все ли звери — немые?

почему ты продолжаешь охотиться, как зверь? может, потому что тебе нужно владеть хоть кем-нибудь о, ты заставляешь меня ползать на коленях aurora — you keep me crawling

      В прохладном предбаннике Билл всё никак не мог надышаться — будто малёхо не потопили некки в Бруншёне. Вместо глёга напитывался сладковатым запахом сырой древесины — в кожу въедался, не выведешь.       Может, только чужими руками. Стиснут — выжмут, как из колоска по зёрнышку.       Белёсые он уж давно сцеживал в простынь. Особливо в дремучих снах — плутал, пока бёдра не вздрагивали под исподним.       Об том ещё Беверли не ведала. А услышит — трижды перекрестит.       Матушка Биллова ещё хохотала над этим — не поможет-не поможет.       Не Биллу.       У двери в парную они с Бев толкались горячими плечами — к щели лишь бы примкнуть. Чай, заметят их — взбучку устроят. Шуганут ежели — то ж ещё избавлением сочтут.       А любопытно ж, всё ль у отроков фрайхерра так же, как у крестьянских.       Бев хихикала, скусывая нижнюю губу, Билл — рядышком пыхтел. Видно, не всё — авось добром побогаче бог их одаривает, прежде чем ягнятами выпускает в мир?       Билл на этом лужочке самый чернявый козлёнок.       — Дай я гляну, да-а-ай… — упросил-таки её, к щели прижавшись и сощурив глаз. — Не в-видать.       Пар укрывал скользкое юношеское тело — словно простыни родимой опочиваленки от ночных кошмаров.       Билл свои приглашал, аки дорогих гостей. О чём сегодня в ноченьку зимнюю поведают?       — Тогда дай мне! Ишь ты, — хмыкнула Беверли. — Во снах видит, в яви — что млечный телёнок.       Приткнувшись рядом — отёрлась о щёку своей, — она прикусила язык.       — Так и знала, что у него пипка мала.       — Мала-а? Да ну!       — Угу. У баб похотник и того бывает боле, уж на слово поверь.       За дверью позади грохнулся таз — они присели, что мышата под шваброй.       Давеча Бев оттуда и выбежала — распаренная-румяная, аки налитое яблоко на противне в меду. Хвастуньей слыла — уж даст бог, кто её и вкусит под омелой на Йоль, — а Биллу милой сестрицей сделалась.       Уж восьмой годок как ни единого родимого сердца рядом — отыскал приют в чужом.       — А-а, вижу! — разулыбался Билл, вновь приникнув к щели. Барчонок — третий десяток стукнул ему на Николаев день — натирался мочалом. Мыло путалось в редких волосах на плоской, что у девицы, груди. — А за-адирается вечно, как бычара на вязке. Давеча меня взгрел п-перед папаней. А тот ему — харо-ош, ха-а-аро-ош.       — Уж в этом весь их род умельцы.       Беверли потёрла подборок — на нём затягивалась ссадина. Говаривала, перстень фрайхерра её так куснул — мол, за то, что распевала во весь глас йольские стишки.       Выпрямившись — жар из парной дохнул вослед, — Билл поглядел на неё. Стриженая-рыжая, Бев напоминала озорного мальчонку — аки юного божка, почитаемого тутошними, ещё когда Готланд днём служил рыбам приютом, а ночами подымался из-под воды.       И имечко его Биллу было известно — только тс-с, в барском-то хозяйстве ни-ни.       Али, подумают, с Хорн-Пером дружбу водишь?       Покамест и знакомство не состоялось.       Притянувшись к Бев, Билл рывком языка лизнул — а-ай, скребнуло! — корочку ссадины. Бев расхохоталась — словно фаянсовые барские чашки задзень-дзень-дзенькали прочь из буфета.       — Это кто там? — потянулось из-за двери, рассёкши пар. — Кто, вопрошаю?!       Зажав рот ладонью, Беверли выпучила глаза. Таз громыхнул — ныне за дверью, прятавшей барского сынка.       Следом — плеск. Неужто из его змеиной глотки?       — Ну сейчас я вам задам, этакие ж вы… Грей! — визгнул он. — Гре-эй!       Не иначе, голосочком своим творил колдовство — босые Билловы ноги вросли в дощатый пол, будто древесные корни.       Срубят, что юный ясень?       Обратят в труху, как йольское полено в печи.       Бев отмерла первой — схватив его за запястье, потащила прочь, словно кошка — слепыша своего молочного за шкирняк.       Протащила его по лестнице — неведомо, как щиколотки не заплелись, — вслед повалились валенки вразнобой. Наспех они накинули свои — свои ли? — прихватили одёжку и бросились в скрипучий снег.       Уж кого-кого, а Грея лучше не дожидаться.

* * *

      В спаленке для слуг было сыро — талый снег крался из сеней за стенкой. Не то ягнята там шуршали, пряча морды в лежалое сено, не то ниссе. Ш-ш скажет — и им, и Биллу.       Ш-ш — зашипит, ежели его ослушается.       Свечной огарок меж их с Бев койками оплавился, подёргиваясь, словно выкупался в ледяной озёрной воде.       Биллу чудилось — касалась ног. Сбив в кучу шерстяное одеяло, зацепил палец о палец — авось и согреется.       Авось озёрная вода отхлынет обратно.       Это матушка всё была умелица согревать его, чуть коснувшись кожи ладонью. Таскала жар в них оттуда, где давно почившие рыбаки взмаливались Ньёрду, обмазав камни жертвенной кровью.       Там Билл не бывал. Слыхал только от неё, от матушки-то, — ни за что-ни за что не укради оттуда ни камушка. Не то удача и вовсе тебя покинет.       Хм, забавное ведь дело. Ни камушка в кармашках суконной куртейки — а удача скрылась от него. Что кошка, услышавшая брысь!       — Бев? — прошептал Билл во тьму.       — Ну что ещё?       Не спала, хоть и притихла. Похрапывал только старик Бьорн, намаявшийся за день с барскими ретивыми скакунами.       — Как д-думаешь, с чего б Грей не явился? — повернул к ней голову Билл. — Занятой больно был? Иль не во-восхотелось ему?       Грей хозяевам верен, что пёс сторожевой. Здоровый такой, под которым снег проминается до сырой земли.       И почём зря не лаял — как охотничий.       Может, и на Биллов след давно напал? Чего там — ежели уж детвора крестьянская в басту белоликим господам суётся — смеха, смеха ради! — то и куснуть её абы за что дело справедливое и благое.       — Тут уж поди разбери. Слыхала я, — повернувшись на бок, Беверли подпёрла щёку кулаком, — Шёнстрём кажет его фрайхеррам, что гостить сунутся. На аудьенцию, — вытянула она губы, сложив пальцы щипком, словно смаковала хетвегг, — таскает. Та уж ещё хохма, скажи? На него как поглядишь, так мороз щекочет.       Билл пожал плечами, поглядев в потолок — во тьме казался далёким, что зимнее небо.       Скорее уж, жар опалит. Ну тот, который Роб голыми руками таскает из самой печи в парных.       Не упомнил Билл, когда он в хозяйстве здешнем объявился. Всё скрытный-тихий — а махину такую опробуй-ка глазом не устеречь. То ли Биллов взор сам собой на него кидался?       Эка невидаль. Хмыкал-фыркал, а на тебе — героя материных быличек о великанах из Ётунхейма сыскал. Теперь-то пусть Биллу не брешут, что великанья страна где-то далече — выдумки старых скальдов.       — Немой он, болтают, — продолжила Беверли — тем голосом, каким доверяешь только тьме да товарищу по бессонью. — Да и всяку невидаль.       — Это какую?       — Болтают, в картишки с ним лучше не разыгрываться. А и будто б… Слушай, — придвинулась она к самому краю — голос совсем до шёпота упал. Пламя свечки шевельнулось — сонное, что дитя на заре. Билл вытянул к ней шею. — Помнишь Сельму? Ну ту, брюхатую.       — А-а, это та, которая, дескать, от барч-чонка понесла?       — А ну ш! — выпучила глаза Бев — во тьме бликующие, что мыльные пузыри. — Ну, она. Разродилась, а где ж дитя?       — Где?       — Вот и я говорю — где? — Ногти чуть слышно скребнули по кипячёной простыни, как у птицы, недобрую весть принёсшей. — И другое бабьё хватилось. А разродилась-то она в басту.       Билл нахмурился, вглядываясь в потолок. Оно дело известное — и его маменька исторгла из тёплого чрева в басту. Ежели б ведал, что осиротеет дитятем, — сам бы предпочёл сгореть в печи.       — Бога ради, Билл, да в печь она упросила его ребёнка швырнуть, — зашипела Бев, покосившись на всхрапнувшего на полатях Бьорна.       — Кого?       — Грея.       Повернувшись на живот, Билл уставился на неё. Вот так так — словно от щенка слепого из дурного помёта избавленье.       Да разве б докумекалась Сельма до такой беды? Умницей-разумницей никогда на Билловом веку не слыла — на Мидсоммар сбегала забавляться в лес с юнцами из хозяйства Сёдерстама.       Бев закивала с важным видом:       — Всё потому, что понесла она десятого, в апреле-месяце.       — У девиц что нед-деля, окромя трёх в месяцок, так н-несчастье, — хмыкнул Билл.       — А ты, коль не ведаешь, не трещи, — вновь зашипела она — на Бьорна в этот раз взор её острый не метнулся. Вздохнув, Бев снова прижалась к подушке щекой. — Так что ты уж сторожливее, Билл. С ним, Греем-то, особливо. Болтают, он и троллей отгоняет похлеще грома. Заклятье какое-то ведает, точно-точно уж тебе говорю.       — А вдруг и не о-одно?       — Вот уж наверняка. Знаешь, — оживилась Бев — лицо её и мраку запятнать не довелось, — наши-то всё в басту гадать шастали, а теперь и страшатся.       — Что ж он их, об-брюхатит тама? — ухмыльнулся Билл.       Беверли задумалась, притихнув вслед за Бьорном — словно саму сон сморил. Только сияние глаз, что стекляшек церковного витража, выдавало.       Бев чистая, как вода в колодце монастыря Гудсберг. Билл — что зачерпнутая из болота жмень.       Не то матушка не прижимала бы к его ногам ладони       билли звезда моя       и не заклинала не брать камни с рыбацких островов.       — От Хорн-Пера вынашивают только жаб и гадюк, — будто предостерегла Бев, на миг опустив ресницы-щётки — тут же их воздев. — Может, и от него кого такого?       — То-ока они не квакают.       Они притихли — а следом огонёк свечки, преклонив фитиль. Ниссе с ним — с ними — уже не шептался.       — Билл? — кликнула Бев.       Он лёг на спину, не отозвавшись — приспичит ей, уж теперь-то точно, выспросить кой-чего. И про касание матерниных ладоней, и про её былички о Греевой — ну не сомневался же — далёкой родине.       Билл сон видал как-то — обритого наголо, вели его в кандалах к церковному распятию. Так же, как и матушку, заморенную в Муре.       Вещий?       Он поглубже вдохнул запах сушёной пушицы от подушки       во снах видит       выдохнул.       в яви что млечный телёнок       — Твоя маманя и впрямь уж, это… того? — шепнула Беверли едва слышно. — Хорн-Пера живьём видала?       — Ну…       — А ты? Видал?       Только во сне.       Руки — лапы? — у него словно кованые.       Словно у Роба.       — Нет.       А хватает он так же крепко?       — Она го-оворила, как явишься туда — кровью имя вписыв-ваешь в чёрную книжицу. Ну как д-детвора из Стокгольма и болтала.       Роб. Не Хорн-Пер.       Палец чиркал по полоске живота над исподним — словно Билл самому себе наводил приворот. Словно для того, кто является ему во сне.       На кого взгляд хищным варгом кидается — наедается всласть.       — А он, Хорн-Пер, ко-ормит с рук, как скот.       — Жуть какая! — не выдержала Бев и, перекрестившись, вышептала: — Семя Жены сотрёт главу змия.       Пущай, ежели так. К маменьке-то вот сие на язык       змея ты поганая       не просилось.       Огонёк свечки совсем задремал — рыжеватое пятнышко на потолке растворилось, как слизанное Сколлем солнце.       ― Ты уже гадала, Бев? — спросил её Билл, как только она разомкнула розовые от дневной работы ладони, помолившись про себя. — Как ду-умаешь, кто-нито мне явится?       — Барчонок, — прищурилась она.       — Ну не-ет! С такой-то шмакодявкой…       Бев поднырнула под одеяло, ладонью зажимая во рту смех, Билл — скусил уголок подушки до слёз.       Ну хоть гадания-то штука не вещая? Только баловство.

* * *

      Печи таились в каждой парной — будто матери-кормилицы, обогревающие сгрудившуюся вокуг них детвору дыханием.       Билл прокрался в ту, где затаилась дневная прохлада. К вечеру её выселит тепло и пар — как гостью, заторопившуюся домой.       А на Билла покусится?       Неведомо. Мать устерегала его — ничто на свете белом ему не грозит, окромя касаний Хорн-Пера.       Сказочницей слыла. Умалишённой. Знахаркой. Ведьмой.       По-разному кликали. А и Билл вот — то сынком знахарки на устах здешних в хозяйстве бывал, то ведьминым щенком. Знать, понесла-то она хотя бы не от Хорн-Пера — коль уж Билл не квакал-не ползал, а человечьим языком владел да ноженьками.       Заглянув в парную, он нахмурился — никого покамест. Покамест и Грея не увидал — а с тем уж не прогадаешь. Немой-немой, болтают, а как завидишь — так в груди пылать берётся.       Как огни в Вальпургиеву ночь, отгоняющие зло.       Как у Билла где-то внизу — во сне.       А эти вещие?       Глядишь, и не в этой печи Грей дитя заморил по просьбе Сельмы — не угадаешь. А всё ж вдруг и она.       Воображал его — ух, фантазия-то ретивая, что барский скакун! — у жерла печи. Побайкал небось мальца, ещё мокрого, — и ну в печь, как ломоть липкого теста для хлебов.       О том, знал ли Грей человечины — дитятины — вкус, Беверли не проболталась.       Моргнув — мурашки вдоль спины да рук посыпались, — Билл обернулся. Ткнулся кому-то плечом под рёберный свод — плотный, что потолки пещеры, куда носило при жизни маменьку.       Обвалятся?       Могут — он ж вон какой дюжий. Опаснее лживых рудников в Фалуне.       Греево тело дышало жаром под вымокшей льняной рубахой — таким, который обещает сжечь. До самых костей — это ещё что.       До пепла, в который кости эти обратятся. Грею, верно, знаком его тлетворный запах.       Биллу — нет. Вглубь лёгких он пустил вдохом запах хвои и пота — мужицкого, крепкого. Взгляд вздёрнул — Греев нашёл, тяжеленный, как молот кузнеца.       И Билла им шарахнуло.       А покамест ноженьки не заплетались — не рассыпались до трухи, что жжёное йольское полено, — пустился прочь.       Живот дёргало — сожгло?

