Возвращение на Пандору.

Неделя тишины превратилась в медленную пытку. Океан, обычно даривший покой, теперь казался бескрайней могилой. В маруи вождя воздух был пропитан напряжением. Ронал не давала мужу ни минуты покоя. Её голос, обычно властный и спокойный, теперь звенел от негодования. — Что ты ему сказал, Тоновари? — в сотый раз допытывалась она, сверля его взглядом. — Ты видишь, во что превратился наш сын? Он — тень! Ты разбил их союз так безжалостно, будто вырывал сорняк, а не живое чувство. Неужели твои страхи стоят жизни этого мальчика? Она видела, как Аонунг часами сидит на берегу, глядя в горизонт, и сердце Тсахик обливалось кровью. Ей было невыносимо смотреть в глаза Салли, чувствуя на себе груз вины за жестокость мужа. В хижине Салли же поселился настоящий мрак. Нейтири металась, как раненая палулукан, сжигая всё вокруг своим гневом. Она ненавидела этот остров, ненавидела Тоновари и, в глубине души, винила себя. Глядя на Джейка, она замирала от ужаса: он почти не ел, осунулся, а в его глазах погас свет. — Иди к нему, Джейк, — прошипела она, кивнув в сторону маруи вождя. — Иди и вытряси из него правду. Мы теряем сына, а он прячется за своими законами! Маленькая Тук то и дело дергала отца за край одежды: — Папа, а Нетейам сильно заболел? Почему он так долго не возвращается из леса? Джейк лишь молча уводил дочь в сторону, не в силах объяснить ребенку, что их брат, возможно, больше никогда не вернется. Ло’ак очнулся в мире, который изменился до неузнаваемости. Слушая сбивчивые рассказы Кири и Циреи, он не верил своим ушам. «Мой идеальный брат... и Аонунг? Супруги?» Внутри него бушевал шторм: ярость на Аонунга за то, что втянул брата в это, боролась с отчаянным желанием обнять Нетейама и сказать, что он на его стороне. — Я не понимаю, Цирея, — шептал он, сжимая её руку. — Как он мог всё это скрывать? И где он теперь? — Твой брат хотя бы на свободе, — грустно отвечала девушка, вытирая слезы. — А мой... мой здесь, но он мертв внутри. Он перестал говорить, Ло’ак. Он просто ждет смерти. Аонунг брел по кромке прибоя, не разбирая пути. Каждый шаг давался с трудом, словно кости налились свинцом, а сердце, разбитое вдребезги, кололо грудь острыми осколками. Боль была везде: в воздухе, в шуме волн, в каждом вдохе. Он не мог осознать, как быстро рухнул его мир. Он отдал бы всё — статус, будущее вождя, саму жизнь — лишь бы вернуть Нетейама. Но имел ли он на это право? Имел ли право искать его, спасать, просто коснуться руки после того, как сам же нанес тот смертельный удар на глазах у всего клана? Приблизиться к старшему сыну Салли теперь казалось кощунством. Как можно молить о возвращении туда, где ты сам уничтожил всё до основания? Тогда, в лесу, он был готов умереть за него. А теперь? Теперь он жил, но эта жизнь была хуже смерти. Колени Аонунга подогнулись, и он рухнул на мокрый песок. Из груди вырвался истошный, нечеловеческий крик — имя мужа, прозвучавшее как вой раненого зверя, обреченного на одиночество. Океан поглотил этот звук, оставив лишь соленый привкус на губах. Сорванным, охрипшим полушепотом он начал напевать горькую мелодию, раскачиваясь в такт волнам: «Нам не остаться вдвоем, Нам не суметь простить. В мире разбитом моем Нечего больше хранить. Снова "забудь", "не люби"... Но как это сердцу внушить? Ложь моя — в бездну рывок. Ты не увидишь слезы, Но сквозь холодный песок — Мой крик! Мой крик! Сотни чужих голосов Правду однажды вскроют; Но какой ценой, если нас Больше ничто не свяжет? Отпустить... не любить... Как мне всё это забыть? Ливень застыл внутри. Может, услышишь и ты... Мой крик!» Аонунг замолчал, уткнувшись лицом в ладони. Ветер уносил остатки песни, а