Возвращение на Пандору.

      Ротхо выпрямился, сбрасывая оцепенение. Страх испарился, уступив место лихорадочному торжеству — так выглядит существо, которое наконец-то держит в руках козырь, способный уничтожить врага.       — Я знаю, где они, — отчеканил он. Голос, резкий и звонкий, распорол тишину лагеря. — Пойдем со мной, вождь. Ты увидишь всё сам. Без красивых слов и оправданий.       Лагерь замер. Даже пламя в кострах будто присмирело. Тоновари не шевелился, но его ладони, лежащие на плечах Циреи, заметно напряглись. Он смотрел на Ротхо в упор — тяжело, давящим взглядом лидера клана.       — Ты осознаешь тяжесть своих слов? — голос вождя звучал пугающе тихо. — Ты пришел ко мне, чтобы обвинить моего сына.       — Я пришел, чтобы ты перестал закрывать глаза на правду, — отрезал Ротхо. — Ты не видишь очевидного только потому, что это Аонунг.       Цирея вздрогнула, как от удара. Маленькая Тук, почувствовав общее напряжение, снова всхлипнула и сильнее вжалась в Кири. — Они ничего не сделали... — пробормотала малышка, отчаянно пытаясь защитить привычный мир.       Кири шагнула из тени, её глаза опасно сузились.       — Ты упиваешься этим, Ротхо, — в её шепоте слышался яд. — Тебе мало раненого Ло’ака. Тебе нужно растоптать еще и Аонунга.       — Я спасаю клан! — сорвался на крик юноша. — Пока вы все играете в верность, он тянет нас на дно!       Тоновари поднял руку, и лес мгновенно замолчал. Лицо вождя превратилось в неподвижную маску, за которой скрывалась буря. Он медленно убрал руки с плеч дочери, коснулся её лба своим — короткое, полное горечи прощание с покоем — и выпрямился. — Оставайся здесь, Цирея. Присмотри за младшими.       Он перевел взгляд на Ротхо. — Веди. Но помни: если твои слова продиктованы завистью или ядом в сердце... если ты очернил имя моего сына ради своей выгоды — Эйва не примет твоего покаяния.       Ротхо лишь резко кивнул. В его жесте не было смирения — только предвкушение победы. — Идем. Они тут. Совсем близко. Там, где ты меньше всего ожидал их найти.       Смех еще не утих, а ветер продолжал играть их волосами, когда реальность ледяным приливом накрыла берег. Аонунг и Нетейам одновременно замерли. В паре десятков шагов, неподвижный и монументальный, как скала во время шторма, стоял Тоновари. Он крепко сжимал руки Циреи и Тук, а за его плечом, тяжело дыша, маячил Ротхо. Его торжествующий шепот всё еще вибрировал в воздухе, ядовитый и резкий.       Уши Аонунга дернулись, уловив хруст песка. Страх парализовал его, в одно мгновение обрушив всё, что они так бережно строили. Руки парня мелко задрожали. Рифовый принц резко вскочил, озираясь по сторонам в отчаянной попытке понять, насколько всё плохо. Нетейам, сбитый с толку внезапностью, проводил взглядом свою пару. Но стоило ему услышать тяжелые шаги в нескольких метрах от них, как сердце пропустило удар. «Хоть бы это был отец или Кири», — промелькнуло в голове, прежде чем он решился обернуться.       — Проклятье… — выдохнул Аонунг.       Перед ним возвышался отец. Ротхо выглядывал из-за спины вождя, и в его глазах Аонунг прочел всё: предательство, зависть и конец их тайны.       Взгляд Нетейама столкнулся с ледяным взором Тоновари. Позади вождя уже собирались тени — клан следовал за своим лидером, привлеченный шумом. Это казалось дурным сном, коротким замыканием реальности. Лесной воин быстро поднялся, судорожно отряхивая песок с кожи, и встал вплотную к Аонунгу. Плечом к плечу, чувствуя дрожь друг друга. Хвост Нетейама бешено хлестал по воздуху, а в глазах застыл немой вопрос: что теперь?       Аонунг рванул руку Нетейама в свою, намертво переплетая пальцы. Ярость, раскаленная и едкая, на мгновение вытеснила страх перед отцом. Ему хотелось вцепиться в глотку Ротхо, стереть это выражение мерзкого триумфа с его лица, заставив навсегда пожалеть о предательстве.       