* * *

      Молоко весёлыми струями плескало в ведро — Бев вела вдоль коровьих сосков кулаками, сбрызнутыми маслом. Ловко у неё выходило — Билл вот не умелец. Покамест задёргает сосцы до красноты — над молоком и пар виться перестанет. Вот и дозволяли во дворе тетешкаться лишь с млечными козлятами да ягнятами.       Ошивался рядом в сенях, кутаясь в куртейку, — как любопытный барчонок, мешающий трудиться. Да уж Беверли не гнала — поглядывала со снисхождением, пустившись в девичьи байки. Кто тролля живого увидал, кто не спасся от скогсро по весне — слыхал ж про нашего ямщика, Билл?       Слыхал — а на что оно? То ведь Бев да девицы-сверстницы выживали праздной болтовнёй — как-то перекинешься парочкой сказов опосля зуботычин фрайхерра, и на сердце легче.       Биллу — опосля снов. Ну тех, которые видеть ему, верно, грех.       Так церковники повелели, скармливая ему облатку за облаткой. Да шептались, не слыхать почти что, — что у него от маменьки растворилось в крови.       Тьма густилась пополудни — свет гнала, как глупый скот вдоль пастбища, и призывала подсобить ветер. А он, ещё глупее, забавлялся со снегом — занёс слогбоды, занёс носки Билловых валенок.       — …неведомо, в общем. Билл?       Он поглядел на Беверли — она в ответ.       Замыслился?       Замечтался.       — Где загостил? — спросила она.       — Я с-слышу.       — Вот уж заметно, — скривила рот Беверли, выпрямившись на низеньком табурете. Руки у неё покраснели от мороза — цыпками покроются, Билла упросит заболтать. Свои он спрятал вглубь рукавов. — Вижу же, куда глядишь. Чай, барчонка нашего выглядываешь?       — Сдался он мне.       — А и верно, не надоть. — Она погладила буробокую корову и, поднявшись, схватилась за скобу ведра. — В быту мужло с игрушками с ноготок нехороши.       У неё румяные щёки — не от стыда же, чтоб её, словно хозяин отхлестал давеча, и всё не сойдёт.       Упросит Билла чмокнуть послюнявее — авось и сойдёт. Веснушки, веснушки токмо оставь, не кради!       Он скрестил руки на груди, отвернув от неё голову, — будто заперся. Вот и стой снаружи. Не стучись с болтовнёй.       — Уж другое дело, — продолжила Бев чуть ли не нараспев, — до ляхи отрастившие. Вот им-то во снах, верно, и взмаливаются.       Билл обратил на неё взор — пальнул, как охотник из лука в птицу. Замертво не упала — только скобу ведра обеими руками схватила.       Это ей секреты ведомы все, а Биллу — горстка.       — Ты… Б-бев…       — Молчок, — крутанула она пальцами у уголка рта, словно замкнув его. Благо секреты она бережёт покрепче барских тайников — злато. — Думала сперва, меня кликаешь, худо тебе али ещё чего… Вот и услыхала. А кто ж он таков?       — Не знаю. Не ув-видал лика.       Бев задумалась, ссупив брови. Корова позади них хрупала сеном, по бокам похлёстывая хвостом. На надоедливых кур у крылец ворчали крестьянские бабы.       — Зеркальце со свечками бери — да айда в басту в потёмках. Коль уж Йоль ещё не окончен, — наконец сказала Бев.       В глазах у неё вспыхнули огоньки, что в молодом костерке. Билл об эти-то не жёгся — у Бев мирный.       Не то что у Роба — лю-утый кострище.       — Девицы, г-гришь, не ходят… — попробовал было возразить Билл.       — То уж девицы, а ты-то? Струхнул неужто, Билли?       Он помотал головой, отведя глаза. Авось Роб-то ещё и глухой? Вестимо, хоть и ночует он в пристройке, примыкающей к басту, не услышит.       А и дурного слова не ляпнет, коли языка нет.       Коли языка нет — чем же ласкает?       Щёки зажгло — да-а, морозец-то нынче крепок.       Морозец ближе к вечеру и загнал его в басту. Знамо дело, не только косточки прогреть — в чистую рубаху Билл запрятал зеркало да пару свечей. По наущению Бев — словно и она его матушкой воспитана.       Да нет, конечно. Гадание-то, девичье развлечение, колдовством не именовалось — оттого, что ли, что и дочки церковников на Йоль сидели перед зеркальцем в ночи.       Веруешь, не веруешь — всё едино в головёнку мыслишки не о том крадутся. Как ни конопать разум — останется для них щель.       То-то сквозило, казалось, отовсюду — будто Билл замер меж распахнутыми окнами.       В басту он обмылся наскоро — притихший. Вслушиваясь, недалече, за проёмом парной, различал тяжёлые шаги. А ну как Греевы?       То ли козлы, уносящие ведьм на далёкие рыбацкие острова, стучали копытцами по крыше. А ну, нечистая сила, выходь!       Маменька с такими не водилась. И Билла       билли звезда моя       устерегала. А шептала всё — в мужья-то ей попался настоящий козёл.       Потому, верно, его и заездила — рудникам в Фалуне, что слыла еённой соперницей, не отдала.       Ревнивая больно. Билл слухам верил охотнее, чем её проклятьям в отцовскую спину — стоило тому отправиться на рудники.       И у него, что ли, язык такой?       Шаги притихли — и Билл вслушался, последний растеряв слухом. Ополоснув в кадке мочало, он обмыл мыло с плеч. Засёкши боковым зрением темнеющий силуэт — не худо ли ему от пара? — обернулся.       Лучше б и впрямь свалился в небытиё, ухватываясь за настоящее пальцами, — как звезда       билли звезда моя       с неба сорвавшаяся.       На Грее темнела мокрыми пятнами рубаха — грудь под ней лоснилась, словно сбрызнута животным жиром. Иль маменькиными снадобьями — Робу-то вот, ежели к ней и захаживал, язык отрастить внове не смогла.       Зря.       Взгляд у него тяжёлый — под стать шагам.       Под стать туше.       Уду следом?       Билл слизнул с губ воду-жар — а глядишь, пар донёс и чужое дыхание следом. Почти и поцелуй, за который неделю каяться придётся, слюной растворяя облатку.       В ведре с кипятком у Грея покоились берёзовые веники. Пахло смолой.       А от его рубахи?       А от него?       От уда?       — Ну гляди, коли жел-лаешь.       Смотреть али Билла.       Взор у него наполнился — закипел, что вода в чугуне, — жаром — спину поджёгшим словно. Крестец, куда и искорка метнулась по позвонкам — не угнаться.       Грей чертил на нём дорожку блуждающих огоньков — потеряться, что ли, готовый, что путник на болоте.       Донце ведра грохнуло о дубовую скамью недалече от печи — Билл дрогнул плечами. Тяжёлые шаги уползли за дверной проём — стихли в пару.       Хорн-Пер его дёрнул за язык, не иначе.       А маменька-то вот устерегала от дружбы с ним — той, которую Хорн-Пер предложить способен. Несправедливый обмен — душу на дружбу. Надувательство на базаре.       