тем, кто помнит

Выхожу в прохладу ночи, держа за руку любовь всех моих жизней. Внутри пузырится и сладко тянет. Ещё немного и взорвусь банкой газировки или по локти утону в пене, которая будет лопаться прямо у меня на коже. Поверить в то, что человек, которого ты любишь, любит тебя в ответ, легко. Только сначала нужно первым признаться ему, потом признаться себе, что отказ ранит тебя как ядерный гриб: сначала только своим видом, затем неправильными изотопами, чтобы в конце ты всё равно страдал. Потом, если тебе ответили взаимностью, чувствуешь облегчение, во время которого с твоего дирижабля летит прочь всё, что недостаточно крепко приковано, начиная от самого тяжёлого – это, конечно, страх – и заканчивая самым лёгким – твоими мозгами. И потом понадобится ещё вечность, чтобы доказать себе, что ты этой любви достоин. Легче лёгкого, правда? У Тэхёна тёплая рука, он поглаживает большим пальцем замок из наших ладоней, и я клянусь, что не испытывал ничего приятнее. Говорю ему об этом в порыве моей болезненной, почти ядовитой честности и жду, что он смутится или прикажет не говорить так откровенно. А он отвечает: «Мне тоже приятно». Я уже говорил, что люблю его, напомните? Нам навстречу движутся два силуэта, зеркально отражая и переплетённые руки, и темп прогулки, когда время больше не властно и всегда теперь будет идти с вами в ногу, а главное — тень на земле, превращающаяся из двух отдельных существ в одно. И оно выставлено в вечную стражу над вами двумя, нет никого могущественнее, но и никого уязвимее, ведь как только один из вас перестал любить, монстр мучительно умирает. Когда Юми смотрит на меня, я тоже чувствую любовь. Хосок притягивает её за талию ближе к себе, и я только тогда выхожу из оцепенения и отвожу взгляд от её лица. — Мы домой, — говорит Тэхён. — А мы обратно, — говорит Хосок. Мы с Юми переглядываемся в тот момент, как только до нас доходит звук, а затем и смысл местоимения «мы». Она выбирается из хватки своего парня, дважды шикая на его неуверенные протесты, и идёт прямо на меня. Будь она другого пола и живи в другое время, она была бы Чингисханом. Обнимаю её свободной рукой, сжимая крепче руку Тэхёна. Ему отныне нельзя меня отпускать. Юми резкая и порывистая, не задерживается надолго, отдаёт ключи и уже отстраняясь шепчет на ухо: — Спасибо за тачку и за оргазм. Боли больше совсем не чувствую. Попробуй как-нибудь. В объятия Хосока она врезается, едва не сталкивая его с орбиты. Будь она куском астероида и существуй в другое время, она была бы убийцей динозавров. А я с десяток секунд ломаю голову, что именно Юми советовала попробовать: оргазм в тачке или оргазм во время месячных? Придирчиво осматриваю салон машины, прежде чем сесть самому и пустить Тэхёна. Он усмехается, вероятно не до конца осознавая, сколь много чужих жидкостей мы можем обнаружить в самых неожиданных местах. Когда усаживаемся, спрашиваю его, куда он хочет поехать, может голоден. Тэхён хочет домой, хочет в свою постель. Хочет меня в своей постели. — Только предупреждаю, моя любовь как патогенный вирус, стоит ей однажды проникнуть в тебя, и ты заражён навеки. Ни лекарство, ни вакцина, ни иммунитет – ничем не вывести. Согласен ли ты на такое? — Предупреждение запоздало, я уже заразился, но согласен заражаться твоей любовью снова и снова. — Ого, подыгрываешь мне. — Да не то что бы. Не говорить же мне, что я брезгливый и всякие микробы и вирусы пугают меня до усрачки. Тем более когда я уже сижу в машине, в которой только что интимно проводил время Хосок с твоей подружкой. Сделай что-нибудь, чтобы я об этом немедленно забыл. Сначала я зацеловываю моего человека, потом смешу, потом снова целую и наконец отвожу его домой. Я устал. И вероятно отсутствие сил на проживание моей радости и эйфории аукнется мне впоследствии. Тэхён забирается в кровать и сразу тыкается мне в губы, и я готов целовать его до изнеможения. — А когда ты сказал, что вы с Чимином говорили только обо мне, что ты имел в виду? — Долго терпел, чтобы задать этот вопрос? — С той самой минуты как услышал об этом? — Ты же понимаешь, что даёшь мне в руки все карты, чтобы издеваться над тобой приблизительно до скончания века? — Ага. — Ну тогда ты всё неправильно