Шекспир и глина
Лиланда часто преследует чувство, что ему чего-то не хватает. Словно он птица которой запрещают летать. Он может выживать, но не жить. Он боится, что всё это время был цыплёнком, который никогда не сможет взлететь.
Урок алгебры. Он рисует в клетчатой тетради цыплёнка, что отчаянно машет крыльями, как будто это поможет ему полететь. Этот птенчик — символ безысходности самого Лиланда. Чего же ему не хватает? Он так пытался избавиться от царапающего острыми ногтями изнутри чувства боли, что перепробовал всё.
Сигареты — поначалу горькая и очень неприятная вещь. Пробовали практически все, но далеко не каждый дошёл до конца. Это не про силу воли, это про романтизацию того что не стоит. Лана Дель Рей прекрасна, но ей уже под сорок. Её родителям плевать, в отличие от матери Лиланда. Сигареты были его ошибкой, он и сам это понимает. Они не убрали боль, может только на мгновение. Когда он затягивает сигарету и дым заполняет его лёгкие. Тёмный дым, словно тени людей которые давным давно позабыли про Лиланда. А он их помнил. И душа его плакала кровью, через вырезаные канцелярским ножом раны.
Селфхарм — похоже на сигареты, но проще скрыть. Лиланд именно резал себя, не более. Если под курение подходит Лана Дель Рей, то под это, определённо Нирвана. «In Utero» — для апатичного настроения, " Bleach» — когда злой, а «Nevermind» — в моменты разочарования в себе. Канцелярский нож тупой, идеально подходит если не хочется чтобы оставались шрамы. Лиланд никогда не делал глубокие раны. Вид крови успокаивает и вдохновляет его.
Искусство — вроде безобидная штука. Оно прекрасно, вот только углубляясь в него, ты теряешь себя. И чем глубже, тем больше. Это доводит до суицидальных мыслей. Тут тоже некоторые доходят до конца. Включая в наушниках Дэвида Боуи, Лиланд принимается за пейзаж Утопии. Это страна фиолетовых гор и полное отсутствие людей. Даже его там нет. Там он бог. Он смотрит на ту гармонию что он создал
с высока. Лиланд улыбается и его светло зелёные глаза блестят. Жалко что в жизни он обычный подросток. Сильно вытянутый в рост и худой как смерть. Он хотел осветлить свои волосы, быть как Дэд из Мэйхема, вот только его каштановые от природы волосы, стали жёлто-рыжими. Херовый из него Дэд.
Алгебра закончилась, время химии. Лиланд атеист, но молит богов о своей кончине. Да уж, во вторник самое худшее расписание. Про смерть боги не услышали, однако с урока его всё же забрали. Приближался день рождения Уильяма Шекспира, а это значит, что умеющие рисовать дети, по всей Великобритании становились рабами учителей рисования и литературы. На двери каждого класса должен быть плакат посвящённый Шекспиру. От класса посылается по ученику. Со своего пошёл Лиланд.
Рабы шли в кабинет трудов. Все в скучной, тёплой, весенней одежде. Кроме одного. За него и зацепился глаз Лиланда.
Яркий оверсайз свитер в зелёно-оранжевую полоску. Джинсы трубы цвета хаки и бардовые вэнсы. Шея и руки его, были в мехенди. Кудрявое тёмно-русое каре, карие глаза и особый вайб этого парня заставлял Лиланда считать его ходячим вдохновением.
Зайдя в кабинет трудов и усевшись на свободные места, рабы потихоньку начинали творить. Рядом с Лиландом никто не сел и он был рад этому. Тот парень тоже сидел один. Почему-то, вместо того чтобы делать плакат, он что-то лепил. Лиланд без остановки смотрел на него и позабыл про свой рабский труд. Парень резко подхватил взгляд Лиланда и не хотел отпускать. Лиланду очень хотелось отвести глаза, но никак не выходило. Парень пересел к Лиланду. Тот был в таком шоке, что даже рот открыть не смог.
— Привет. Я Сурья, а ты? — Сурья улыбнулся и теперь мир мог увидеть его острые клыки. И как он ими не ранит свои губы?
— М-меня зовут Лиланд. А твоё настоящее имя?..
— Сурья. Или ты думаешь, что имя данное нам родителями — наше «настоящее»? Твоё тебе подходит, а меня назвали именем капитана футбольной команды, и что теперь? Разве я обязан следовать этой гнусной судьбе? Резве я обязан быть гомофобом слушающим лишь рэп? Нет, я совсем не такой. Я знаю кто я. Я Сурья. — Пока он разговаривал, Лиланд подметил все тонкости харизмы Сурьи. Чем-то он выделялся. Даже если бы на нём было обычное серое худи с чёрными штанами, Сурья бы всё равно был тем, от кого не хочется отводить взгляд.
— Прости, я мало о чём смыслю в жизни. Я не умный, у меня нет друзей и со мной не о чем разговаривать. — Лиланд грустно улыбнулся глядя Сурье в глаза. Тот улыбнулся в ответ.
— Ты далеко не глупый, лисёнок. Будь бы ты таким, тебе бы не было больно от воспоминаний, ты бы не резал свои руки и не слушал Нирвану. От тебя бы не пахло сигаретами и одиночеством. Ты бы не рассматривал свои руки следя за тем чтобы перчатки без пальцев не слезли и не открыли бы порезы. Ты бы не ошибался выбирая осветитель для волос. Лиланд, ты умный. По тебе это видно. — Лиланд опешил, но быстро собрался и ответил.
— Разве не именно глупым людям свойственно ошибаться? Люди с высоким интеллектом просчитывают свои шаги на перёд.
— Всё совсем наоборот. Глупые не лезут дальше своих когнитивных функций. Именно умные ошибаются.
Лиланд только сейчас заметил кусок глины который принёс Сурья. В нём уже виднелись мужские черты лица.
— Ты… лепишь Шекспира? — Лиланд очень старался акуратно задать вопрос, но в итоге проклинал себя за свою тряпочность.
— Леплю. Такое уж мне дали задание. Однако я совершенно не умею рисовать. Математичка подумала, что лепка и рисование это одно и тоже, и вот мы здесь, развлекайте нас. Обычно я леплю фигурки… другого характера. Ну голых тёток всяких. Я ведь индуист, мне так положенно. — Он посмеяться. Никому не известно по какой причине, но он засмеялся искренне и его карие глаза светились, словно смотрели прямо на солнце. И Сурья не жмурил глаза от ярокого света, будто он сам был той звездой.
— Может погуляем после школы? — Лиланд очень надеялся на положительный ответ.
— Я не против, лисёнок. — Странное прозвище данное Лиланду ему очень подходило. Они не были друг другу даже друзьями, но это слово должно было звучать из уст Сурьи.