он всё сидел на коленях, не зная, хватит ли ему сил подняться и сделать хотя бы один шаг обратно к людям Цирея нашла его, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая океан в цвета запекшейся крови. Она долго стояла поодаль, слушая его надрывную песню, и каждое слово брата отзывалось в её душе острой физической болью. Она никогда не видела Аонунга таким — гордый наследник клана исчез, осталась лишь изломанная, кричащая от горя тень. Она медленно подошла со спины и опустилась на колени рядом с ним, прямо в мокрый песок. Цирея не стала ничего говорить, не стала призывать его быть сильным. Она просто обняла его, прижимаясь щекой к его вздрагивающему плечу. — Брат... — тихо прошептала она, и её голос дрогнул. — Хватит. Ты погубишь себя. Аонунг не пошевелился, лишь его дыхание стало еще более рваным. — Я убил его, Цирея, — прохрипел он, не поднимая головы. — Я видел его глаза, когда отрекался. В них больше ничего не осталось. Даже ненависти. Только пустота. Я спас их тела, но я убил его дух. Цирея крепче сжала объятия. Она знала, что Ло’ак сейчас в таком же состоянии, хоть он и был здесь, рядом. Но Нетейам... его отсутствие ощущалось как огромная дыра в самой ткани реальности. — Он жив, Аонунг. Я чувствую это. Эйва не забирает тех, кто так сильно любит, — она отстранилась и заглянула брату в лицо, заставляя его посмотреть на неё. Её глаза блестели от слез. — Но если ты будешь сидеть здесь и выть на луну, он никогда не вернется. Наш отец совершил ошибку, прикрываясь страхом. Ты совершил ошибку, прикрываясь ложью. Но ещё не поздно пойти за ним. — Как? — Аонунг горько усмехнулся, вытирая лицо грязной от песка рукой. — Салли меня убьют прежде, чем я успею взлететь. А отец... он лишит меня всего. — Ты уже всё потерял, — отрезала Цирея с неожиданной для неё твердостью. — Разве может быть что-то хуже этого? Она протянула ему руку, помогая подняться. Аонунг едва стоял на ногах, его походка была тяжелой, а взгляд — отсутствующим. Весь путь до деревни прошел в тягостном молчании, прерываемом лишь шелестом волн и их тихими шагами по песку. Когда они приблизились к жилым маруи, Аонунг невольно замедлил шаг. Он боялся столкнуться с кем-либо из Салли, боялся увидеть осуждающий взгляд отца или скорбный лик Ронал. Но деревня словно вымерла — вечерняя мгла окутала берег, и только редкие огни костров напоминали о жизни клана. — Тебе нужно поспать, Нунг, — тихо сказала Цирея, когда они подошли к входу в их семейное жилище. — Мама дала отцу успокаивающий отвар, он сейчас не тронет тебя. Аонунг лишь коротко кивнул. Внутри него была выжженная пустыня. Он вошел в маруи и, не глядя на родителей, которые сидели в глубине, упал на свою циновку. Он закрыл глаза, но вместо сна перед ним стояло лицо Нетейама — его испуганный, разочарованный взгляд в тот момент, когда слова отречения сорвались с губ рифового принца. В соседней хижине Джейк Салли сидел у постели Ло'ака. Он слышал шаги Аонунга и Циреи снаружи. Его кулаки сжались, но он не двинулся с места. В его душе боролись гнев и понимание: он видел, что сын вождя уничтожен не меньше, чем его собственный первенец. Ночь опустилась на острова, принеся с собой холод и тревожные сны. Нейтири говорила тихим, но вибрирующим от ярости шепотом. Она дождалась, пока Тук и Кири крепко заснут, а дыхание раненого Ло’ака станет ровным, и только тогда обрушила на мужа всё, что копилось в ней долгие дни. — Как ты мог, Джейк? — Она стояла в тени маруи, её глаза сверкали, как у хищника, готового к прыжку. — Ты знал. Ты видел, как они смотрят друг на друга, ты знал об их связи — и молчал! Ты позволил нашему сыну совершить Цахейлу с рифовым мальчиком, не сказав