Тоновари медленно перевел взгляд на их сцепленные руки. Его голос, тяжелый и рокочущий, ударил по барабанным перепонкам:       — Что, во имя Эйвы, здесь происходит?! — Он не пытался говорить тише, его гнев требовал свидетелей. — Аонунг, ты пал в моих глазах. Как ты посмел… броситься в объятия парня? Да еще такого, как он! В нем течет кровь демонов! Ладно твоя сестра, она дитя, но ты… будущий вождь! Ты знал правила и сознательно растоптал их. Как ты мог?!       — Потому что я люблю его, — голос Аонунга прозвучал неожиданно твердо, почти стально.       Он еще крепче сжал ладонь Нетейама, выдерживая тяжелый взгляд отца. Внутри всё выгорало, но на пепелище рождалась странная, пугающая сила. Впервые в жизни он не отвел глаз. Впервые он стоял вот так — открыто, не прячась в тенях, чувствуя тепло чужой кожи. Мир не рухнул, небо не упало в океан, но черта была проведена, и назад пути не было.       Лицо Тоновари исказилось, надбровные дуги гневно взметнулись вверх.       — Да как ты смеешь бросать мне это в лицо?! — прорычал он, делая шаг вперед.       — Тоновари, пожалуйста… — голос Нетейама дрогнул, но окреп. Он заставил себя заговорить, хотя взгляд его янтарных глаз метался по мощной фигуре вождя, не решаясь встретиться с ним в упор. — Вы должны понять… наша связь — это не зло. Мы хотим быть вместе. Мы не демоны, мы — На’ви, такие же, как и вы все…       Нетейам осекся. Боковым зрением он уловил движение в толпе. Чуть поодаль от вождя, в кольце притихших соплеменников, стояли его родители. Джейк и Нейтири смотрели на сына, и в их глазах отражался тот же шторм, что и в небе над океаном.       — Именно так, — бросил Аонунг, чеканя слова. Его хвост нервно бил по песку, но взгляд оставался дерзким, почти надменным. — Я устал прятаться. Почему я не могу любить его так, как ты любишь мать? Или как Джейк любит Нейтири? Откуда эта несправедливость?       Рифовый принц сорвал все замки. Ему было и страшно, и плевать на последствия одновременно — яд тайны слишком долго отравлял его изнутри.       Нетейам чувствовал каждое движение партнера и лишь сильнее сжал его ладонь, храня молчание. Под тяжелым, испепеляющим взглядом вождя он невольно прижал уши, стараясь не смотреть в ту сторону. Он поймал взгляд матери: в глазах Нейтири застыл ужас, смешанный с горьким недовольством; она то и дело косилась на Тоновари, пытаясь предугадать его следующий шаг. Отец же смотрел иначе — с сочувствием и немым сожалением. Джейк понимал, что их связь открылась тому, кто никогда её не примет. Нетейама била дрожь, страх окутывал его липким коконом.       — Вот как, — голос Тоновари стал ледяным. Гнев застилал ему обзор, превращая всё вокруг в смазанное пятно: шум прибоя, замерший клан, стоящие поодаль Салли. — И что же вы планируете делать?       Вопрос был адресован лесному воину. Это был приказ — поднять голову и смотреть в глаза. Нетейам не смог сопротивляться этой силе.       — Жить как все... — произнес Нетейам, не отводя взгляда от вождя, хотя его голос всё еще подводил его. — Жить вместе, не скрываясь. Создать свою семью.       В этих словах звучала робкая надежда на мечту, которой, возможно, не суждено сбыться. Всё, что копилось в душе месяцами, вырвалось наружу. Они хотели признаться позже, после переговоров, но судьба в очередной раз вывернула всё наизнанку. Сделав глубокий вдох, будто сбрасывая груз с плеч, он посмотрел на Аонунга.       Рифовый принц коротко кивнул, подтверждая каждое слово.       — Ты не сможешь нам помешать, — добавил Аонунг, и в его голосе прорезался металл. — Делай что хочешь, отец. Мои чувства к нему ты не изменишь.       — За мной! — рявкнул Тоновари. Он рванулся к сыну, стальной хваткой впился в его запястье и буквально поволок за собой по песку.       