понимаешь. Дело никогда не было в Чимине или Лав. Меня интересовал только ты и всё, что интересовало тебя. Я на тебе помешан. Конечно, я не хочу обесценивать те отношения, что у нас с Лав были. Но наверное, о многом говорит то, что как только ты обратил на меня внимание, всё остальное перестало быть существенным. — Тебя испугало это? — Скорее я был в ужасе. И больше всего меня расстраивало то, что я не понимал, что я такого сделал, что ты вдруг меня заметил. Ничего не приходило в голову за исключением моей травмы. И я это ненавидел. — Тэхён, я был помешан на тебе ровно столько же, сколько и ты на мне. — А я знаю. Я поверил тебе, когда вспомнил тот матч. Ты плакал, пока я лежал там, ошеломлённый болью и страхом. Мне потом часто снилось, как ты плачешь, а я тебя утешаю. — Я даже не знаю, что сказать. Но тебе стоит крепко задуматься над тем, почему ты, когда тебе больно, стремишься помочь кому-то другому. — Я стремлюсь помочь тем, кого я люблю. И тебе лучше узнать об этом сразу – я из тех, кто выбирая между спасением человечества и спасением одного, но самого важного человека, выберу своего человека. Всегда. — Ох. — Я альтруист до тех пор, пока дело не коснётся тебя. Выдержишь или утонешь под тяжестью своих моральных ценностей? — Они у меня очень сомнительные, Тэ. Разве не я целовал тебя, твёрдо уверенный в том, что ты состоишь в других отношениях? Я готов был взять столько, сколько ты сможешь дать, и спрятать эти воспоминания там, где никто никогда бы не стал искать. — В мусорке? — Вообще, я имел в виду живот. Ну знаешь, воспоминания как плод нашей любви. Эй, куда ты? — Пойду утоплюсь в своей ванне. Тэхён смеётся, если целовать его выше пупка, и дрожит, если целовать ниже. Я бы и дальше экспериментировал, но он подминает меня под себя, обнимает ладонями лицо и так нежно смотрит, что я ломаюсь прямо под ним. Так ещё разлетается конструкция тяжеленых и с первого взгляда подходящих вещей, когда на самый верх приземляется всего-то птичье пёрышко. — Когда я узнал, что ты там был, — Тэхён понижает голос до шёпота, словно громкий звук неизбежно приведёт к сходу лавины, и нас растащит, раздерёт и раздавит по разные стороны. — Я имею в виду ту ночь, когда нам с Юнги досталось, я не разочаровался. Это Чимин рвал и метал и рыдал на моём плече. До меня же тогда дошло, что ты по-настоящему ко мне равнодушен. Что всё то, что между нами случалось, все ссоры и столкновения, что все они были только по моей инициативе. И тогда меня отпустило. — Прости меня. — Мне не за что тебя прощать. — Но я испытываю чувство вины. Оно такой силы, как будто это я открыл ворота Трои и принял подарок, как будто я, умирая, не назвал наследника, и моя империя развалилась. И наконец как будто это я взял тридцать сребреников. — Это то, что ты помнишь? — Нет. Я помню совсем другие вещи. — А я помню, как внимательно я наблюдал за вами с Юнги. — Сталкерил, а? — Я боялся. Точнее я переживал из-за того, что ты можешь испытывать вину и чтобы искупить её, будешь на многое согласен. Одно время ты ходил за Юнги преданным псом. И ты был так добр к нему. В плохие дни я очень хотел, чтобы из-за меня ты тоже переживал, чтобы я был тебе небезразличен. К тому моменту это было уже невозможно, но я всё равно об этом думал. — А что было в хорошие дни? — В хорошие дни я о тебе не думал. Хороших дней было мало. — Ну не знаю. А кто говорил о том, что не станет обесценивать свои прошлые отношения? — А это и не так. Я как будто был… Во мне как будто было два Тэхёна. — Что? Я не смеюсь. — Ты фыркаешь. — Этой привычке тысяча лет. — Вот в тебе, к примеру, чужие воспоминания, и иногда ты с ними сливаешься. Как это кстати? Ты ощущаешь себя кем-то другим: взрослым, ребёнком, женщиной? Или всё совсем иначе? — Я почти никогда не ощущаю себя человеком. Человеческие воспоминания – они примитивны. Но более понятны для меня, так как я всё сужу по человеческим меркам. А другие я очень часто не понимаю. Однажды я целую неделю испытывал потребность услышать хлопок одной руки. Или вот еще: я как-то понял, прям отчётливо осознал, что чтобы поплыть, нужно сначала утонуть. Я чудик, скажи? А то ты всё время делаешь вид что веришь мне. — А я верю. Если не тебе, то кому мне