мне ни слова! Джейк сидел, низко опустив голову, его широкие плечи казались ссутулившимися под непосильным грузом. Он не пытался оправдываться, понимая, что каждое его слово сейчас будет встречено в штыки. — А теперь? Что теперь, Салли?! — продолжала она, подходя ближе и почти шипя ему в лицо. — Твой старший сын пропал. Его нет уже неделю! Он улетел с разбитым сердцем, униженный перед всем этим чужим кланом. Ты позволил Тоновари растоптать гордость нашего сына! Где он сейчас? В лесу? В океане? Жив ли он вообще?! — Нейтири, я пытался дать ему свободу, которую не давали мне... — глухо отозвался Джейк, наконец подняв на неё измученный взгляд. — Свободу?! — Нейтири горько усмехнулась. — Ты дал ему возможность совершить ошибку, за которую он теперь платит кровью. Ты командир, Джейк, ты должен был предвидеть гнев Тоновари. Теперь у нас нет ни союзников, ни старшего сына. Ты привел нас сюда, чтобы спасти, но пока мы только теряем. Она резко отвернулась, не желая видеть его сочувствия. В хижине повисла тяжелая, удушливая тишина. Джейк понимал: она права. Его стратегия молчания обернулась катастрофой, и если он не найдет способ вернуть Нетейама завтра, его семья может окончательно развалиться. Джейк шел через затихшую деревню, и каждый шаг по деревянным настилам отзывался в его груди глухим ударом. Он чувствовал: за яростью Тоновари скрывается не просто упрямство вождя или приверженность традициям. Там было нечто древнее, колючее, пропитанное первобытным страхом, который не имел отношения к политике или продолжению рода. Тоновари не спал. Он стоял на краю настила в одной из комнат маруи, глядя на черную гладь океана, и в его позе не было привычного величия — только тяжесть, пригибавшая его к земле. Когда тень Джейка упала на плетеный пол, вождь даже не обернулся. — Ты пришел винить меня, Салли, — глухо произнес Тоновари. — Твоя женщина уже сделала это своими глазами. Джейк встал рядом, не дожидаясь приглашения. Его голос был низким и лишенным привычной командной стали — сейчас это был разговор двух отцов. — Дело не в нарушении правил, Тоновари. И не в том, что они оба — мужчины. Я видел твой взгляд. Ты не просто злился — ты боялся. Словно их связь пробудила что-то, что ты годами пытался похоронить. Расскажи мне. Что за тень легла на твою семью из-за этого союза? Тоновари долго молчал. Слышно было только, как волны лижут сваи хижин. Наконец он повернулся, и в свете биолюминесценции его глаза казались бездонными колодцами. — Ты пришелец, Джейк Салли. Ты видишь мир как битву, которую можно выиграть силой или тактикой. Но у Меткаина есть память, которая длиннее твоих войн. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Есть старая легенда... секрет, который хранится в роду вождей. О тех, кто рождается со связью, подобной их. Мой предок... он не просто полюбил мужчину. Он разорвал равновесие между морем и лесом. Эйва не просто «соединяет», Джейк. Иногда Она связывает души так крепко, что смерть одного становится проклятием для всего народа. Он впился пальцами в свои колени. — Я видел в глазах Аонунга ту же одержимость. Если бы я позволил им быть вместе, и с твоим сыном что-то случилось — мой сын ушел бы вслед за ним, забрав с собой дух нашего клана. Я не разорвал их союз из злобы. Я пытался спасти Аонунга от судьбы, которую он не сможет вынести. Но теперь... — Теперь мы всё равно теряем их обоих, — закончил за него Джейк, чувствуя, как по спине пробежал холодок от мистической серьезности этих слов. — Твоя легенда сбывается, Тоновари. Мой сын умирает где-то в одиночестве, а твой — на твоих глазах. Полог маруи резко откинулся, и внутрь вошла Ронал. Её лицо было бледным, но