Возвращение на Пандору.

Ветер шумел в мембранах икрана, прохладный и бодрящий, наполняя воздух солёным запахом моря. Лагуна Меткайна, родная и знакомая, залитая тёплым закатным светом, раскинулась под ними, будто маня вернуться в объятия её спокойных вод. Однако в груди ни у кого не было лёгкости — только тишина и гнетущее ожидание: кто первым прервет молчание, кто кого обнимет, кто кого осудит. Икраны мягко приземлялись один за другим, касаясь земли мощными крыльями, словно утверждая своё право на этот кусочек родной земли. Как только ноги Аонунга коснулись земли, он еле устоял на них — его шатнуло, но Ронал уже была рядом. Её лицо, окутанное беспокойством, светилось в закатном свете, каждый чертог глаз искрил живыми эмоциями. — Аонунг! — её голос срывался, как прибой. — Сын мой! — Она резко обняла его, не заботясь, кто смотрит. Капли воды с её тела слились с его потом и пылью боя. — Ты жив… — шепнула она, осматривая его лицо, руки, грудь, будто боясь, что он исчезнет. Следом подошёл Тоновари, сдержанный, как всегда, но его глаза выдавали бурю эмоций. Как будто тёмные облака сгущались вокруг, но в них проблескивал свет. — Где ты был? Что произошло? — спросил он, почти шёпотом, глядя в глаза сына, при этом его взгляд скользнул по ссадинам и ранам на теле Аонунга, словно искал объяснения в каждом рубце. — В плену, — коротко бросил Аонунг, голос его хрипел, ненадолго выказывая уязвимость. Он сделал шаг в сторону, открыл путь Нетейаму, за которым приземлился икран Джейка и Кири. Молодая нави показалась с покрасневшими от ветра глазами и выбившейся из кос прядью волос, которая прилипла к щеке. Она спрыгнула с икрана, не сводя взгляда с Ронал и Тоновари. Нетейам был сразу за ней — ровный, сосредоточенный, словно по-прежнему нёс на себе ответственность за каждого из тех, кто вернулся. Ронал распрямилась, её взгляд метнулся к сыну лесных на’ви, как стрела в мишень. Она не сказала ни слова, но её рука оставалась на плече Аонунга, словно защищая его от предстоящих бурь и волнений. Тоновари заметил Нетейама, и его подбородок дрогнул; в этом жесте сквозила гордость, но и тревога. — Ты вывел их, — тихо сказал он, словно не веря своим словам. — Ты сохранил их. Тейам чуть кивнул, как воин воину, его глаза наполнились решимостью. — Они справились. Аонунг бросился на врага, защищая меня. В этот момент рифовый принц не выдержал. Его пальцы, чуть дрожащие от переживаний, нашли ладонь Нетейама — не крепко, не вызывающе, просто коснулись, на грани дозволенного. Это простое касание, полное некой искренности, словно громом прозвучало в напряжённой тишине, заставив сердца затаить дыхание. Тасхик заметила это. Её глаза чуть сузились, но она не убрала руки с плеча сына. Тоновари тоже молчал, но взгляд его, задержавшийся на этом таинственном касании, стал тяжёлым, как тёмные облака над горизонтом. После того как Джейк спешился, к нему подлетела взъерошенная Нейтири, её выражение лица выдавало муку и гнев. — Ты позволил ему полететь?! — Глаза горели, голос сорван — это был не упрёк, а рычание матери, потерявшей сына когда-то — и чуть не потерявшей снова. — Ты обещал! Он был ранен тогда, Джейк! Он едва выжил! Она толкнула мужа в грудь — не сильно, но в этом была вся ярость, тревога, любовь и беспомощность. Нетейам молча приблизился. — Мама... — прошептал он, вытянув руки, как будто искал утешение в её объятиях. Она замерла, внимательно посмотрела на него: целый. Живой. Её мальчик. Но глаза её наполнились слезами, словно река, которую давно сдерживали, теперь свободно потекла. — Ты не понимаешь, — прошептала она, обнимая его и нежно гладя по щекам. — Я молилась, когда твоё сердце почти остановилось. Я не могу снова… — Я здесь, — тихо ответил он, воодушевленный её верой и привязанностью. — Я с тобой. Рядом уже были Ло’ак и Туктирей. Младшие подбежали, один к брату, другая — к Кири, находя утешение в близости к родным. — Ты снова герой, брат, — улыбнулся Ло’ак, стараясь скрыть лёгкость, наполнявшую его грудь, подробности о сражениях оставались между ними. — Я не герой, если мама плачет, — пробормотал Нетейам, ещё не вырвавшись из объятий Нейтири, чувствующий, что его душа как будто распаренная — ворочалась внутри. В это время Аунунг стоял чуть в стороне, наблюдая за этой сценой, полной благодарности, боли и тревоги. Он был частью этой истории, но не мог быть её полноправным участником. Родители были близко, но между ним и Нетейамом вновь опускалась завеса тайны, словно тёмный занавес, хранящий секреты. Тоновари обнял его за плечи, его голос стал более твёрдым, как скала. — Ты поступил храбро, сын, — сказал он. — Но теперь нам нужно поговорить. Все вместе. Ронал кивнула, её сердце наполнилось решимостью. Впервые её взгляд скользнул по Нетейаму — долгий, изучающий, напряжённый, как первая звезда, пробивающаяся сквозь вечерние тучи. Аонунг опустил глаза, осознавая, что всё только начинается. Соклановцы, друзья и родные были рядом, но за чудесами восстановления и объединения предстоял