Безглагольна

Робко прикоснувшись к губам в задумчивости, девушка замолчала, обдумывая. Словно увидев что-то в своих фантазиях, ее глаза честолюбиво заблестели. — Хочу быть самой прекрасной женщиной на свете, что была и что будет, — она решительно стиснула вычурную восточную вазу. — Чтоб моя красота никогда не увядала. Это выполнишь? Среди всех застывших в вечности бледнолицых статуй и статичных картин Амелия чувствовала родство с ними. Словно продолжение мраморного пола, она стояла в толпе без движения, как бы ее не толкали. Но, в отличие от холодного мрамора, вся она горела: как изнутри, так и снаружи. В глаза ей глядела самая прекрасная девушка на планете. А точнее, это Амелия глядела на нее. Среди всех мертвых и живых языков человечества, не было слов, чтобы описать ее нечеловеческую внешность. На фоне цветочного поля, густо заполненным оттенками красного, белый цветок с освежающей синей сердцевиной, вложенный в ее губы, искривленные игривой улыбкой, казался даже ярче, чем пылающее жаром поле позади. Ее длинные пальцы вплелись в собственные темные волосы, очерчивая их белизну. Вся она казалась белой и тонкой, как лунный свет или эфир. В отличии от ее «соседов», которых мастера тех времен рисовали грубыми, тяжелыми мазками и такими же цветами, она взяла на себя всю нежность. Глядя на это, люди не могли не проникнуться чувствами. Ее платье, обдуваемое ветром, будто было продолжением стихии. Ниже платья виднелись молочные ступни, а еще ниже — резная рамка, под которой гордо сверкала начищенная до блеска этикетка: «АНЕМОНА. Автор неизвестен». Амелия влюбилась. Она простояла до закрытия. А когда смотрители вежливо указали на часы работы музея, девушка поняла, что у нее адски ноет позвоночник. Но на следующий день она снова пришла. С каждым днем, она открывала в прекрасной фее что-то новое. Наверное, так и должно работать искусство, но Амелия фанатично верила, что это ее Любовь позволяет ей увидеть себя настоящую. В конце первой неделе, Амелия словно прозрела. Ответный взгляд девушки на картине, которым она бредила, пробудил ее. Оглянувшись, и не увидев ожидаемой реакции, Амелия поняла: только она это видит. Она видела усталость, закравшуюся в уголки глаз цветочной феи. Вымученный изгиб матовых губ, сложенных для поцелуя, но вместо него получивших сорванный бутон цветка, не дающего разглядеть их полностью. Вместо желанной любви у нее — суррогат, убивающий надежду на ответную искренность. В глазах Анемоны — мольба. Амелия не могла выкинуть из головы ее губы. В ее жизни будто появилась цель. Каждый новый визит в музей она ждала, всматривалась, будто ища порыв к действию в мягком выражении лица напротив, но, не находя то, что искала, уходила домой, провожаемая закатным небом. И в его алом великолепии она выискивала бледно-голубую луну. В тот раз Амелия так же стояла вплотную к красной ленте, огораживающую картину от посетителей галереи. Только сегодня ее не пихали со всех сторон, и не оглушали зуки работающих камер, — большинство народа были заняты итогами спортивных соревнований. Амелия была бы недовольна таким пренебрежением в любой другой день до того, как она встретила Анемону. Потому что с того дня она ждала. И дождалась. Перепрыгнув через невысокое ограждение, Амелия почувствовала, как ее ноги трясутся. Это было никак не связно с тем, что оставшаяся кучка в зале сейчас в удивлении наблюдает за ней. Просто она ощутила, что сломала тот невидимый барьер, который ослеплял ей взор. Картина перед ней ожила. Амелия могла поклясться, что видела, как взволнованно поднимается и опускается ее грудь, как чужие водянистые глаза изучали ее. Теперь Амелия стала экспонатом, всего лишь перейдя через эту грань, отделявшую их миры. Амелия опустила свои губы на полотно, целуя место, скрытое бутоном. Она ждала всего: ощущения шершавости масляных красок, щекочущего прикосновения лепестков, холодных от ветра. Но, зажмурив глаза, она чувствовала лишь тепло и чужие мягкие губы под своими. На щеку упало что-то влажное. — Ах! — в зале кто-то вскрикнул. — Она мироточит! Картина мироточит!