решительным; она слышала последние слова мужа и больше не собиралась позволять этой тайне отравлять настоящее. — Хватит недомолвок, Тоновари, — отрезала она, вставая между двумя мужчинами. — Если ты хочешь, чтобы Джейк понял серьезность ситуации, расскажи ему всё. До конца. Тоновари вздрогнул, его плечи поникли. Он долго смотрел на свои ладони, прежде чем заговорить голосом, полным вековой горечи. — Джейк Салли, ты думаешь, наш запрет — это просто прихоть или гордость? Нет. Это кровь. — Вождь тяжело вздохнул. — В моем роду мужчины несут в себе особенный дар... или проклятие Эйвы. Если мужчина моей крови связывает свою жизнь с другим мужчиной в истинном союзе Цахейлу, его тело меняется. Он обретает способность вынашивать дитя. Джейк замер, его глаза расширились от шока. Он слышал о многих чудесах Пандоры, но это выходило за рамки его понимания. — Мой дед, — продолжал Тоновари, и его голос задрожал. — Он был великим вождем. Он полюбил воина и заключил с ним союз, наплевав на страхи старейшин. Когда пришло время... он погиб. Мужчина не предназначен для того, чтобы дать жизнь так, как это делает женщина. Он умер от потери крови прямо в руках своего возлюбленного. Тот воин обезумел от горя и ушел в океан, а клан едва не распался, оставшись без лидера. Ронал положила руку на плечо мужа, дополняя его рассказ: — С тех пор в семье вождей такие союзы — табу. Тоновари увидел в Аонунге и Нетейаме ту самую связь, которая запускает этот процесс. Он испугался, что история повторится. Что твой сын станет причиной смерти нашего сына, или наоборот. Он хотел спасти Аонунга от мучительной смерти, которую видел в преданиях. Джейк молчал, переваривая услышанное. Гнев на Тоновари сменился тяжелым осознанием. Теперь всё встало на свои места: и лихорадочный страх вождя, и его готовность пойти на крайние меры. — Но Эйва уже соединила их, — тихо произнес Джейк. — Если они уже мужья... значит, процесс запущен? И если мы не найдем Нетейама сейчас, всё может закончиться еще трагичнее? Ронал медленно кивнула, её взгляд стал пугающе серьёзным. — Да, Джейк. Цахейлу между ними завершена, а значит, природа уже берёт своё. Но самое страшное сейчас — то, в каком состоянии находится Нетейам. Отречение Аонунга на площади нанесло ему страшный удар. Если связь разорвана насильно, если один из партнёров испытывает смертельную боль и отчаяние, это может убить их обоих физически. — Моё слово неизменно, женщина, — глухо и властно отчеканил Тоновари, осаждая супругу ледяным взглядом. — Я не стану менять решений. Молчи. А твой сын… Нетейам найдётся. Он сильный воин, с ним ничего не… — Скажи мне, чего ты боишься?! — резко перебил его Джейк, делая шаг почти вплотную к вождю. Он тяжело дышал, его янтарные глаза горели отчаянной решимостью. — Чего именно ты страшишься, Тоновари?! Выложи всё как есть! Лицо вождя рифов исказилось от долго сдерживаемой муки. Из его груди вырвался глухой, яростный рык: — Того, что мой сын погибнет! Погибнет от того, что понесет дитя под сердцем, или умрёт во время родов, как мой дед! Я не стану смотреть, как из-за лесного мальчика кровь моего первенца окрасит этот песок! В маруи повисла звенящая, удушливая тишина. Тайное знание, веками пугавшее правящий род Меткаина, наконец было произнесено вслух. Джейк замер всего на мгновение, лихорадочно перебирая в голове всё, что знал о человеческой медицине, оставшейся на базах Оматикайя. — Но ведь сейчас всё изменилось, Тоновари! — горячо заговорил Салли, подаваясь вперёд. — Мир стал другим. У нас есть технологии! Человеческая медицина творит чудеса. Если это случится… если Аонунг зачнёт, мы сможем помочь ему! Учёные Норма и Макса сделают всё необходимое. Они