длинный путь битвы. И он чувствовал, что готов пройти его, развеянный сильнейшему ветру своих страхов и надежд. Ронал наконец отпустила сына, убедившись, что он не ранен тяжело. Тоновари стоял рядом, прислушиваясь, глядя сначала на своего сына, а затем — на Салли, который вызывал у него смешанные чувства. — Всё же, Аонунг, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие, — как вы бежали? Там были аватары, были люди… Аонунг поднял взгляд. Его дыхание было неровным, но в голосе звучала твёрдость, грозившая обмануть страхи и усталость. — Нетейам спас меня, — сказал он, и в его словах звучала искренность, которую невозможно было скрыть. — Меня пытали... хотели выведать наши планы... Ронал вскинула взгляд, её глаза расширились от ужаса, а Тоновари приподнял брови, на мгновение опешив, как будто стараясь осознать всю тяжесть ситуации. — Пытали? Эти мерзкие демоны! — переспросил он, уже не скрывая своего удивления и ярости. — Да. Но Нетейам пришёл за мной. Если бы не он — я бы не вернулся. На лице Тоновари мелькнуло нечто глубокое: уважение, благодарность — и, возможно, что-то большее, что нельзя было выразить словами. Он сделал шаг к Нетейаму, и окружающие замерли в ожидании. — Нетейам Салли, — начал он, громко, чтобы слышали все, — ты проявил чудесную храбрость. Ты спас моего сына. Это поступок не чужака — а брата. И я благодарен тебе, как отец и как олоэктин. Нетейам опустил голову, смущённый под взором всех присутствующих, и кивнул в ответ. Его сердце билось быстрее, но он чувствовал себя недостойным этой почести. — Спасибо… — тихо выдохнул он, его голос дрожал от эмоций. Тоновари посмотрел на собравшихся, и его глаза загорелись решимостью. — Но мы не отблагодарим тебя только словами. Завтра вечером, когда все придут в себя, мы устроим пир и церемонию — в честь возвращения наших детей и в честь чести, проявленной в битве. Среди клана зашумели голоса — кто-то проговорил с радостью, кто-то с удивлением. Рифовые на’ви нечасто чествовали лесных, но слова олоэктина были законом, и их авторитет не подлежал сомнению. Ронал не сказала ничего, но её взгляд скользнул по сыну, а потом снова на Нетейама. Она всё ещё молчала, но её глаза становились всё внимательнее, и в них читалось что-то, что Аонунг не мог понять. Аґунунг не смотрел на неё. Его внимание было приковано только к Нетейаму, так же как солнце, зашедшее за горизонт, притягивало взгляды к его огненному свету. Песок под ногами был тёплым, но в груди у Ағунунга всё ещё зябко. Он стоял, окружённый родными, и чувствовал себя… немного чужим. Слишком много произошло на борту железного зверя. Слишком многое осталось не сказанным, и его сердце сжималось от мысли о том, что он не смел сказать. Нетейам стоял с опущенной головой. Он молчал. Не хотел этой славы, не просил благодарностей. Его поступок был продиктован не желанием быть героем, а искренней заботой о своих друзьях. Где-то рядом Нейтири прижала к себе Кири, её маленькая сестра, но продолжала смотреть на мужа — всё ещё с недоверием, всё ещё не прощая. Её страх был жив, он всё ещё шевелился в ней, как рыба под кожей, и её тревога резонировала в воздухе, будто звуковая волна, от которой не уйти. Но глаза Ронал... Они не дрогнули. Она изучала. Смотрела. Слишком внимательно. Она всегда замечала больше, чем говорила. И в тот момент Аґунунг понял: "Мама догадывается. Или уже знает." Он медленно отвёл взгляд, будто можно было спрятаться в наступающих сумерках. Аонунг глубоко вдохнул солёный воздух, но вкус родного дома был теперь другим — не таким сладким, с лёгкой горечью пепла. Он отвернулся от толпы, сделав пару шагов прочь, к самой кромке воды, где волны лениво катились по песку, обмывая его ступни. Лагуна блестела золотом заката, будто старалась утешить. Рядом оказался Нетейам. Без слов. Просто встал рядом.В этот момент Товари всем приказал расходиться по хижинам. Поздно уже, и дети и войны должны были отдыхать. Вокруг вечер окутывал лагуну, и на небе разливались яркие оттенки пурпура и золота, генерируя атмосферу волшебства. Свет заката отражался в спокойной глади воды, создавая иллюзию огненного потока, впадающего в бездну. Звуки природы, шёпот волн и трепет листвы, создавали симфонию, которая говорила о надежде, о связи, о том, что всё сложится. Природа будто обнимала их, позволяя ему сделать шаг на поверхность этого мгновения, и он вдруг почувствовал лёгкость, которую так давно не испытывал. Но в груди у Аунунга всё ещё оставалось что-то гнетущее, холодное, как онемение после страха. Как будто недавние события оставили в его сердце шрамы, которые не заживут быстро. — Чувствуешь себя чужим? — снова спросил Нетейам, прерывая молчание, которое нависло между ними, словно невидимая паутина. Аонунг кивнул, глядя на горизонт, где небо сливалось с водами, создавая линию, будто отделяющую два мира. — Ага. Они ждут, что я буду тем, кем был до плена. А я... — Он замер, слова не давались, словно в горле застревали, пока он искал смысл. — Я не знаю, кто я