Пальцы Нетейама и Аонунга с силой расцепились.       — Ты тоже меня разочаровал, — бросил вождь через плечо лесному воину. — Стоило назначить тебя помощником командира, как ты втянул моего сына в это безумие!       Голос Тоновари вибрировал от ярости. Нетейам вскинул растерянный взгляд, кусая губы; до него доносился ядовитый шепот клана — сотни глаз жадно впитывали их позор.       — Отец, стой! Пусти! — Аонунг чувствовал, как пальцы отца до боли сдавливают кость.       На глаза наворачивались слезы бессильной злобы. Ему хотелось ударить, вырваться, убежать назад — туда, где остались объятия Нетейама и вкус его губ. Мир сузился до этой боли в руке и невыносимого желания вернуться.       Нетейам замер, глядя, как вождь уводит его любовь. Обвинения Тоновари ударили под дых: «Виноват. Я действительно во всем виноват». Он всегда был послушным сыном, идеальным воином, и сейчас привычка подчиняться сковала его тело. Но сердце, разрываемое надвое, оказалось сильнее. Вскинув голову, он закричал, срывая голос:       — Аонунг! Я люблю тебя, слышишь?! Что бы ни случилось! Родной мой! Мой муж!       — И я люблю тебя! — в отчаянии взревел Аонунг.       В груди будто что-то с хрустом сломалось. Он дернулся, но хватка отца была мертвой — на коже наверняка уже проступал синяк. От этой беспомощности хотелось выть.       В этот момент тяжелая ладонь легла на плечо Нетейама. Он резко обернулся и столкнулся с взглядом отца. В глазах Джейка смешались жалость и горькое разочарование. Он знал, что Тоновари не проявит милосердия, и предвидел этот финал.       — Идем, — глухо произнес Салли, разворачивая сына. — Нам здесь больше нечего делать.       Нетейам покорно побрел за отцом, чувствуя, как внутри воцаряется мертвая пустота. Он мельком взглянул на мать: Нейтири стояла неподвижно, скованная шоком. Заметив взгляд сына, она лишь гневно зашипела и стремительно направилась к их маруи, не желая видеть его позора.       Аонунг наблюдал за уходящими Салли, и каждое их движение отзывалось в груди острой иглой. Губы дрожали. Когда Тоновари втолкнул его в маруи, там уже ждали Ронал и Цирея. Холодок пробежал по спине парня: сейчас ему предстояло выдержать удар от матери и сестры. Стыд и страх сплелись в удушающий узел.       Ронал медленно окинула сына взглядом, затем перевела взор на мужа. Ей не нужны были слова — суровая маска Тоновари сказала всё. Она давно догадывалась о чувствах Аонунга и Нетейама, и теперь сцена лишь подтвердила её опасения. Цирея, напротив, замерла в растерянности.       — Что случилось? — она поднялась с пола, переводя взгляд с отца на брата. — Папа, Нунг, да объясните же!       — Похоже, правда всплыла наружу, — холодным, ровным тоном произнесла Ронал, глядя в глаза мужу.       Тоновари замер. Догадка обожгла его: супруга знала.       — Ты знала?! — яростно рыкнул он, перенося гнев на жену.       Страх Аонунга мгновенно передался сестре. Уши обоих подростков плотно прижались к голове, а хвосты безвольно замерли у ног.       — Знала, — уверенно ответила Тсахик, гордо вскинув голову. — Но я молчала, потому что знала: ты уничтожишь это, не дав им шанса.       — Значит, ты не против, что наш сын «водится» с этим демоном?! — прошипел вождь. В его голосе смешались ярость и горечь предательства со стороны самого близкого ему нави.       — Если Эйва допустила это, кто я такая, чтобы спорить? — отчеканила Ронал.       Как Тсахик, она видела глубже: если её сын разглядел свет в лесном воине, значит, такова воля Великой Матери. Она пытливо посмотрела на Аонунга, ожидая признания.       — Да, мама, я люблю его! — выкрикнул Аонунг, в отчаянии глядя на отца. — Эйва благословила нас. Отец, почему?! Почему ты запрещаешь мне любить его так, как ты любишь маму?       