проведут операцию, они остановят любое кровотечение! Моему сыну Ло'аку спасли жизнь технологии, и Аонунга они спасут! Тоновари вскинул голову. Его ноздри раздувались от гнева, а уши плотно прижались к голове. В его взгляде вспыхнула первобытная, непреклонная ненависть. — Ты думаешь, я доверю жизнь своего сына этим железным машинам?! — прошипел он прямо в лицо Джейку, и этот звук походил на предупреждающий свист ядовитой твари. — Ты думаешь, я отдам наследника клана в лапы небесных демонов и их проклятого металла?! Их инструменты приносят только смерть и разорение. Они сожгли твой дом, Салли, а теперь ты хочешь впустить их в моё маруи?! Ронал тяжело дышала, переводя взгляд с мужа на командира лесных воинов. Она, как Тсахик, понимала страх Тоновари перед чуждыми технологиями, но как мать она видела, что их время стремительно истекает. Связь между мальчиками была истинной, и древний механизм природы уже невозможно было остановить простым приказом. Их яростный спор прервал резкий, глухой грохот, донесшийся из глубины этого же маруи — из той части хижины, где спали Аонунг и Цирея. Вслед за шумом раздался испуганный, сдавленный крик девушки. Тоновари и Джейк одновременно рванулись за плетеную перегородку, Ронал бросилась следом. В углу хижины, прямо на своей спальной циновке, в судорогах бился Аонунг. Его тело неестественно выгнулось дугой, мышцы одеревенели, а сильные руки судорожно прижались к груди, словно он пытался защититься от удара в самое сердце. Челюсти парня были намертво сжаты, сквозь зубы пробивался хриплый, удушливый стон, а по коже шеи и плеч хаотично, безумными вспышками проносились ярко-синие биолюминесцентные точки. — Аонунг! Брат, пожалуйста! — Цирея в ужасе сидела рядом на коленях, боясь даже прикоснуться к нему, её лицо было мокрым от слёз. — Он просто лежал, а потом резко закричал и начал… я не знаю, папа, сделай что-нибудь! Тоновари тяжело рухнул на колени перед сыном. Вся его властная маска вождя осыпалась за долю секунды. Он попытался прижать бьющегося в конвульсиях подростка к полу, чтобы тот не навредил себе, но мышцы Аонунга были твердыми как камень. — Ронал! — в панике выкрикнул вождь, оборачиваясь к жене. — Что с ним?! Тсахик уже была рядом. Она схватила сына за запястье, её пальцы скользнули по бьющемуся пульсу, а взгляд упал на его косу, которая мелко подрагивала. Лицо женщины побледнело так, словно из неё самой выкачали всю кровь. — Это связь, Тоновари… — её голос сорвался на шепот, полный первобытного ужаса. — Это не болезнь. Нетейам… Связь между ними истинная. Тоновари держал бьющегося в судорогах сына, и его широкие ладони крупно дрожали. Он поднял на Джейка взгляд, в котором больше не было ни надменности, ни злобы — только дикий, загнанный страх отца, теряющего первенца. — Салли… Твой сын… Что он делает?! Как нам остановить это?! — хрипел вождь Меткаина, умоляюще глядя на командира Оматикайя. Затем судороги так же внезапно прекратились. Тело Аонунга тяжело обмякло, с глухим стуком упав обратно на циновку. Мышцы расслабились, но его тут же забила крупная, ледяная дрожь. Он резко, широко открыл глаза. Его бирюзовый взгляд был абсолютно безумным, невидящим и остекленевшим от пережитого шока. Грудная клетка парня ходила ходуном, он судорожно ловил ртом воздух, словно только что выбрался из удушающей глубины океана. Кожа покрылась каплями холодного пота. — Нетейам… — сорвался с его искусанных губ едва слышный, сиплый выдох. Ронал крепче прижала его к себе, пытаясь согреть своим телом. Цирея продолжала тихо всхлипывать, гладя брата по дрожащей руке. — Нунг, мальчик мой, ты слышишь меня? — умоляюще прошептала Тсахик, вглядываясь в его лицо.