теперь. Нетейам не торопился с ответом. Он смотрел вдаль, на ту переливчатую гладь, где сияло солнце, словно призрачные мечты, о которых они оба мечтали быть свободными. — Может, в этом и суть. Быть кем-то новым. После того, как ты выжил, — произнёс он, хотя его собственное сердце тоже требовало времени для восстановления. Аонунг смял губы и слабо усмехнулся, как будто смешная мысль проносилась сквозь его голову. — Слишком умно. Тебя Кири научила? — Может быть, — сказал Нетейам, выражая лёгкую улыбку. — Или ты. — Я? — удивлённо прищурился рифовый. — Ну, тогда ты безнадёжен. Они оба рассмеялись — тихо, уставшими голосами, но в этом смехе ощущался не страх, а облегчение. Это было мгновение, когда они могли просто быть рядом, находя в себе поддержку. Позади шумели голоса. Зов на вечернюю трапезу, к которой собирался клан. Кто-то из родных звал их вернуться, но оба медлили, упрямо наслаждаясь мгновением. — Я не хочу, чтобы нас сейчас кто-то трогал. Даже родные, — тихо произнёс Аонунг, опуская голову и сжимая ладонь в кулак. — Ты сам знаешь, что это невозможно. Твоя мама, наверное, несколько ночей не спала, переживая за тебя. Да и мои родители на взводе. Думаю, нам стоит вернуться к ним... и хорошенько отдохнуть... Аонунг вздохнул, кивнув, но не двигался с места. Внутри него бурлили чувства, требующие разрешения. — Знаю. Просто… — он замолчал, глядя в горизонт, где закатное небо стекало в воду медной лентой. Его голос звучал слегка подавленным. — Просто ещё пару минут. Только мы. Я не хочу, чтобы этот миг закончился. Нетейам посмотрел на него, и в этих словах уловил всё. Усталость, которую не снять сном. Страх, что близость исчезнет, если её не удержать. И… доверие. Глубокое, дрожащие, как струна, что дергается от любого прикосновения. — Хорошо, — сказал он тихо, с согласием. — Пару минут. Только мы. Они стояли близко друг к другу, плечом к плечу, позволяя ветру играть с их мокрыми волосами, позволяя тишине дышать между ними. Волны мягко лизали ступни, оставляя следы, которые с каждой секундой растворялись в песке, как и всё остальное — тревога, тяжесть и воспоминания о боли. Нетейам скосил взгляд и увидел, как напряжённо подрагивает горло Аонунга, как пальцы того сжимаются и разжимаются, будто борясь с чем-то внутри. Это было знакомо, его собственные страхи всплывали на поверхность. Он протянул руку, осторожно коснулся его запястья, как будто искал доверие в этом простом жесте. — Я здесь, — сказал он просто, искренне, стараясь передать свою поддержку. Аонунг не ответил сразу. Он лишь посмотрел на его пальцы, затем поднял глаза. Его голос был едва слышен, как шёпот. — Когда меня держали в той камере… я думал, что сойду с ума. От тьмы, от боли, от одиночества. — Он сделал шаг ближе, их дыхание смешивалось, создавая невидимое такое соединение, которое было сильнее любого физического контакта. — Но мысль о тебе... она держала меня, — произнёс он, и в эти слова вложил всю тяжесть своего опыта. Нетейам замер, его сердце пропустило удар. Они стояли почти вплотную, как два корабля, что дрейфуют в бури. Видел, как Аонунгу тяжело даётся каждый следующий шаг — не ногами, а сердцем. Он видел, как тот сжимает челюсть, будто боится, что сейчас падет в бездну. И тогда он протянул вторую руку, положив ладонь на его грудь — там, где билось сердце. — Я тоже держался за тебя, — признался он, и в его голосе прозвучала целая симфония страсти и надежды. — Всю дорогу назад. Всю дорогу к тебе. Аонунг опустил взгляд — и сделал последнее движение, стирающее между ними всё, что было до этого. Он чуть склонился, коснувшись своим лбом лба Нетейама. Их дыхание стало единым, как два потока, слившиеся в одно целое. И тогда Нетейам позволил пальцам скользнуть от груди вниз — осторожно, как если бы просил разрешения. Аонунг не отстранился. Он только выдохнул чуть громче, дрогнул — и остался. — Ты дрожишь, — шепнул Нетейам, заметив, как каждая клеточка Аонунга словно искала тепло. — Я не боюсь, — тихо ответил Аунунг, его голос звучал уверенно. — Это… ты. Это потому что ты. В его голосе была истина, простая, но бесконечная. И тогда Нетейам коснулся его кожи чуть ниже, скользнув пальцами по животу, медленно и с благоговейной нежностью, как будто впервые касался света, он хотел быть частью этого момента. — Если не сможешь уснуть, то приходи... — тихо проговорил Нетейам, медленно отстраняясь, его голос оказался полон той нежности, которая могла растопить любой холод. Это было обещание, знак, который говорил о его готовности быть рядом, несмотря ни на что. Рифовый вновь посмотрел в его глаза, в которых отражался вечерний свет, создавая нежный блеск, как у звёзд, готовых зажечься на ночном небе. В этих глазах он искал ответ, и находил его в той же искренности, что согревала его душу. — Я приду, — тихо ответил он, стараясь вложить в слова всю искренность, что жил в его сердце, как обещание, которое глубоко резонировало между ними. В этом простом слове скрывался не только его намерение, но и желание