и вовсю шуточки шутил. Теперь так не умею. От сентиментальных мыслей отвлекают чужие губы на шее. Я не расслабляюсь, прикрываю глаза на секунду и просто жду, когда Юми закончит. Для неё это жест дружеской расположенности вроде похлопываний по плечу или рукопожатия. И опять же если бы я мог, я бы её пригрел и защитил, но я не могу. Но я тоже дружески расположен, а поэтому задаю вопрос: — Кто в этот раз? Жалуйся. Юми никого не любит. Но очень старается это сделать. Соревнуется с другими и расстраивается, когда у кого-то выходит то, чего она хочет. Такую страсть, что она вкладывает в эти старания, да во что-нибудь по-настоящему ценное. — Я не понимаю, что делаю не так, — самое честное признание, — Ведь план вроде бы простой: находишь человека, влюбляешься в него, живёшь долго и счастливо. Я справляюсь только с поисками, но даже так умудряюсь опоздать. Она делает грустное лицо и краем глаза следит за тем, подействует ли на меня. Как говорится: Наруто учил не сдаваться и ты не сдавайся. — Так может не в тебе проблема, а просто план хуёвый? — улыбка краешком губ. Она смеётся и становится очень красивой, на мгновение я ослеплён. И становится жаль, что до близости с ней никогда не доходило. У нас то слишком много алкоголя в крови, то слишком мало. — План пиздатый, — она шлёпает меня по бедру и из расстроенной превращается в дразнящую. — Сама виновата, что упустила такой лакомый кусочек. Хотя вообще-то ты тоже сыграл не последнюю роль, а теперь совсем без шансов. — Я? Вот это новость. Юми закатывает глаза, а я стараюсь изобразить нетерпение, давая ей высказаться. — Странно, что я рассказываю тебе об этом, а не ты мне, — ещё одна попытка развести меня, я молчу, а Юми не сбавляет оборотов, — Ким Тэхён сделал предложение своей девушке. Вот кто в конце года сорвёт двойной куш, когда и кубок выиграет и свадьбу сыграет. Если бы пил что-то в этот момент, подавился бы. К счастью рот пуст, но и черепная коробка пустеет вмиг. Юми толкает в бок, когда пауза превращается в неприличную. А я от неожиданности клацаю зубами. — Настоящий двойной куш – это выиграть кубок и подписать контракт в сборную республики, — ухмыляюсь и дёргаю бровями, чтобы никто не посмел увидеть, даже мельком уловить, как я выбит из колеи. — Только об одном и думаешь! — Юми надувает губы и кусает за шею. — Кто бы говорил! — сопротивляюсь напору, а она щипает в ответ. Возиться перестаём, когда слышим икающий громкий смех. Икающий не от того, что диафрагма не вовремя сократилась, а от того, что от природы ишак. Внешне он Хосок, изнутри осёл. Подтвердилось бы, будь Хоби способным на патронуса. Юми отворачивается, когда ловит его взгляд. Я приподнимаю бровь, Хосок приподнимает свою в ответ. Вот и поговорили. Чувствую ещё один укус в шею, далеко не ласковый. Отцепляю её от себя, чуть хватая за волосы, по глазам ни черта не понимаю. Но наклоняюсь к ней и говорю: — Я бы тебя поцеловал, — Юми замирает и подаётся на встречу, — Но будущую девушку Хосока? Никогда! На выражение лица некогда любоваться, рвусь сквозь толпу, а вслед слышу только отборную брань. Меньшего и не ожидал. Салютую Хосоку, а у выхода сталкиваюсь с Чимином. У него футболка с дурацким ярким принтом и бутылка пива в руке. Он молча сторонится, пропуская меня, но как-то с неохотой, словно делая мне одолжение, когда давно бы уже пора обходиться без него. Надо же так, думал под зданием из кирпичей до меня не добраться, а везде настигнут. И ладно бы, если бы за мной как за Эвридикой пришёл тот, кто отчаянно любит, а то ведь из-под земли достанут всего лишь забавы ради.