Тоновари на мгновение лишился дара речи. Честность сына ударила по нему сильнее любого оружия. Он резко отвернулся, пряча смятение.       — Я уже всё сказал. Моё решение не обсуждается.       — И что ты сделаешь? — Ронал оскалилась, видя, как в муже закипает слепая ярость. Она не боялась его гнева, но опасалась его решений.       — Всё просто, — Тоновари медленно повернулся к сыну, и в его взгляде была сталь. — Аонунг разорвет эту связь. Немедленно. Иначе я изгоню всё семейство Салли из нашего клана. И мне плевать на вашу дружбу и привязанности!       Он обвел тяжелым взглядом всю семью, ставя точку в этом споре.       — Ты не можешь разорвать то, что сплела Великая Мать, — гортанно прошипела Ронал. В ее глазах вспыхнул гнев, который был страшнее ярости Тоновари. Она видела, как по лицу Циреи покатились слезы, и шагнула к мужу вплотную. — Кто ты такой, чтобы идти против воли Эйвы? Хочешь навлечь на нас проклятие, изгнав Салли? — Ронал говорила жестко, обнажая правду, которую вождь пытался игнорировать. — Подумай! Изгнав их, ты лишишь нас сильнейших воинов. Нейтири и Джейк — столпы этой войны. И подумай о дочери: если Салли уйдут, уйдет и тот, кто предназначен ей. Ты хочешь, чтобы родные дети до конца дней питали к тебе ненависть?       В этот момент в маруи не было правителя выше Цахик. Тоновари чувствовал ее мощь, понимая, что каждое слово жены бьет точно в цель.       — И что мне делать, Ронал?! — почти взвыл он от отчаяния. Голос сорвался на хрип. — Ты забыла, что случилось с моим дедом? Забыла наш секрет?! Мой сын должен быть с женщиной, и дело не в продолжении рода... ты знаешь, с чем это связано! Это их вина! Это Салли поддались искушению, зная все запреты!       Ронал на мгновение замолчала, смягчая тон, но не уступая в силе.       — Я помню всё, Тоновари. Но наш сын любит его. Видишь? Даже после твоих угроз он не отпустил его руку. Ты ошибаешься, считая это их прихотью. Они были предначертаны друг другу еще в утробе. Не нам судить, «правильно» это или нет. — В глазах Цахик отражались блики пламени, превращая ее взгляд в нечто неземное. Все в маруи застыли, боясь даже дышать. Ронал медленно подняла руку и коснулась лица мужа, стирая маску гнева. — Мы не можем разлучить их — ради их жизни и нашего мира. Разве ты не хочешь, чтобы наши дети были счастливы? — прошептала она, заглядывая в его полные боли и страха глаза. — Мы справимся.       — Я не могу... не хочу подвергать его такой опасности, — выдохнул вождь, пряча взгляд. — Если он вдруг...       Он осекся. Последнее слово застряло в горле — он не мог произнести его вслух, зная, что Аонунг и Цирея ловят каждый их вздох.       — Аонунг, ты разорвешь эту связь! — голос Тоновари хлестнул, как удар хвоста иктана. Он резко обернулся к сыну, и в его глазах не осталось места для жалости. — Либо ты делаешь это сейчас, либо я изгоняю семью Салли с наших островов. Выбирай.       Воздух в маруи стал тяжелым, удушливым. Аонунг вздрогнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Слезы застлали глаза, а пальцы, которые еще недавно согревал Нетейам, начали мелко дрожать.       — О-отец... ты не можешь, — прохрипел он, едва выдавливая слова. — Это несправедливо, они же наши союзники... они наши друзья...       — Выбор за тобой, — отрезал вождь, намеренно отворачиваясь, чтобы не видеть надломленного взгляда сына. В груди Тоновари всё сжалось от звука этого прерывистого дыхания, но он заставил себя стоять неподвижно. Он верил: эта жестокость — единственное, что спасет Аонунга от чего-то гораздо более страшного. — Если выберешь чувства — на твоей совести будет изгнание семьи твоего любимого. Ты сам обречешь их на скитания и гибель. Решай.       Аонунг вышел из маруи на негнущихся, ватных ногах. Мир вокруг потерял краски, став серым и зыбким. Казалось, сама жизнь по капле вытекает из него, оставляя лишь пустую оболочку. Голова раскалывалась от невыносимого выбора, пальцы дрожали, а хвост судорожно бился о лодыжки.       