Билл не торговался. Уж душу свою точно не выставлял на прилавке.       Покончив с обмыванием и надев свежую рубаху, он прижал к груди зеркальце да свечи. Забился в угол парной, что испуганное дитя-грязнуля, — вдыхал остывающий воздух.       Печь на него не роптала — как наседка на птенца, нашедшего в её гнезде приют. Коль матушки нет — пристраивайся.       Шаги в басту стихали — снизу, из парной напротив. Хохочущие девицы, путая валенки в предбаннике, уходили прочь. Мужики, накидавшиеся эля, — следом.       Только б им, девицам-то, не повстречаться с ними под омелой. Поцелуями ж заклюют, как эти вон… фавны, что ли, — которыми девчонок стращали в далёкой Ирландии.       А ты, звезда моя, страшись здешних рогатых. Дунут — погаснешь.       Скрипнул рычажок последней масляной лампы, и пришла тьма. Тьму тоже можно услышать.       Подслушать?       Биллу она вроде бы не враг — а стереглась свечей, что он, едва шмыгнув из сырого угла, подпалил. Водрузив на дубовый стол зеркало — служил, конечно, для распития всякой гадости мужичьём, — по обеим сторонам он поставил свечи.       Напротив сел — скамья сыроватая. Не эль пролили давеча — просто от воды.       Верил просто потому, что не пахло.       Кислый запах пива Биллу давно знаком — от отцовых поцелуев в лоб перед сном. Говаривал, хоть и не крестное знамение — а мамашиных гостей прогонит.       Озирался — никого.       Пахло протопленным деревом да смолой. От него? От стен? От тьмы?       Авось и от Грея так — когда он скидает свою рубаху.       Ах, надобно её однажды выкрасть, как подлая заговорщица на приворот. Завернуться — никак втрое? — пососать воротник.       Словно шею — познать, каков на вкус мужицкий пот.       — Яв-вись, мой суженый, — да-дарами…       Билл шептал отражению — мальчишка в нём бледноватый, будто увидал драуга средь кучи мёртвого скота. Рыжий крап от пламени свечей на кончике носа — аки поцелуй здешних фей.       Иль проклятье здешних ведьм. Мамкино?       Коль и впрямь звездой навернулся с неба, так уж и отшибло воспоминания. Не-ет, она, мамка-то, берегла — чтоб другие не плюнули. Не прокляли.       Те, что в церквах, — вот их боле всего страшиться, как Бев грит, надоть.       Надоть и Грея — не зря ж треплют то-сё? — а сердце вскачь, что полоумный козлёнок.       Облизнувшись, Билл глядел — в зеркале пустота зияла, руку протянет — авось и отражение за нос щипнёт. Пустота ширилась в остывшей парной — кликала подруженьку-тишину.       Кликала на её языке, конечно.       Биллу незнакомом — а внимал.       — Явись, мой су-уженый…       Басту скрипела, словно жалуясь тишине.       Басту ли?       Бев, птаха глупая, оборачиваться упредила — суженого, дескать, спугнёшь. То она, знамо дело, не в сторону барчонка шептала — а так. Нагляделась на крестьянских мужиков да тех, которых Фалун к себе кличет, — не иначе, предки их плавали на драккарах.       За теми, что пришли из Ётунхейма.       Коленки Билл жал друг к дружке. Крепче — как помочиться восхотелось. Копилась там, внизу, щекотка — тьма жала ему живот.       — Явись, мой…       В зеркале словно плеск водяной — кулаком по глади огрело. Отражение побежало прочь, что ли? От Билла — будто носами они соприкоснулись.       Билл жмурился, пальцами край стола схапав. Отражение — всего-то пацан трусливый! — его следом не утащит.       Бежим, Билли!       Лети, звезда моя.       — Явсь-мй-сужный-дарами-груженный!       Бах! — и зеркало полоснуло наискось-накриво.       Бах! — и Билл вскрикнул, пряча лицо за ладонями.       Пахло кипящим — ш-ш-ш-шипел — воском. Цел?       Цел, кажется. Билл опустил руки, выдохнув, — ежели б не свечи, темнота лезла бы в глаза, аки щупальцами — кракен в корабельный трюм.       По зеркалу разбежалась трещина — прогнала отражение.       И поделом. Счастливее, может, станет — ежели перестанет в нём отражаться, четвертованный стеклом.       Неужто суженый его столь ужасен?       Взгляд мазался по осколкам — кровь на битом стекле от вспоротой души. Никому ещё не проданной.       А ему-то нужной?       Позади заприметил силуэт — так ли ужасен его суженый?       Обернувшись, Билл вздрогнул. Всё ж таки языка нет, а слух — на месте. Вестимо, оттого, что в своё время уши ему не откромсали.       Роб во тьме казался больше — раздавался будто вширь, а куда уж там. Взор ощупал его плечи — пальцы потёрли ночную рубаху.       Свою. А надобно бы Грееву.       Кому скажи — уж не о том ли ниссе, знающие Билловы сны, упреждали? — поморщатся от… грязи?       Коли так, не знать им вожделения настоящего. Вот что в Билловой кровушке кипятилось — тоже маменькой в наследство завещанное.       Звёзды потому что, сказывала, земные вещи надвое умножают — когда отражаются ночами в Бруншёне.       — Я… Я п-просто…       Лучше б Биллу онеметь вместо него — словно проблеял козлёнком.       Поднявшись, он вобрал носом воздух — тоже не маленький ведь. В сравнении с Робом, правда, смехота — а приблизиться он покамест не успел, замерев в ведущем в парную проёме.       Вот там и оставайся. Сдвинется — лапы Фенрировы прочь-прочь из логова, — и Билл припасётся осколками.       — Это га-ад-дан… — Он сглотнул слюну. — Баловст-ство. Так…       Роб глядел на его рот — точно, не брешут. Немой. По словечку разбирал, будто нанизывал по бусине.       — За таким баловством юнцов-то не встретишь.       А-а, сбрехали.       Он шагнул — зверь в родимой берлоге. Это Билла занесло сюда по дурости, не учуявшего хозяина, — словно укрыться хотел от бури.       Переждать Грей не разрешит — сам ею обернётся.       Голос у него мягче пара в басту — окутал, коснувшись слуха. Вот чем явь хороша, вот чем краше снов — слух дорисовывает образ, что угольком на белёной печи.       Стереть из памяти попробуешь — размажешь до черноты на пальцах.       — Я думал, ты не-немой. Так гов-ворят, — на всякий случай добавил Билл.       — Веришь болтунам?       — Честных вокруг малов-вато.       Бев не в счёт. Хранит ведь егошние-чужие тайны.       — Честных везде маловато. Ты, Билли, — какой?       — Честный.       Церковники стукнули бы его по губам. Нешто так величать себя можно, будучи ведьминым щенком.       — Честный, — повторил Роб, распробовав по буковке.       Покосившись на битое зеркало — не глядись не глядись! — Билл посторонился. Роб сел на скамью — напитанное влагой дерево под ним заскрипело. Тяжё-о-олый.       