ещё верить, Чонгук? Я поверю во всё, что ты мне скажешь. Знаешь почему? — Почему? — Потому что ты помнишь только любовь. Когда я сказал, что во мне было два Тэхёна, я не имел в виду, что раздвоился, а потом Чимин диагностировал у меня шизофрению. Всё проще. Часть меня уменьшилась до размеров снежного комка и никогда не таяла, но и не мешала мне любить кого-то помимо тебя. А потом этот комок взорвался и разлетелся во все стороны. Отдельные снежинки собрались в скопления, другие потеряли по частице, но создали что-то новое. К этому моменту, когда мы с тобой лежим и разговариваем, их уже целые галактики. — А говорил, что я романтик. —Я к тому веду, что ты для меня очень важен. Ты показал мне куда идти. Дал направление, которое я потерял. Я думал, у меня карьера, переезд заграницу, девушка и когда-нибудь семья. Я всё это потерял, но не жалею. Мне кажется, что ты об этом не знаешь, поэтому говорю. —Спасибо за это. —… —И Тэ, у меня не то что бы беды с башкой, но большую часть времени я верю в то, что я хуже всех остальных мужчин. Я работаю над этим. Я даже написал на эту тему эссе для мистера Ким Сокджина, где размышлял над тем, что я не плохой человек, просто иногда я принимаю плохие решения. —Ты замечательный, Чонгук. Я так думал даже в те времена, когда у меня не хватало смелости об этом тебе сказать. —Меня привлекает твоя честность. —И со мной будет очень сложно. Я травмирован и сколь бы банально это ни звучало, это правда. Моя жизнь разделилась на до и после, и я ещё не знаю, как это на меня повлияет. —Я понимаю и я готов быть рядом. —Почему? —Потому что я люблю тебя. —И будешь любить меня, даже если я сойду с ума? —Если ты сойдёшь с ума, я вероятно тоже сойду с ума. —Тогда начинай прямо сейчас, потому что я хочу поступить на факультет спортивной педагогики и управления спортом. У меня есть реальный шанс, учитывая мою спортивную карьеру. Пусть и весьма короткую. —Ого. Вау. Я в который раз убедился, что ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. —Нет, здесь дело не в силе. Просто я выбираю то, что люблю. —Это и есть сила, Тэхён. Он зевает и зарывается лицом мне в шею. Укладываю его поудобнее и закрываю глаза. И мечтаю, чтобы рядом с ним, мне всегда было место. Тэхён размеренно дышит, а я представляю то, какими мы будем. Как я буду просыпаться раньше Тэхёна и ждать, когда проснётся он. На завтрак буду оставаться, когда Чимина не будет дома. Но иногда, очень редко, я буду просыпаться вторым, встречать на кухне взволнованного Чимина и, не позавтракав, хватать ключи и ехать по давно заученному маршруту. Обычно Тэхён сидит на дальних рядах, молча смотрит на хоккейное поле. Он не любит разговаривать в это время даже со мной. Я проверяю, что он на месте, и чаще всего возвращаюсь ждать в машине. Потом мы едем завтракать и никогда не обсуждаем, почему он сбегает от своих кошмаров в то место, где с ним самое страшное и произошло. Мы не обсуждаем, почему я обхожу спортивный комплекс стороной, почему не вставал на коньки с тех пор, как мы проиграли ту игру. Мы просто двигаемся дальше, утешаем друг друга, когда болит, помогаем, когда тяжело, осторожно распутываем там, где запуталось. Мы не ссоримся. Тэхён слишком остроумный, а я слишком упрямый. Мы пререкаемся и огрызаемся, жалуемся друзьям. Но всегда стремимся понять друг друга, заверить в поддержке и обласкать. Однажды когда я приезжаю за Тэхёном, он не делает вид, что не заметил меня. Он спускается, берёт меня за руку и ведёт за собой. Я спотыкаюсь и почти паникую, когда понимаю, что мы выходим на лёд. Просто стоим и держимся за руки. Я не могу найти слов, не знаю, что делать и говорить. Утешать? Шутить? Сделать ему предложение? Тэхён улыбается так, словно понимает, о чём я сейчас думаю. А затем говорит: — Когда я смотрю на лёд, я каждый раз вспоминаю тебя. Как ты стоишь, как разминаешься, как несёшься на всей скорости. Я знаю, что ты оставил хоккей, что это твоё осознанное и добровольное решение. Но я не оставил. Я скучаю. И сейчас я очень тебя прошу, пожалуйста, Чонгук, надень коньки и выйди на лёд. Я хочу увидеть тебя на льду. Я обнимаю его. Так крепко как только могу. Я сделаю ради него всё, что угодно. Он всё, что угодно, сделает ради меня.