быть рядом, даже в самые трудные времена. Аунунг и Нетейам, разойдясь по сторонам, направились к звукам вечерней трапезы, уверенные в том, что с каждым шагом укрепляют не только свою связь, но и общее будущее. Свет ярких огней из хижин, медленно заполнявших пространство, создавал ощущение домашнего уюта, казалось, что сама земля, где они родились и выросли, обнимала их. Позади, в оставшейся тишине, волны продолжали нежно ласкать берег, шепча о том, что прошлое не умирает, а лишь становится частью их новой истории. Над лагуной опускались сумерки, пряча золотые отблески в волнах. Воздух всё ещё был тёплым, но в нём уже чувствовалась вечерняя влага. На’ви медленно расходились — кто к трапезе, кто в маруи, кто просто сидел в воде, разглядывая тех, кто вернулся. Нетейам нагнал своих и вот уже шёл рядом с Ло’аком, оба босые, по тёплому песку, который поддавался под ногами, как нежное покрывало. Их шаги не спешили; телам хотелось отдыха, тело уставало, но внутри всё ещё звенела память о недавней битве — напряжение и тревога, словно невидимый резонанс, который отказывался утихнуть. — Ты правда подстрелил аватара в упор? — возбуждённо шепнул Ло’ак, заглядывая в лицо брату с блестящими глазами, полными восторга. — Прямо в маску? Нетейам устало усмехнулся, его губы едва приподнялись, но уставшие глаза выдали его недосып. — Почти в упор, — ответил он. — Я думал, что он уже поднял оружие. А он — на секунду замешкался. Этой секунды хватило. — Вот это да… — Ло’ак задумался, качая головой в недоумении. — Я бы облажался. — Ты бы не облажался, Ло. Ты тоже поступаешь храбро. Вот, например, соединился с Циреей. Это тоже много значит, — сказал Нетейам, и его тон стал немного мягче. Ло’ак дернул хвостом, его щеки чуть порозовели от гордости, но он ничего не ответил, продолжая шагать рядом, обдумывая слова брата. Сзади к ним присоединилась Кири, медленно шагая под весом своего тёплого пледа, сшитого из мягких тканей, удивительно уютного, но не способного вызывать тепло в её душе. Её волосы были мокрыми и отяжелевшими, и она всё время глядела в землю, словно странная тяжесть заставляла её ступать по краям пропасти. Рядом шагали Джейк и Нейтири, чуть позади, сохраняющие уединение в нынешней атмосфере. Их взгляды иногда пересекались с Кири, в которых читались обеспокоенность и печаль. — Она держится, — тихо заметил Джейк, глядя на дочь. В его голосе проскользнула нотка тревоги. — Но это не продлится вечно. — Я знаю, — ответила Нейтири, обхватив себя руками, словно и ей стало холодно от происходящего. В её тоне звучало переживание, будто они все были связаны невидимой нитью боли. Джейк чуть наклонился ближе, словно боялся, что кто-то подслушивает. — Паук остался. С Куоритчем. Мы не смогли его убедить. Кири сделала вид, что поняла... но я видел её глаза. Она не простила. И, наверное, не простит. Нейтири долго молчала, каждая секунда казалась вечностью, наполненной тёмными мыслями. Потом она вымолвила: — Он не наш. Никогда не был. Они шли дальше, не торопясь, следя за каждым шагом, и не заметили, как в тени одного из навесов задержался Норм. Он слышал. Слышал всё. Норм оглянулся на Кири, и его лицо смягчилось, как будто он взглянул на потерянное сокровище. Он знал, что чувствует она — слишком хорошо знал. Но не мог ничем помочь, кроме одного — быть рядом. Он сделал пару шагов к ней, хотел было заговорить — но передумал, ощущая, как слова скользят между ними, увядая в тишине. Лишь опустил глаза и продолжил путь, понимая, что его присутствие — это всё, что он может ей предложить. Ветви деревьев ритмично покачивались на вечернем бризе, создавая успокаивающую симфонию для ушей. Между маруи светились лампы, их теплый свет играл на воде, которая мягко плескалась под помостами, словно подпевая колыбельной стихии. Это был дом. Родной, знакомый, и такой чужой для каждого из них. Теперь, после плена, потерь и боли, они чувствовали, что их связи с этим местом стали более сложными, чем когда-либо. С каждой минутой шаги становились тяжелее, но в этом было что-то утешительное. Они знали, что в каком-то смысле всё ещё вместе. И хотя ветры перемен пронзали их души, в этом доме они всё же находили тепло, которое согревало даже в самых трудных обстоятельствах.

На следующий день. Вечером.