Там, за пригорком, притаилась хижина Салли. Она выглядела обманчиво спокойной, но чем ближе подходил Аонунг, тем отчетливее слышал приглушенные, тяжелые голоса. Из-за плотных палантинов доносился яростный шепот и резкий, гортанный рык Нейтири — мать семейства не сдерживала гнева, распекая старшего сына.       Аонунг замер у входа, чувствуя, как сердце заходится в колючем ритме. Собрав остатки воли, он отодвинул край ткани и переступил порог. В хижине мгновенно воцарилась мертвая тишина. Все взгляды — колючие, вопрошающие, полные боли — скрестились на нем. Нейтири полоснула его взглядом, полным такого презрения, что парень едва не отшатнулся. В ее глазах читался однозначный приговор: «Это всё ты». Она была готова разорвать его на куски прямо здесь. Для нее он был тем, кто разрушил покой их семьи, кто изменил ее послушного сына и косвенно стал причиной трагедии с Ло’аком. Младший сын Салли всё еще лежал без сознания в соседней маруи где за ним приглядывали ученицы Тцахик, из-за всего переполоха остальные были заняты.       Аонунг застыл, чувствуя, как под взглядом Нейтири кожа покрывается инеем. Он видел Ло’ака — бледного, неподвижного — и эта картина била по нему больнее, чем крики отца. Вина тяжелым камнем осела в желудке.       — Я... — голос Аонунга сорвался, превратившись в жалкий шепот. Он сглотнул вязкий ком и посмотрел на Нетейама. Тот стоял чуть поодаль, ссутулившись под гнетом материнского гнева, но стоило их глазам встретиться, как в янтарном взгляде лесного воина вспыхнула отчаянная нежность.       Нейтири сделала шаг вперед, ее хвост яростно хлестнул по воздуху, а пальцы сжались на рукояти ножа.       — Уходи, — прошипела она, и этот звук был страшнее любого крика. — Ты принес в наш дом только кровь и позор. Из-за тебя мой сын предал традиции, из-за твоих тайн мой младший едва дышит. Убирайся, пока я не забыла, чей ты сын.       — Мама, перестань! — Нетейам рванулся к Аонунгу, перехватывая руку матери, но та лишь жестко оттолкнула его.       — Нет, Нетейам, — Аонунг поднял дрожащие ладони, словно защищаясь от невидимого удара. — Она права. Всё это... из-за меня. — Он перевел взгляд на Джейка, который сидел в тени, подперев голову руками. Тот поднял глаза — в них не было ненависти, только бесконечная усталость человека, который понимает: мир рушится, и он бессилен это остановить. — Мой отец... — Аонунг замолчал, чувствуя, как губы не слушаются. — Он дал мне выбор. Либо я навсегда разрываю связь с Нетейамом... либо он изгоняет вашу семью с островов. Прямо сейчас. Всех вас. Вместе с раненым Ло’аком.       В хижине стало так тихо, что было слышно лишь прерывистое дыхание Нейтири. Нетейам побледнел, его пальцы впились в собственные предплечья. Ультиматум Тоновари прозвучал как смертный приговор.       Аонунг несся прочь, не разбирая дороги. Песок летел из-под ног, а в ушах всё еще стоял ледяной шепот Нейтири, переходящий в яростный крик. Обвинения матери Нетейама жгли спину сильнее полуденного солнца. Он чувствовал себя ядом, отравившим жизнь самой дорогой ему семьи.       Его колотило. Судорожное дыхание вырывалось из груди с хрипом, а зрение застилали слезы бессилия. Каждое слово отца теперь казалось не просто угрозой, а приговором, который он привел в исполнение, едва переступив порог чужой хижины.       «Я уничтожил их, — пульсировало в висках. — Из-за меня Ло’ак при смерти, из-за меня их выгонят в открытое море, где их найдут небесные люди».       