В Билловых снах он — такой же?       Не успелось испробовать. Ни ртом, ни касаниями.       Билл вдохнул — сладковатый запах парной застрял в ноздрях, как пушица для подушек.       Маменька, верно, ни за что бы его под Грея не подложила. Куда такую звёдочку — только под месяц разве что. А Грей — ну-у… факел гиблый. Месяцу завидующий.       Али месяц ему?       Билл потискал пальцами рубаху — взгляда с него не сводил, да теперь уж как закинутый чудовищу в логово зверёк.       Сам пришёл. Чем ведомый?       Дыхание затаил, едва Роб взял зеркало — вглядывался. Биллово отражение сыскать замыслил? Наказать-оттаскать-отхлестать чтоб обоих.       Хотел было ляпнуть — примета-то, примета! — а не стал, будто язык глотнув. Куда ему страшиться — когда слухов налипло как мух. Жирных, крови его напившихся.       Авось и не зря — вот такие руки младенцев не байкают, а укачивают пламенем в банной печи.       Глядишь, и для Билла такую растопит. И отражение его сыщет. И душу заберёт.       — Сейчас мы и проверим. Честный ли ты. — В отблеске свечей улыбка Грея казалась глубже, аки рана. — Зачем ты подглядывал за щенком Шёнстрёма, Билли?       — П-просто так…       — Тебе понравилось?       — Наоборот, — пожал плечами Билл.       И пипка у него на смех десятилеткам. Хотел сказать — а не стал, покатывая пересыхающий язык во рту.       — Наоборот. А знаешь, где ещё всё делают наоборот? — словно тайну, прошептал Роб, наклонившись к нему.       Билл помотал головой. Батяня так сидел с ним, бывало, вернувшись от рудников-любовников. Приносил в карманах кварц — подаренный, величал, самими двергами.       А маменьке он не дарил ничего. Только звезду.       Он вздрогнул — когда ладони оказались в Греевых горячих руках, с вмятинами мозолей. Когда успел?       И вынимать-то неохота — вдруг застудится. А в горстях Роба хорошо-хорошо-хорошо — целиком бы влез.       Бери. Жми. Выжимай.       Из Билла, на него.       — На Блокуле, — поведал Роб.       От свеч блики глаз у него рыжеватые, что у зверей на закате. Иль светились изнутри, как масляная лампа?       Коснёшься — обожжёт.       Коленки покалывало — ноженьки сами куда-то просились, аки заговорённые. Аки маменькой, не знавшей отказов.       Ему навстречу — шаг-шаг-шаг, по воздуху и уж на скале, где научат мекать по-козлиному. Али научишься сам, испив водицы из следа Хорн-Пера.       — Нажираешься там досыта — всего, что в глотку запихнут. Пляшешь и вовсе лопатка к лопатке, — продолжал Роб.       — Мне… Мне мамка ра-рассказывала про… — вдохнул носом Билл, — про это.       — Ты ведь знаешь — в глубине-то души, а? — что папаша твой не в Фалуне помер?       Билл сглотнул, не ответив.       Извела его маменька — заездила, как старого ишака. Говаривала всё, как такой подвальный уголь смог высечь такую звезду.       Стало быть, и ей от двергов надо было носить в жменях кварц.       — Знаешь, — догадался Роб. — Мамка твоя послушная. А тебя берегла, козлёнок. Чтоб ни-ни.       Билл глядел ему в глаза — в живот тягуче капало что-то, как смола. А вдруг зажжётся?       От его рук — что кремень натёртый. Такие кварц не носят — медь высекают из гор.       — От дьявола никому ускакать ещё не довелось, Билли.       Он шустрый — вдруг получится.       Будто утешая, Греевы большие пальцы ласкали запястья — словно приглянувшейся девице опосля партии хамбо. Ну да, мол, не ускачешь — да ты ж и не вознамерился?       Билл моргнул, уставившись на него. Поперву в глаза, опосля — на макушку, откуда рога растут у этих, увлёкших мамку на вечное празднество на скале.       Раз Хорн-Пера именем истинным — бр-р! — кличет, не суеверный он, сталость? Али…       — Ты…       — Думаешь, кто потчует своих подданных на Блокуле? Досыта нажираются, — ощерился Грей, как кот на мышь. — Хвальбу воздают: «Антессер! Антессер!»       Он притиснул к себе — в ладонях мокрело. Оттого, что ли, что Биллу шажочек этот делать не стоило.       А пристукнуть, словно скотину       псину       доставучую, и нечем.       Стоило ли?       — Я и тебя накормлю. Досыта.       — Се-емя Ж-же-же…       — Ш-ш-ш, — протянул Грей, ощупав ладонями — лапищами истинно — Биллово лицо. Смрадом не несло — смолой тянуло. Дымом. Палью. — Ну и грязный же у тебя роток. Как раз по мне, козлёнок.       Девки рассказывали о таком только — Бев вот, например. Им так же глубоко в глотку язык вили?       Жмурясь, Билл своим не касался. Отравит ещё горькизной. Сплюнет следом — слюна окислит снег.       Да нет. Мокрый — вот что точно.       Запрокинув голову, Билл воздух — хааа — вобрал ртом. Противоядием, думал, напитается — ан нет, только укрепило, что волчья лапа.       Шею жгли поцелуи, талию — руки, смявшие рубаху, как кожуру на переспелой сливе. Задирал? Порвать восхотел?       Билла. Не худую одёжку.       — Ты же весь извёлся, пока обо мне кумекал. Ну, прав я? Меня, знаешь… немым все кличут. А не слепым. — Билл тёрся о его дыхание, как о печной бок, щекой. Чего ж не лобзал-не слизывал. — Я всё тебе дам, Билли. Всё, чего ты просишь.       Хорн-Перу, вестимо, об том знать лучше.       Ежели б Билл со светлыми мыслями пришёл в Греев храм — он не узрел бы ни одной. А эти — о-о… Перечтёт каждую, будто золы брызги перед камином.       Билл притиснул ладони к его тугой груди — сердце тихонько постукивало. Не то что у самого.       А Биллово вырвет, верно. Это же — от прошлого любовника.       Того, что камушек прикарманил с рыбачьих островов.       Глядишь, Грей, щупая — с нажимом тискал, — искал такой у Билла. Али то, что окаменеть успело — соски да уд.       В руки ему давался — жгучие, покалывало сквозь льняную ткань наливающимися ожогами. Что его взгляд давеча в парной — вона как касания гнали по коже искры, что стайку козлят.       Бодались словно — поясница прогибалась. Да-да-да — вот тут, куда самый бойкий, под крестец, рожками врезался.       Живот пронзил до сердцевины.       Говорила ему Бев — считать в бессонье не козлят, а овечек.       Козлят маменька ему завела — приручила самых озорных. Насадивших ныне Билла до щекотки.       Подавался — давал Грею облизать подбородок-рот-шею. Как собаке, к которой воротился с охоты.       Это Грей ловец. Не Билл со своим зеркальцем.       Ох, али как теперь его кликать?       Покличет истинно — облатку на языке уж теперь не удержит.       