Вечер накрыл лагуну мягким светом двух лун. Светлячки плясали над водой, словно отголоски Эйвы. Пальмовые факелы пылали вдоль берега, отражаясь в тёплой глади лагуны. Воздух пропитался морскими специями, жареной рыбой и дымом древесного мха. Клан собирался у центра деревни, у круглой площадки из кораллового камня. Там, где обычно звучали молитвы и обучались молодые, теперь стояли столы, украшенные раковинами и цветами. Вся деревня собралась на главной площади, где бушующее пламя костров отбрасывало тени на коралловые стены. Воздух дрожал от пения морских раковин и барабанов. Меткайна пришли семьями, с детьми, с пожилыми, с воинами. Даже море словно стихло, прислушиваясь. На возвышении стоял Тоновари, высокий и спокойный, с морской накидкой на плечах. Рядом с ним — Джейк Салли, прямая осанка, в лице сдержанная гордость. К ним направлялся Нетейам. Юноша был облачён в ритуальное боевое украшение Меткайна: плетёная броня из раковин, вплетённые в волосы перья морских птиц. Он выглядел не как чужак, а как тот, кто заслужил право быть здесь. Ему было неудобно в них — не потому, что тесно, а потому, что они символизировали благодарность, которую он не знал, как принять. Нетейам шёл по песку в сопровождении Ло’ака и Туктирей. . — Ты как будто идёшь на казнь, а не на праздник, — усмехнулся Ло’ак, толкнув его плечом. — Может, и так, — пробормотал Нетейам. С другого конца площади вышел Аонунг. Он тоже был одет в парадные украшения — морские перья, бирюзовая нить на груди. Их взгляды встретились, и в них был тот самый взгляд, что делится только влюблённые — быстрый, хрупкий, полный смысла. Но в эту же секунду мимо прошла Ронал. Она заметила. Не напрямую. Но её взгляд — быстрый, молчаливый, сосредоточенный — отметил этот обмен. Ронал не сказала ничего. Только взгляд — точный, вымеренный, как лезвие. Она прошла мимо, коснувшись плеча Ао’нунга пальцами — будто случайно, будто напомнив: Я здесь. Я вижу. А затем направилась к Тоновари, что стоял у главного очага, где уже начали раскладывать подношения Эйве. Нетейам отвёл взгляд первым. Сердце вдруг сжалось — не от страха, а от странной, почти стыдной тревоги. Как будто их тайна перестала быть только их. Ло’ак ничего не заметил, он уже нёс Тук на плечах и что-то рассказывал ей весело. Но Ао’нунг задержал взгляд. Его дыхание замедлилось, как перед прыжком в воду. Он знал: всё меняется. Даже если слова не сказаны. Толпа собралась. На’ви заняли круг. В центре — факелы, дети, старейшины, рыбаки и воины. Кто-то бил в барабаны. Кто-то пел тихие ритмичные напевы. Тоновари поднял руку — и тишина легла, как покрывало. — Сегодня, — сказал он, — мы празднуем возвращение наших детей. Мы празднуем их силу, их дух, их верность клану. И — честь. Он посмотрел на Нетейама. — В особенности того, кто, рискуя собой, пришёл в самое сердце врага, чтобы вернуть брата. Нетейам Салли. Сегодня ты один из нас. Один из Меткайна. Это был поступок, достойный песен. Толпа зашумела — приветственно. Кто-то выкрикнул его имя. Кто-то хлопнул в ладони. А кто-то — как Ронал — остался недвижим. Наследник Салли стоял в круге света, растерянный, благодарный — и всё же отстранённый. Его взгляд снова нашёл Ао’нунга. Там, в гуще клана, он стоял с прямой спиной, но в глазах — тишина. Будто всё это было не про него, а из-за него. Тоновари продолжил: — Потому сегодня — день не только праздника. Сегодня — день, когда мы признаём Нетейама Салли как воина клана Меткайна. — Он проходит древний обряд. Он больше не просто сын Джейка Салли. Он теперь — наш брат. Пусть его имя станет легендой, и пусть океан хранит его силу. Толпа взорвалась аплодисментами и пением. Танцоры вышли на круг, закрутившись в вихре воды и перьев, а барабаны загремели, будто море билось в такт. Нетейам стоял в центре, слегка опустив голову. Он чувствовал, как кровь гудит в висках. Он не искал этого признания… но оно было как благословение. Среди толпы, на заднем краю площади, ближе к деревьям, стоял Аонунг. Он почти сливался с тенями, но его взгляд — прямой, яркий, тёплый — был прикован к Нетейаму. В груди у него билась не гордость, а глубокое, личное счастье. Вот он. Вот стоит он — перед всем народом. И никто не знает, что в этот миг я люблю его, как никто другой. Когда Нетейам подошёл к центру круга для обряда, Аґунунг не сводил с него глаз. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, когда юноша без колебаний вошёл в ритуальный круг. Под светом двух лун, отражённым в лагуне и глазах сородичей, Нетейам ступал босыми ногами по коралловому камню. Барабаны гремели, как сердце мира. Он чувствовал, как прохладный ветер касается его плеч, как звёзды наблюдают — и, главное, как на него смотрит он. Ао’нунг. Тот, кто знал его не как чужака, не как сына Турука Мактo, а как Нетейама. Того, кто дрожал в его руках в ночи. Того, кого он коснулся впервые не как соперника, а как любимого. Танцоры обошли Нетейама по кругу, распыляя в воздух водяные брызги, вплетая его в хоровод движения и песен. Но он стоял, как центр шторма — молча, сдержанно, пронзительно настоящий. Ронал подошла к нему, держа в руках морскую ленту, украшенную перьями и зубцами коралла. Это был символ — не просто принятия, а рода и подвига. — Примешь ли ты это? — спросила она. Нетейам посмотрел ей в глаза. Впервые за всё время — прямо. Он кивнул. — Да. Она завязала ленту на его плече. Жест жёсткий, но точный. Почти материнский. Толпа закричала. Тоновари подошёл последним. Он положил руку на плечо юноши. — Добро пожаловать в семью. Нетейам всё ещё держался, как воин. Но когда он, наконец, повернулся — взгляд его снова нашёл Ао’нунга. Там, на краю света и звуков. Их взгляды встретились. И в этой паузе, пока звучали голоса клана и плескались