Он едва находил в себе силы передвигать ноги, чувствуя, как дух На’ви внутри него гаснет, оставляя лишь пустую, дрожащую оболочку. Аонунг не заметил, как оказался на самом краю рифа, там, где прибой с грохотом разбивался о камни. Ему хотелось раствориться в этой пене, исчезнуть, лишь бы не делать этот выбор, который в любом случае убивал его. А за его спиной, из хижины Салли, всё еще доносились отголоски семейной бури — Нейтири не могла простить сыну того, что их судьба теперь висит на волоске из-за чувств к наследнику вождя. В этот момент Аонунг понял: прежней жизни больше нет, и какую бы цену он ни заплатил, шрамы останутся на каждом из них.       Нетейам не выдержал. Игнорируя яростный окрик матери и тяжелый, предостерегающий взгляд отца, он бросился вон из хижины. Плевать на запреты, плевать на изгнание — прямо сейчас его мир уходил под воду в образе дрожащего юноши на краю рифа.       Он нашел Аонунга там, где океан с ревом разбивался о камни, превращаясь в белую пену. Рифовый принц стоял спиной, его плечи судорожно вздрагивали, а хвост безжизненно повис, касаясь воды.       — Аонунг! — выдохнул Нетейам, сокращая расстояние в несколько прыжков.       Тот обернулся. Его лицо, обычно гордое и надменное, сейчас было опухшим от слез и искаженным такой мукой, что у Нетейама перехватило дыхание.       — Уходи... — прохрипел Аонунг, отступая на самый край. — Твоя мать права. Я яд. Мой отец... он серьезно. Если я не откажусь от тебя, вы все погибнете в море. Ло’ак... он не выдержит пути. Тейам, уходи!       — Посмотри на меня! — Нетейам шагнул вплотную и с силой обхватил лицо Аонунга ладонями, заставляя смотреть в свои янтарные глаза. — Слышишь? Я никуда не уйду. Моя семья сильная, мы справлялись и не с таким. Но я не позволю твоему отцу убить то, что между нами.       — Он выгонит вас! — закричал Аонунг, пытаясь вырваться, но лесной воин держал крепко, как лиана. — Ты не понимаешь, он не блефует! Из-за моей любви ты потеряешь дом!       — Мой дом там, где ты, — голос Нетейама внезапно стал пугающе спокойным. — Если нам придется уйти — мы уйдем вместе. Я не оставлю тебя здесь одного с этим грузом.       Аонунг замер, всхлипнув. В этот момент за их спинами, со стороны главной площади клана, протрубил рог. Протяжный, тяжелый звук, который означал только одно: вождь созывает народ для объявления воли.       — Нетейам, я не могу... не имею права подвергать тебя и твою семью такой опасности, — голос Аонунга дрожал, срываясь на жалкий шепот.       Он отступал к самому краю рифа, словно пытаясь увеличиться в размерах от собственного страха.       — Но мы совершили Цахейлу! — Нетейам шагнул за ним, протягивая руку, в его глазах застыло отчаяние, смешанное с яростным непониманием. — Перед лицом Великой Матери мы — мужья. Неужели твой отец не понимает, что идти против этого — значит идти против самой Эйвы?       Аонунг резко вскинул голову. Его лицо исказилось в болезненной гримасе, а в глазах, полных слез, промелькнуло что-то пугающе холодное — решение, принятое через силу.       — Это всё было ошибкой! — выкрикнул он, и этот крик, казалось, разорвал воздух между ними. — Всё! Каждое слово, каждая встреча... Это просто ошибка, Нетейам! Уходи!       Слова Аонунга прозвучали как пощечина. Нетейам замер, его руки, только что сжимавшие лицо любимого, бессильно соскользнули вниз. Ледяной ветер с океана внезапно показался теплее, чем этот надломленный, чужой голос.       — Ошибкой? — переспросил Нетейам, и в его глазах отразилась такая острая боль, будто ему в грудь вонзили костяной нож. — Ты называешь то, что мы разделили перед лицом Великой Матери... ошибкой?       — Да! — закричал Аонунг, отступая на шаг назад, к самому обрыву. Его била крупная дрожь. — Посмотри вокруг! Твой брат при смерти, твой отец теряет союзников, твоя мать ненавидит меня! Мой отец готов вышвырнуть вас в открытый океан на растерзание врагам! Если цена нашей связи — ваши жизни, то эта связь проклята! — Он закрыл лицо ладонями, захлебываясь в рыданиях. Каждый вдох давался с трудом, легкие будто заполнились соленой водой. — Я не могу смотреть, как из-за меня гибнет твой клан, Нетейам. Я не могу быть причиной смерти Ло’ака. Если я должен вырвать тебя из сердца, чтобы ты выжил... я сделаю это.       