Билл ойкнул — его потянули ввысь, под самым седалищем — ох, развести бы, верно, его до щипка прохладой — надавив руками. Влёгкую, как сноп сена опосля сушки, — на дубовом столе разложив. Сжечь чтоб до острого травянистого запаха.       А пепел втереть в кожу — пусть въедается, отомстит.       — Не уберегла тебя маменька, — поцокал языком Грей. — Сколько раз заклинала в слезах — её забрать. А не её чертёнка.       Билл тонул в словах-голосе-дыхании — сам вдыхал глубже. Вдруг на поверхность выплыть-таки удастся.       Али погрузиться, нахлебавшись — запаха-запаха-запаха, — на самое дно. Греев тяжёлый, оседающий — в самом нутре. В самом животе, в клубок свившийся.       В липкую паутину — и лапы у него здоровые, как у подвальных пауков.       Коснулся меж ляжек — будто исподнего на Билле, ц-ц, нет. Жмакал, пальцы вдавливая ниже-ниже — где горячеет, когда на живот плюёт белёсая жижица.       — У тебя ведь никогда мужика не было, да? — шепнул Грей. — Чтоб вот так. Чтоб тебя ощупали, как потаскуху.       Билл помотал головой. Толкнуть его? Толкнуться?       Пальцы давили там, куда сам — при мытье. Давило грудью сверху, носом — в щёку, подначивая. Ну что ты, ну не робей.       Как потаскух — не щупали. А мыслишки-сны пачкаются пуще, чем ихние.       Вдох — обоих. Не выспрашивай, верно, Хорн-Пера — чем пахнешь.       — Как мёд.       Как потаскуха.       Билл засахарится. От касаний-поцелуев в разомкнутый       роток       оттуда к шее — корябая наверняка губы о ворот его ночной рубахи, Бев вышитый вручную.       А ел всё ж таки — с аппетитом голодным ртом. Как хорошо, что язык — хлёсткий, аки плётка для барских скакунов, — у него всё-таки не отнят.       — Псти-мня-пжа… — зашептал Билл, подвигая подбородок — не упираться им лишь бы в его колючую макушку.       — Ты не хочешь. А говоришь, что честный.       И касания — прочь, до холодеющего низа. Словно плюхнулся, поскользнувшись, в снег.       — Вот. Вот, козлёнок, — скачи! Не держу.       Ухмылка к губам припечаталась, как сургучом, — Билл содрал поцелуем.       Сам потянулся — честный потому что. Прочесть в его посланиях на языке всё, всё-ё-ё, до последней буковки.       — Ка-а-ак ты хочешь, посмотри, а, — заговорщически шепнул ему в рот Грей. — Коленки корячишь, как девка с сочной пиздой.       Этому мать не наставляла. Покосился — впрямь покачивались близ его талии — обхватить-замереть — притянуть.       Не осмелился просто. О таком Бев с девками ему не поведали.       Грей, верно, о таких вещах — плотских, грязных — талантливый рассказчик. Заболтает до выдохов в потолок, похвалы потребует кивками — головой-бёдрами-удом.       Похныкивая под его тяжёлой ладонью втихомолку, Билл пропитывал жгучей влагой исподнее, вязкой как слюни. То от жажды, от голода. Накормить оба рта       роток       сверху-снизу всего распробовать.       Он ведь накинется — проглотит без разбора.       Верилось в то Биллу. Наслушался от Бев. Наговорила как-то маменька. А он переборчивый, словно одно-второе-третье блюдо вкушать готов, не запихивая в горячий рот — смакуя.       Перемалывая затем крепкими зубами рабочего мужика — вместе с костями.       Али грызть их и не потребуется — расплавятся, аки воск.       На свечах горелый — нашёптывал, попадая на пламя. Скройся, беги, сматывайся — не оглядывайся. Посмеешь — последует за тобой.       Билл не шевельнулся даже — наблюдал, как голова Греева прячется под подолом рубахи. Отдёрнет — узрит, верно, рога.       Ежели совсем не повезёт — глаза краснючие, звериные, какие только в логове охотник углядеть горазд.       Надобно было — ох-х, и слюнявый у него язык — пребывать на небосклоне звёздочкой. Не валиться кометой в материно чрево. Не слыхать её шёпота — песен неясных — не не не       неглупый ведь — а попался.       Грей лизал ему живот — вкушал по кусочку. На язык свод рёбер ложился — вздымался, просясь в самую глотку. Следом — рытвинка пупка. Следом — тёртый мочалом до красноты пах.       Вдохнул — вширь лёгких, до краёв их наполняя.       — Честный, — прохрипел, припав к Билловой ляжке щекой. Шкрябнуло — ох, задралось до срама нагого исподнее. — Не обманул. Никто тебя ещё не познал. Ни снаружи, ни… внутри.       Грей просунет пальцы ему в рот — до самого чрева ими дощекочет-дощупает-до       до смерти — Билловой. Следом похитит его лик, дело известное, — и ну хлопать глазищами, надувать сердобольных, клянчить души. Это у Билла получалось хорошо — важничать впору бы на столе, как Христова невеста — отдаваться в смоляные руки на дубовом ложе.       Грей приколотит его — удом заместо молота.       А у него — такой же тяжёлый, с плотной-плотной рукоятью?       Билл вслушался в полутьму — Грей ухмыльнулся. Мысли его, глядишь, разбирал, как при свете. Гладил бока вдоль-вдоль — словно козлёнка больного выхаживал.       Дышащего насилу — давила сверху темнота, как ладонью. Греем призванная — а в нутро забраться ей точно не даст. Опередит — взрезав, как серпом. До крови-пота-семени.       Хотел, дескать, моих касаний — возрадуйся. Жар полз с шеи, затапливая щёки, скучиваясь-густясь — будто млечный туман поутру.       Билл на Грея взглянул — и у него в глазах, зелёных вроде бы покамест, клубился. Не разгонишь дуновением — не упросишь на то языческих божеств.       С ними Хорн-Пер водит известную дружбу.       Билл ахнул — ладони, втиснувшись в бока, вплавили его — в чужой пах. Дозволили окрепшему уду прикорнуть на ляжке меж исподним да овчиной его бриджей.       — Чувствуешь? Как лихоть напала. Просится к тебе. В тебя.       Билл жмурился, ладонь потянув меж ног — не-ет, нет, и кончиками пальцев в пах его не упёрся. Не достал. Не ощупал.       Подрыгавшись — лопатки поскребли по дубовому столу, — замер, вняв нарастающему давлению. Снизу-сверху-изнутри — само чрево словно жрали черви до щекотки. Проделать чтоб в нём дыру насквозь — пустить легче, легче задубевшую елду. Удом — хохма! — как-то теперь и не кликалось.       — Хочешь меня коснуться, да? — спросил Грей. Биллову ладонь облёк своей — обещающей его спалить до пепла горсточки. — Ну вот. Вот-вот. Я здесь, козлёнок.       Тьма его не украдёт. Оттого, видно, что сам он — ей хозяин.       Пальцы Билловы пережимал до давления — едва-едва, на грани щелчка костей. Дескать, ослушаешься, выползешь из-под тьмы — целым       целкой       не уйдёшь. Под неё ляжешь — награду получишь.       