барабаны, — для них всё смолкло. Ао’нунг кивнул едва заметно. Я горжусь тобой. Я с тобой. Ты — мой. Под звуки барабанов, чуть в стороне от круга танца, у очага с тёплым светом, Нетейам сел на плетёный коврик из пальмовых волокон. Небо над ним мерцало звёздами, но он не смотрел вверх — он ждал. Рядом встала Нейтири, высокая, строгая, с мягкой тенью в глазах. На ней были её боевые украшения — пёрышки и браслеты, переплетённые с раковинами, знаком воина из леса. Рядом стоял Джейк, в руках он держал неглубокую чашу, вырезанную из перламутрового дерева. В ней были краски: тёмно-синяя — цвет воды, бирюзовая — цвет волн, и белая — как пена на гребне. Нейтири взглянула на сына. Он сидел прямо, с открытой грудью, плечи расправлены — и всё же в глазах его был трепет. — Ты вырос, — прошептала она на языке народа. — Ты стал воином. Она обмакнула два пальца в краску. Медленно, с точностью охотницы, провела линию от его висков к скулам, подчёркивая взгляд. Затем — тонкие узоры вдоль ключиц, символ потока и силы. Потом — на руки, от плеча до локтя, волнообразные линии, что символизировали не только меткайны, но и путь, который он прошёл — через боль, плен и возвращение. Нетейам не шевелился, пока её пальцы не коснулись груди — чуть ниже ключицы, где она нарисовала круг, внутри которого пересекались две линии. Солнце и вода. Жизнь и борьба. — Это знак твоей новой крови, — произнесла она. — Не той, что в жилах, а той, что ты дал, чтобы спасти другого. Это символ, что ты выбрал путь воина не ради славы, а ради жизни. Джейк всё это время молчал, но его глаза были влажными. Он не смотрел на узоры — он смотрел на сына. Так, как смотрят не на бойца, а на того, кто прошёл то, чего ты сам не пережил. Когда Нейтири закончила, она коснулась лба Нетейама своим лбом — древний знак благословения. — Иди, — сказала она. — Пусть Эйва идёт с тобой. Нетейам поднялся. Краски на теле ещё не высохли, они блестели в лунном свете, будто волны. Ветер колыхал его волосы, а в глазах была тишина и зрелость. Он обернулся, поблагодарив родителей взглядом — и ушёл в сторону, туда, где, возможно, его уже ждал кто-то, чей взгляд горел среди теней деревьев. Площадь гудела — в ритме барабанов, в голосах тех, кто пел, танцевал, смеялся, вспоминал. Вокруг пылали огни, и пламя отражалось в воде, делая её живой и золотой. Воздух был густ с запахом жареной рыбы, морской соли, сладких листьев. Праздник охватил всех… кроме одного. Ао’нунг стоял чуть в стороне, у самого края деревни, где коралловые дорожки переходили в мягкий песок. Он словно ждал. И когда Нетейам вышел из круга, он не пошёл к нему сразу — нет. Он позволил ему подойти самому. Это был их момент. И вот — шаги. Нетейам остановился прямо перед ним. Краски на его теле ещё не высохли до конца — влажные, переливающиеся. В свете факелов и луны он выглядел так, будто вышел из самого океана: часть рифа, часть легенды. И вместе с тем — живой, тёплый, его. Ао’нунг посмотрел на него снизу вверх, не скрывая взгляда. Он обошёл Нетейама полукругом, изучая рисунки, будто они были древней картой. — Это — путь, — тихо сказал он, указав на волнистые линии по плечам. — Поток, проходящий сквозь все испытания. Он не ломается — он изгибается, но идёт вперёд. Он провёл пальцем чуть в воздухе, не касаясь, вдоль бирюзовой спирали на груди. — Это солнце и волна. Значит: тот, кто нашёл свет, даже под водой. Символ выжившего. Он остановился перед кругом на груди Нетейама, тем самым, где пересекались линии. — А это… редкий знак. Сердце, отданное другому. Его рисуют редко. Только тем, кто совершил акт жертвы ради другого. Нетейам стоял молча, и от этих слов в груди у него сжалось. Не от гордости — от тяжести. Ао’нунг же шагнул ближе. Шум праздника словно отдалился, остался позади, растворился в фоне. — Ты теперь часть нашего клана, — сказал он ещё тише. — Но ты всегда был частью его для меня. Ещё до того, как появились эти краски. На мгновение казалось, что мир вокруг них сжался до дыхания, до взгляда, до невысказанных слов, пульсирующих между телами. Нетейам хотел было склониться ближе — шепнуть, прикоснуться, увести Ао’нунга прочь, туда, где их не будет видно… Но в следующее мгновение до них донёсся звонкий голос: — Эй! А что это вы тут секретничаете? Нетейам вздрогнул, чуть отшатнувшись. Ао’нунг только тихо выдохнул сквозь нос и прикрыл глаза, будто на секунду молил Эйву о терпении. К ним бодро подскочила Туктирей, за ней — Кири, закутавшаяся в лёгкий вечерний плащ, и Ло’ак, лениво жующий что-то жареное на палочке. — Нетейам, ты просто сияешь! — воскликнула Тук, восторженно всматриваясь в узоры на его коже. — Мамочка была такой сосредоточенной, когда тебя расписывала! Я думала, ты сейчас в Эйву уйдёшь от серьёзности. — Ты теперь один из них, да? — усмехнулся Ло’ак, хлопнув брата по плечу. — Осталось только научиться плавать нормально, а то позорище, как ты выныриваешь. — Ло’ак, — хмуро сказала Кири. — Не сейчас. Но она тоже приблизилась, заглянув Нетейаму в лицо. Её взгляд