Нетейам стоял неподвижно, глядя, как человек, которого он считал своей второй половиной, медленно разрушает их общую вселенную. Рог протрубил во второй раз — призыв Тоновари стал требовательнее, громче.       — Ты не сможешь, — тихо, но твердо произнес лесной воин. — Цахейлу нельзя «отменить», Аонунг. Наша связь вплетена в Эйву. Ты лжешь самому себе.       — Значит, я буду жить с этой ложью! — Аонунг резко развернулся и бросился прочь от обрыва, в сторону главной площади, не оглядываясь. — Прости меня... Прости.       Он бежал навстречу отцу, навстречу суду клана, готовый принести самую страшную жертву в своей жизни, лишь бы палантины хижины Салли продолжали мирно колыхаться на ветру этого острова.       Аонунг ворвался на главную площадь клана, задыхаясь. Сотни глаз Меткаина обратились к нему — холодные, осуждающие, любопытные. Тоновари стоял в центре, возвышаясь над толпой, его лицо было высечено из камня. Рядом застыла Ронал, ее взгляд метался между мужем и сыном, в нем читалось немое предостережение.       — Аонунг, — голос вождя разнесся над водой, тяжелый и неумолимый. — Твое время вышло. Твой ответ определит судьбу семьи Салли на этих островах. Отрекаешься ли ты от связи с лесным демоном ради блага своего народа?       Аонунг открыл рот, но звуки застряли в горле. Он чувствовал, как за его спиной к площади приближается Нетейам — он ощущал его присутствие каждой клеткой кожи, через ту самую незримую связь, которую сейчас должен был разорвать.       — Я... — начал Аонунг, и его голос дрогнул. Он увидел в толпе Цирею, которая закрыла рот руками, и Ротхо, чей взгляд теперь выражал не торжество, а глухой, липкий страх от содеянного.       — Говори! — приказал Тоновари, делая шаг вперед. — Или они покинут риф до захода солнца. Со всеми своими ранеными и вещами.       В этот момент из тени деревьев вышел Нетейам. Он не бежал, он шел твердо, расправив плечи, хотя его лицо было бледным, как морская пена. Он встал чуть поодаль от Аонунга, не приближаясь, но и не отводя взгляда.       — Отец... — Аонунг зажмурился, перед глазами всплыл образ умирающего Ло'ака и полные ненависти глаза Нейтири. Сердце обливалось кровью. — Я... я выбираю клан. Я разрываю эту связь. Она была... ошибкой. Наваждением.       Толпа выдохнула. Гул пронесся по рядам На'ви. Нетейам вздрогнул, будто в него попала стрела, но не отвел взгляда. Он видел, как дрожат колени Аонунга, как тот сжимает кулаки до белизны суставов.       — Ты слышал его, лесной воитель? — Тоновари посмотрел на Нетейама с холодной победой. — Мой сын сделал свой выбор. Ваша семья может остаться, пока Ло'ак не окрепнет. Но ты... ты больше не подойдешь к наследнику престола.       Аонунг стоял неподвижно, глядя в землю. Он чувствовал, как внутри него что-то с треском обрывается. Он спас их. Он купил им безопасность ценой своей души. Но стоило ему на мгновение поднять глаза и встретиться с застывшим, полным мертвой тишины взглядом Нетейама, как он понял: эта рана никогда не затянется.       Слова Аонунга упали в тишину площади, как раскаленный свинец. В этот миг в душе Нетейама что-то окончательно и безвозвратно хрустнуло. Все его попытки сражаться за их будущее, все слова о вечной связи с Эйвой — всё рассыпалось в прах перед холодным, чужим «ошибка».       