Поцелуи, вестимо, — воспылавшие ожогами на ляжке. Тушил слюной тут же, скусывать хотел бы — кусками целыми рот обволочь.       Держался. Верно, невидимую цепь ангелы сковали ему крепкую.       Рвался — Биллу чудился из глубины парной лязг.       — Теперь ты никак онемел? — усмехнулся Грей, подтаскивая-похлопывая седалище Биллово к самому краешку — угол врезался под крестцом. — Ну поговори со мной, Билли. Неужто ни одной мыслишки на уме? Проклятия? Просьбы?       — Я-а…       — Говори, — вновь пошлёпал он по ягодицам.       Там тоже разожжётся печать?       Поцелуями не студил — распалял у самого паха, куда головой склонился уд. По складочке выискал под исподним, срам оголившим, — зализывал по полоске. Словно сдабривал специей посолонее — втирался языком, головки не касаясь.       — Не-мгу-у… — всхлипнул Билл, отвернув голову — пламя свечи долбануло по глазам.       Вспышка! — авось его отгонит, как любой свет — глубокий мрак.       — Дай я… тебя распробую, — прошептал Грей — зубы отёр о Биллово бедро, надкусывая — сласть распробовав. — Ничего, говорят, нет слаще мальчика, которого ещё не охмуряли.       А мальчика, который опробовал       ну гляди коли жел-лаешь       охмурить сам?       Билл закрыл ладонью рот — вместо оголившегося срама. Исподнее Грей потянул с резвостью папаши, втащившего сынка в басту мыть шею.       У Грея только заместо кипятка слюна. Не смывает — марает пуще.       Не коснулся — под коленками пережал, чуть запрокинув-раскрывая. Горячим дыханием обдав, приник, скорябав кожу щетиной — как жёстким мочалом, не вымоченным в воде.       Наливая словно в Билла что-то — в самый живот качая через кишки. Язык ему — проводник.       Сколько ни жмись — не вытащит. Только острее стенки ощутят — а-а, ошпарятся! — мокрую упругость.       Жмурился — от света глаза защищал. Во тьму, верно, погружаясь. Глубже — как Грей в него с каждым быстрым шлепком языка.       Промежье тоже пахнет, как мёд?       Билл губы разлепил — весь им будто измазанный.       Измаранный — слюной напористо. Той же, от которой на Блокуле подпаливают факелы.       Будто перед Биллом возгорелись — только ручонки к ним не тяни.       — Правду говорят, — пробурчал Грей, ртом смазав по ляжке к сырой — отсыревшей — дырке.       Язык вмещался — а уд?       Целиком — до зубов, втолкнувшихся под мошонкой, до горячего дыхания — упросившего поддаваться ему — самому да бёдрами. Навстречу, тяжёлую руку ища — чтоб туда спровадила, куда маменька путь когда-то держала.       — Ты просишь. Просишь меня внутрь, — вышептал Грей — дыхание не суше языка, обласкавшего до кипучего давления вздрагивающее нутро. — Язык чуть не прищемил, а, чертёнок.       А маменька кликала звездой.       Замарался, видно, — только рожки отпустить осталось. Авось и отрастут от взгляда в Греевы глаза.       Свой Билл прятал — под веками, словно за ставнями. Снаружи, за ними, буря — не утихала.       Его обрызгивала с головы до ног — кралась в нутро вслед за — ох-х! — Греевыми пальцами. Большие он втиснул насилу — кишку ощупывал до покалывающей щекотки.       Ввысь-ввысь-ввысь — до самого пупка.       Засипев, Билл распахнул глаза. Пальцы, развернув — до нагой красноты — дырку, пригласили язык взбивать в кисель слюну.       — О-ох, я… — Сам не кумекал — чего ему вымолвит.       Билл честный — признался бы в том, как оплёскивала похоть всю кишку.       — Да, да. Ты самый бойкий, Билли. Мало тебе языка. Ма-ло.       Брыкнулся, как козлёнок копытцем, — не высвободил ногу из его крепкого хвата. Словно ухватом поддел горшок — славный-округленький — и в печь.       Расплавится — стечёт ему в жмени. На язык.       Отстранившись, Грей поднялся — да выдохнул, будто протащился от самого Реттвика пешком. Билла оглядел — как мясцо на прилавке.       Распробовал — свежее.       Коленку потрепал, большим пальцем смазав слюной, — игрался, как с добычей. Оттого, что ли, наскучило — что Билл дёрнуть из парной не опробовал?       Грей шагнул к полкам — воротился уж с кувшином, полным жира животного — тот надобен мужикам да бабам, разминать мышцы опосля работы. Не успел Билл и на локтях приподняться, будто невеста на остывшем ложе.       — А-а, думал уж, тебя покину? Да куда там, — осклабился Грей, окунув пальцы в кувшин. — Как тебя покинуть, такого… готового. Махонького. Никем ещё не надкусанного.       Уд у него багровый от охоты — что волчий в февральский гон. Дотронешься — лопнет.       Лучше уж пусть в кишке, оплевав мясо семенем.       Билл припрятал свой под ладонью — в вязкость сопливую окунул пальцы. Грей — в него, облечённые жиром до костяшек.       Голову запрокинешь — вновь узришь факелы родом с Блокулы. Глаза жгли, огонь разбрасывали вдоль тела — искру вкладывал Грей, продырявив указательным-средним промежье.       — Как в парной, — наклонившись, чмокнул Биллу коленку.       Билл топил кишкой животный жир — пока не нащупал за мазнёй крепость пальцев. Тёрлись-соперничали — не заменить ли уд целиком.       Вдохнув, воздухом кашлянул — когда макушка уда вдавилась заместо перстов. Поджигала до щипоты — лучше и не глядеть.       Опробовал Билл, на локтях приподнявшись, — мясо, кишка словно бычья, тащилось в его нутро. Дрогнула налитая мошна — ощупать-катнуть в ладони её восхотелось, что созревший плод.       На вкус распробовать — ежели даст.       Рот разинул — нешто уже припал перед Греем на колени. Терпел жжение — нарастающее, будто дырку ошпарило кипятком. Растворяло стенки — давало место его здоровой елде.       На его руки покосившись, Билл коснулся запястий — ладони заковали его по обе стороны, как в кандалы. Пощипывал-покатывал вену на левом — ти-и-ише-тише. Легче. Медленнее.       Зверя не уговоришь. Особливо первородного.       Сомкнул вот зато Биллов рот своим — склеивая слюной, как клёклым тестом для лимпы. Лишь бы начинка не вывалилась — стоны да похрипывания. Рановато.       В самый раз — на язык ему толкнувшись своим, оголтелым. Распробовать-всосать — что сырую рыбёшку на Мидсоммар — посмаковать, причмокнув.       Грей изберёт его своей королевой — принцем? — когда солнце взойдёт в зенит.       Слижет снега лучами — аки Билл его вкус. Терпковатый-смолянистый-жгучий — будто пробовал потухший факел.       Сколько ведьм его поджигали, обращая в сажу для снадобий?       Билл хоть и облатки рассасывал, да сделается самой бойкой.       