был мягким, но внимательным. В нём сквозило что-то личное — возможно, боль, которую она ещё не успела прожить. — Мы гордимся тобой, — тихо сказала она. — А я голодна, — вмешалась Тук. — Пойдёмте за едой! Там у воды какие-то пирожки из морских водорослей. Мама говорит, они «на любителя», но мне понравились! Ао’нунг опустил взгляд, слегка улыбаясь, а Нетейам — выдохнул, будто отложив на потом то, что уже звенело под кожей. Он посмотрел на сестру, на брата, на Тук, и кивнул. — Идём. Когда они двинулись по направлению к угощениям, освещённая вечерними факелами тропинка уводила их мимо пляжного костра, где уже начинался круг танцующих. Нетейам шёл рядом с Ло’аком и, кинув взгляд в сторону, прищурился. — А где ты Цирею потерял? — спросил он с лёгкой насмешкой, подтолкнув брата локтем. — Она же вроде всегда рядом. — Ха, — фыркнул Ло’ак, — потерял. Посмотри сам. Нетейам обернулся — и заметил её сразу. Цирея танцевала в круге девушек у большого костра, и её движения были полны энергии и достоинства. Под звуки барабанов и флейт она двигалась так, будто была частью самой лагуны: лёгкой, гибкой, сияющей. Перья в её волосах развевались, руки скользили по воздуху, как струи воды. Она смеялась — искренне, свободно — и этот смех звенел поверх музыки, как серебряная капля. Поодаль, сидя на каменных скамьях, наблюдали Ронал и Тоновари. Их лица были спокойны, но в глазах отражалась гордость. Ронал смотрела на дочь, чуть приподняв подбородок, словно в ней вновь оживал дух её юности. Тоновари, опершись на колено, кивнул, словно отвечая на какой-то внутренний вопрос: она готова. Нетейам усмехнулся, качнув головой. — Ну да, нашёл ты себе простую девушку, конечно. — Завидуй молча, — ответил Ло’ак, хитро прищурившись. — Я хоть свою не прячу под морскими перьями и шепотом в темноте. Нетейам бросил на него выразительный взгляд, но не ответил. Кири закатила глаза, а Тук уже воскликнула: — Вот это выбор! Я сейчас готова тонатора проглотить! Когда оба подошли к низкому столу, украшенному резными раковинами и морскими орхидеями, их руки потянулись одновременно — к сочной, обжаренной на листьях рыбе. Пальцы соприкоснулись, и Нетейам отдёрнул руку, но слишком поздно: Ао’нунг тоже резко замер, и в их взгляде проскочила та же самая искра — непрошеная, но тёплая. — Ну-ну, — раздалось за спиной. Кири. Она стояла, приподняв бровь, с абсолютно невинным выражением лица, но Туктирей рядом с ней уже начала хихикать, прикрывая рот. — Опять синхрон, — проговорила Кири, беря миску с медовым соусом. — Вы, кажется, готовитесь к хоровому танцу. — Или к битве за последнюю порцию, — вставила Тук, и весело подпрыгнула, унося в руках плоский лепёшечный хлеб. Нетейам и Ао’нунг сдержанно переглянулись, но в глазах обоих уже мелькала улыбка. Их короткий, тёплый момент был замечен — не осуждён, не разоблачён, но принятый как часть общего. — Не думал, что ты такой нежный в бою за рыбу, — шепнул Ао’нунг с легкой усмешкой, когда они оба взяли по куску. — Я просто воспитан, — ответил Нетейам с фальшивой серьёзностью, — не то что некоторые. Ло’ак нахмурился и бросил на Кири взгляд с подозрением, при этом продолжая жевать кусок жареной рыбы. — Подождите… — протянул он, прищурившись. — Это сейчас что вообще было? «Синхрон»? «Хоровой танец»? Вы чего тут опять намекаете? Кири закатила глаза так демонстративно, что казалось, они вот-вот вылетят из орбит. — Ничего, братец. Просто ты иногда медленнее всех в лагуне, — отозвалась она, подливая себе сока в раковину. Тук рассмеялась: — Он как тот краб с одним клешнем — добредёт до сути, когда уже и прилив прошёл. Ло’ак отложил еду, глядя на сестёр с почти оскорблённым выражением лица. — Вы что, издеваетесь? Что за тайный язык у вас? А ну колитесь. Нетейам покашлял и быстро отпил из чаши, стараясь скрыть улыбку. Ао’нунг сдержал усмешку, но в глазах его плясал огонёк. Кири лениво махнула рукой: — Просто наблюдаем. Некоторые братья умеют говорить без слов. Особенно когда берут одну и ту же рыбу. — Это просто совпадение, — буркнул Ло’ак, окинув всех подозрительным взглядом, — и вообще, я пошёл за ещё одной порцией, тут рыба лучше, чем шутки. Он встал и направился к дальнему столу, оставив компанию за тихим смехом. Кири, нагнувшись к Ао’нунгу и Нетейаму, прошептала: — Если хотите больше приватности, не хватайтесь за одну и ту же еду одновременно. Это слишком мило. Тук кивала с полным ртом, едва не уронив лепёшку. Нетейам лишь покачал головой с улыбкой и взглянул на Ао’нунга — взглядом, в котором не было ни смущения, ни страха. Только тепло. Все они собрались в круг — дети Салли и дети Тоновари с Ронал, сидели отдельно от взрослых. Готовая еда была передана по кругу, и вместе с ней — смех, разговоры, легкость. Факелы отбрасывали мягкие тени на песок, голоса сливались с плеском волн, и в этом было ощущение мира, которое некоторое время им было недоступно. Ао’нунг сидел рядом с Нетейамом, достаточно близко, чтобы плечи иногда касались. Иногда он что-то тихо комментировал на ухо, и