Мир вокруг стал плоским и серым. Нарастающий стресс, месяцы ответственности за семью и тайная боль слились в один удушающий поток. Нетейам чувствовал себя выпотрошенным. Родители, чей гнев он ощущал кожей, теперь казались бесконечно далекими — он видел в их глазах лишь разочарование и позор. Казалось, завтра его выгонят вслед за Аонунгом, ведь он стал причиной страданий клана, из-за него Ло’ак балансировал на грани жизни и смерти. Единственная опора, его тихая гавань, предала его прилюдно, выбрав безопасность ценой их общей души.       Лесной на’ви больше не считал себя достойным дыхания. Впервые тяжесть жизни стала абсолютной. Его глаза превратились в пустые янтарные колодцы, в которых не осталось даже слез. Плакать было бессмысленно — никто не услышит его мольбы, даже Великая Мать, которая позволила этому случиться.       Он брел к своему баньши, не чувствуя под ногами песка. Острова Меткаина, которые он пытался полюбить и назвать домом, теперь скалились на него острыми рифами. Дом отверг его, отплатив ледяным равнодушием за все старания.       Нетейам коснулся холодными пальцами кожи своего икрана. Духовный брат ответил тихим, сочувственным клекотом, чувствуя черную бездну в сердце наездника. Соединив косы, Нетейам не почувствовал привычного единения — лишь глухую боль, передавшуюся животному. Они взмыли в небо, пронзая облака.       Он летел прочь, не разбирая дороги, не слыша свиста ветра и криков клана внизу. Звуки исчезли. Остался только один ритм — оглушительный, издевательский стук собственного сердца в ушах. Оно продолжало биться, напоминая, что он всё еще жив. Жив физически, несмотря на то, что внутри выжжен дотла. Нетейам закрыл глаза, позволяя баньши нести его в пустоту, туда, где не нужно быть сыном вождя, героем или преданным любовником.       Нетейам не помнил, как летел. Сознание включилось лишь тогда, когда холодный свод заброшенной пещеры поглотил его вместе с баньши. Сначала была тишина, а потом реальность обрушилась на него всей своей дробящей кости тяжестью.       Первая слеза была обжигающе горячей. За ней хлынул поток, соленая влага заливала синие щеки, застилая мир мутной пеленой. Нетейам больше не сдерживался. Горло сдавил спазм, и из груди вырвался крик — первобытный, душераздирающий вой раненого зверя. Звук ударился о камни, распугав летучих существ и заставив икрана тревожно вскрикнуть в глубине грота.       Пальцы впились в волосы, до боли натягивая пряди. Он раскачивался из стороны в сторону, выплескивая всё, что копил годами: груз ответственности «идеального сына», страх за Ло’ака, предательство Аонунга и ледяное презрение матери.       — Кто я?.. — хрипел он в пустоту. — Я никто. Даже не На’ви.       Мысли жалили ядовитым роем. «Если бы я был чистым... если бы во мне не было крови небесных людей, всё было бы иначе? Эйва, за что ты дала мне эту жизнь?!» Часы отчаяния выжгли голос. Когда кричать стало нечем, остался лишь тихий, надрывный скулящий звук, тонущий в гулком эхо пещеры. Он умолял Великую Мать забрать его, прекратить эту пытку, но ответом были лишь холодная земля и безразличная тьма.       На смену скорби пришел ослепляющий гнев. Нетейам рычал, проклиная мир, вождя и самого себя. Ногти впивались в предплечья, раздирая кожу до крови — физическая боль была единственным способом заглушить ту черную дыру, что зияла на месте сердца. Он обессиленно рухнул на камни, тяжело и прерывисто дыша. Взгляд, затуманенный безумием и болью, упал на острый скол обсидиана, лежащий рядом. Пальцы потянулись к камню.       «Зачем мне это тело, если я бесполезен? — билось в голове. — Зачем мне связь с миром, если внутри живет демон? Эйва не слышит меня... я для неё чужак. Лишний. Ошибка». С диким, сдавленным всхлипом он замахнулся. Острый край камня с силой ударил по самому кончику косы, разрывая нежную оболочку и обнажая чувствительные нейронные нити. Вспышка была такой силы, будто в голову ударила молния. Боль, невыносимая и абсолютная, выжгла сознание. Нетейам взвыл в последний раз и обмяк, проваливаясь в спасительную бездну болевого шока.