До чресл его не дотянуться — чуууть покачиваться взялись. Потерпывал — вместе с Биллом — пока уд не вместится целиком.       Он проглатывал нутром до зудящей щипоты — обволокло. Бах-бах-бах — шарахало от самого низа к вискам. Будто Билл слопал солнце, как Сколль, возжёгшее в нём искру.       — До чего ж ты жадный, чертёнок, — вымолвил Грей — потаскал ему ляжку, как у мясистой девицы под юбкой. — Всё забирай. Слышишь?       И с ближним не поделится, как науськивали святые отцы.       Заталкивал прочнее — чудилось всё, края дырки разойдутся, али он вослед вытянет изнанку нутра цвета кровяной колбасы. Полакомится вновь, приправив, — не сомневался.       А боялся?       Нет уже. Коль Хорн-Пер им овладел, пути на Небеса закрыты. И звездой Биллу больше не сделаться, сколько мать ни заклинай.       Он толкнулся вновь-вновь-вновь — нутро возжелав распотрошить, что ли. Уд рассекал кишку вдоль — наминал что-то набрякшей маковкой.       Что-то, отчего сестриц-звёзд Билл увидал не в выси — под веками.       — К-как… а-а, — хныкнул, не распахивая глаз. Пальцами-ногтями проминал кожу — иль запястья, иль бугристой от вен Греевой ладони.       Гонял язык по изнанке пересохших губ — вкус поцелуя слизывал.       — Сладко, козлёночек мой?       — Д-да да-да… ай! — Уд ввинтился в нутро — до затерзавших Биллово промежье паховых волос. — Не могу…       — Скажи, что тебе нравится. Нравится, когда внутри так… ох, давит.       Сознавался поцелуями в сырой рот — носом всасывая запах горелого воска от свечей. По нему — душеньке его не спасённой, — чай, рыдали.       — Мн-очнь-нра-а-ах-х…       Билл честный. Особенно — в Йоль.       Дозволял ему всё-всё-всё — седалище сдвинуть на вес, вжав кончики пальцев до рытвин на коже, да вталкиваться-вталкиваться-втал       языком да елдой — во все отверстия, его ждущие до буявых чавканий.       К уху припав, Грей что-то вшёптывал, как дорогой любовнице на случайном ложе. Невестам таких слов не говорят. Жёнам — подавно.       Как в тебе хорошо-узко-сыро.       Не протолкнуться, как в болоте увязнув. Вот для чего на Билловой спине он рассадил блуждающие огни взглядом.       Оттого в глаза ему лучше не глядеть — живьём воспылаешь.       Сам отважился — зеленцу прежнюю едва узнавал, будто с деревьев осыпалась по осени. Макушку ощупать дланью догадался — нет, средь густых прядей рогов нема.       Пока что.       А накидывался — как зверь. Билл — как зверёныш сжирал.       Голодный до каждого выдоха-поцелуя-движения — в расквашенную плоть.       Нашёптывал ему — слушал же? — да-да-да, как в горячке, наконец вкусив снадобье от хвори.       Коль такая прицепится навечно — с ума сведёт.       Кому скажи — как мужицкую плотную талию голодно хватал коленками, разве ж поверят. Чреслами — кидок вверх-вниз — выпрашивал поболее.       Поболее в нём возить       сладко       елдой — как       козлёночек мой?       в потаскухе, как       закипело-закипело — молоком в печи, кипятком в бадье и       х-ха! выплеснуть — ртом — вынудило. Удом замученным — на живот.       Х-ха-а.       — Сожми меня. Давай, Билли, общупай, — заклинал Грей, прибившись к Билловой щеке лбом. — От корня до маковки. А? А-а… Плавишься, да?       Словно снег, слизанный солнцем.       Словно нутро — гуще ячменной каши к трапезе.       Казалось — казалось? точно ли? — копыта тяжело пристукнули по взмокшему полу, что у быка в сенях.       Уд заплевал семенем плоть. Проклюнувшись, явит оно на свет жаб да гадюк.       Али Бев зря стращала?

* * *

      Едва открыв глаза, Билл зажмурился — свет цвета жемчугов плавил потолок. От подушки пахло сушёной пушицей — а-а, таки он в родимой спаленке. Али опочивальне вовсе — коль давеча короновали.       Приоткрыл глаза — а от него, любопытное дельце, чем несло? Уж не древесной ли смолой да сажей?       Иль семенем — от которого набухает жабья икра.       Под одеялом он тайком ощупал живот — мерещилось, впрямь перекатывалась во чреве, что жемчужины в горстях.       — О, а я-то думала, уж не оклемаешься!       Повернув голову, Билл узнал рыжеватый вихрь — что солнце в глаза плеснуло. Бев плюхнулась на краешек его койки — упросит теперь потешить, видно, сказами.       Не обернулась — Бьорна не видать. Который ж час шагнул?       — Поведай, ну! — зашептала она. — Чего ж там, в басту, приключилось?       Глаза у неё круглые. Что жабья икра.       Билл потряс головой — да не-ет же, нет! Откуда ещё?       Авось Грей с этих пор перестанет захаживать в его сны — словно разгульный молодец на базаре.       Билла приглядевший — приманивший, — что трофей.       — А как я?..       — О-о, да ведь Грей тебя приволок! Да знаешь, бережно, как невестушку уж… — ухмыляясь, Бев потормошила его за бок, как кудлатого щенка. — Ну?       Билл шевельнулся — тело пожаловалось нытьём. Будто фрайхерр оттаскал — за то, что зыркалки у него поганые, ведьмовские. Как у маменьки.       Нагляделся в Греевы.       Морщась, он кое-как придвинулся на подушке. Словно хворь его покинуть ещё не успела.       Вдруг внутри у него чего разбухло, а? Как чужой уд — ладный, одутловатый.       Вдохнув, Билл потёр лицо ладонями, помычав в них — гулко, как       козлёночек       телёнок.       — А ну-ка обожди.       Голос у Беверли натянулся — что дратва для сушки белья.       Едва Билл отстранил от лица ладони, она обхватила правую. Всяко повертев, что какую-нибудь невидаль, отогнула мизинец — с едва заметным пятнышком у ногтя.       Будто новое родимое пятно расцвело. То ли ранка — от козла бодания.       Матушка носила такое — вот на персте-то детвору из соседнего хозяйства, что выкрали у Билла как-то удочку, и заговорила. С тех пор так и не видали. Ни их, ни удочки.       Ловят, поди, пескарей на рыбацких островах, где не укради ни камушка.       — Ну и что ж? — кивнул подбородком Билл, выдернув ладонь.       — Так то уж метка, Билли… этого… Хорн-Пера, — прошептала Бев и содрогнулась плечами. — В народе-то уж толк в этом знают. Говаривают, Хорн-Пер токмо невест так своих клеймит. Самых, этих… распутных. — Тут щёки у неё покрылись румянцем, как при шибкой лихорадке. — Да в Великий четверг как возьмёт — и утащит их… туда.       Бев кивнула куда-то в сторонку — и самой бы, верно, следом скрыться.       Повернув мизинец, Билл вгляделся в пятнышко.       Не прогадал Хорн-Пер. Самого распутного в невесты избрал.