Нетейам сдерживал смешок, глядя, как Кири исподтишка кидает на них взгляд, будто мать, поймавшая детишек за проказой. — Ты правда думаешь, что они не скажут об этом нашим родителям? В частности моему отцу, — прошептал Ао’нунг, слегка склонив голову к нему. — Не думаю что мои сестры способны на такое, к тому же... к тому же... мой отец уже знает. Ао’нунг захрипел, поперхнувшись от неожиданности, и принялся яростно кашлять, прижимая ладонь к груди. Кири протянула ему чашу с кокосовой водой, но с таким видом, будто вовсе не спешила — только приподняла бровь, наблюдая с немой насмешкой. — Эйва, Нетейам… — прохрипел Ао’нунг, когда наконец отдышался. Он уставился на него, всё ещё чуть приоткрыв рот. — Он уже знает?! Ты… ты что, сказал ему? Нетейам пожал плечами, стараясь выглядеть спокойно, но взгляд был чуть виноватый: — Я сказал ему не потому, что хотел... А потому что иначе он бы не позволил мне лететь за тобой. Ао’нунг резко поднял глаза. — Что? — Он собирался оставить меня в лагере. Я видел это в его лице. Он боялся за меня. Боялся, что я не справлюсь. А я… — Нетейам глубоко вдохнул. — Я не мог не пойти. Не к тебе. Я сказал ему, что ты — важен. Что я не просто хочу — должен тебя вернуть. — И он… — Он посмотрел на меня. Очень долго. А потом спросил: «Ты уверен?» И всё. Ни крика, ни угроз. Только этот взгляд… как будто он уже знал, просто ждал, когда я сам это признаю. Ао’нунг выдохнул, будто из груди вышел целый океан напряжения. Он отвёл взгляд, скрывая то ли волнение, то ли дрожащую благодарность, но голос его предал: — Должен признаться, я не знал, что ты такой упрямый романтик. — Только когда вопрос жизни и смерти, — усмехнулся Нетейам. — И если ты ещё раз исчезнешь, мне придётся признаться всему клану. Даже Туктирей. А она хуже твоей матери. — Эйва милосердная… — прошептал Ао’нунг, улыбаясь в уголках губ, но глаза у него в этот момент были полны чего-то куда более глубокого, чем просто облегчение. — Так вот. — Нетейам снова взглянул на него. — Он знает. И всё ещё рядом. Это всё, что мне нужно. На секунду Ао’нунг замолчал, разглядывая лицо Нетейама — мягкое, светящееся от бликов огня и луны, чуть упрямое, как всегда, но… бесконечно родное. Он наклонился чуть ближе, не прикасаясь, но давая понять: — А ты бы сказал мне раньше. До того, как я чуть не задохнулся от твоей "новости". — Я подумывал. Но… ты слишком красиво жуёшь рыбу, не хотелось портить момент, — усмехнулся Нетейам. Ао’нунг хмыкнул, откинув назад мокрую прядь волос. — Ну, теперь я точно не смогу есть спокойно. Придётся переживать, что твой отец стоит у меня за спиной с гарпуном. Они оба рассмеялись. Цирея подошла к ним мягко, словно морская волна, и положила руку на плечо Ло’ака. — Хочешь станцевать со мной? — её глаза сияли в свете факелов. — Я?.. Да! Конечно, — пробормотал он, запинаясь, но с таким восторгом в голосе, что Кири усмехнулась в кулак. Он взял её за талию, и они вышли в центр, где уже играла музыка — ритмичная, глубокая, будто пульс самой лагуны. Цирея скользила, как вода, и Ло’ак, стараясь не отставать, крепко держал её, чувствуя, как мурашки пробегают по спине от её прикосновений. Она прижалась ближе, смеясь, кружа в его объятиях. — Ло’ак, ты танцуешь так хорошо, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Спасибо, Цирея… — голос его дрогнул. — Ты… ты очень красива. Особенно сегодня. Она улыбнулась, чуть склонив голову, довольная, и потянулась ближе. Его пальцы инстинктивно сжали её бёдра, тело отзывалось на знакомую близость. Он помнил её дыхание у шеи, когда совсем недавно они были одни — соединённые. И сейчас в жаре танца, в её запахе, в движении её бёдер рядом — это воспоминание вспыхнуло ярко. Он попытался оттолкнуть его, но… Он повернул голову — и встретился взглядом с Тоновари. Вождь стоял у края круга, руки скрещены, лицо спокойное… но глаза следили. Ло’ак сглотнул. — Что случилось? — тихо спросила Цирея, чувствуя, как он напрягся. — Ничего… Просто… Твой отец смотрит. Очень пристально. — Пусть смотрит, — прошептала она, наклоняясь к нему ближе. — Я с тобой. А ты — со мной. И прежде чем он успел что-либо ответить, она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Глубоко, жадно, с жаждой, которую Ло’ак не успел заглушить. Мир замкнулся на них двоих — её губы, её дыхание, её руки на его груди. Его пальцы скользнули по линии её спины, вновь легли на её талию. Но внезапно барабаны смолкли. Голос Тоновари взлетел над площадью: — Народ Меткайны! Сегодняшний день — не только праздник силы. Это день подготовки к будущему. Завтра мой сын Ао’нунг и наш новый Воин — Нетейам Салли — отправятся к соседнему клану на переговоры. Мы надеемся на союз и защиту всех под сенью Эйвы! Тишина. Аплодисменты. Но Цирея и Ло’ак уже отстранились, смущённые, дышащие в унисон. — Эм… может, выпьем чего-нибудь холодного? — предложил Ло’ак, покраснев до самых ушей. — Да. И поскорее, — хихикнула Цирея, взяв его за руку и потянув прочь с танцплощадки, пока Тоновари продолжал говорить.