все ли звери — немые?

игра заканчивается, когда все звери попали к дьяволу и стали его верными псами. «Из-за вас я поверил в призраков», Эрве Гибер (1987)

      Лес размыкался перед Биллом — готовый словно дать ему приют. Приголубить — заместо отцовских-материнских рук. Укрою-укрою.       Не вдыхай только аромат полыни.       Матушка лишь в ней знала толк — да ведала, как горькизной её отравиться впору.       Билл сжевал бы стебелёк. Только б не слышать позади — невеста Сигурда, выходь! невеста Сигурда, выходь!       Прятался. Мизинец — за стиснутыми пальцами.       Вам почудилось. Вам приснилось.       Под ногой хрустнуло — ветка аль шишка, — и Билл пустился в чащу пуще. Вдохнул — так, что лёгкие раздулись до ломоты в груди       фууух       перескочил через кочку.       Жив? Дышишь?       Мальчишки выкликивали его издали — припаслись сегодня кнутами, не усидевшими за поясами конюхов. Испробовать вздумали на нём. Чай, ведьминого сынка не жаль.       Чай, она его оградила от кровавых ран колдовством. Хлыст — хлобысь! — куснёт, а ни следика.       То говор людской — вот в чём беда. Маменька, может, и защиту крепкую навязала — а не от хлыстов.       От чего ж тогда?       Глядишь, того ещё и не встретил.       Занырнув меж корней вздыбившего ветви дуба, Билл втиснулся задом в сырую землю. Давеча её напоил апрельский дождь — плесенью тянуло.       — Где он, Ангус? — крикнул второй мальчуган.       — Да уж поди сыщи заразу.       — По запаху ежели. Он ведь, верно, воняет. Воняет Сигурдом! Как сера!       Оба расхохотались — птицы вскинулись с ветвей.       Сглотнув, Билл прижал кулак к губам дудочкой. Сожмурился, увидавший словно Гарма.       Авось и скроется. Разве на земле бывают чудища страшнее Хорн-Пера.       Вестимо, и нет. Коли он — всем им отец.       Хруст нарастал — предвещавший, верно, громче издать Билловым косточкам. Никому не достанутся. Даже Хорн-Перу.       Сколько б он тебя ни клеймил.       — Далече-то не убежал, — рассудил Ангус — в воздухе чем-то присвистнув. Хлыст, верно, вскинулся — нетерпеливее ретивых скакунов.       Билл прижал кулак ко рту крепче — выломать зубы словно       чтобы им не пришлось       нашёптывал-нашёптывал-нашёпты       громче — пусть тоже слышат.       Пусть — страшатся.       — …чезнут пусть исчезнут исчезнут пусть они… — приговаривал.       Птицы, чай, его молитву — небу вознесут.       Только не отвернулся ли от тебя ещё бог?       Сколько ни говаривали, а кумекал Билл — к нему никогда лицом и не вертался, словно хозяин — к паршивому ягнёнку. Ни шерсти не выстругать, ни мясца выщипать толком.       На что ты?       Хрустнула ветка — то птица порхнула прочь с ольхи, качнув листья. Лес приветил тишину.       Билл сомкнул глаза — выдохнул — глянул на свои ладони. В линиях, прочертивших мякоть, пролегли ручейки холодного пота.       Испей — глубину своего страха изведаешь. Али силы?       Да куда тягаться сразу с двумя щенками — зубья остры, молочные давненько выпали, а пристукнуть стоит — ополчится весь двор.       Ежели не весь свет.       Грея кликнуть?       Лучше уж его в союзники не брать — залепит им рты смолой, топлёной в басту.       Билл примкнул языком к нёбу — словно её кисловатый-вяжущий привкус почуяв раньше мальчуганов.       Грей залепит и ему — после. Ш-ш, это ж наша тайна.       Правда, козлёночек?       Тишина расползалась — и до кромки леса, чудилось, достала. Выглянув, Билл не заприметил никого — только гаичку, прикорнувшую на поваленном, фенке вестимо, деревце.       Никак уж молитву его богу успела отнесть?

* * *

      Ангус со своим дружком не появлялся во дворе дней с пяток. Хватились — послали сыскивать их в лес, приютивший Билла в изножье дуба.       Не выдавал. Словно колдун, принёсший мальчонок в пламя чёрной магии.       Сколько ни выглядывал Билл — дымка этого так и не приметил.       С ним с детства водил знакомство — матушка дымок этот приютила, что бродячую зверушку. То, чудилось, обернётся он пышным котом, то — змеёй подневольной. Сбежал, видно, за лес — лишь бы не сыскало мужьё с факелами, осветившее себе путь.       На шестой день не явились — велел фрайхерр снарядить кого покрепше. Грея не надоть, всё молвил, — коль немой, поди ж ты услышь, ежели и разыщет.       И разомкнуть бы Биллу рот — а вновь ожгло привкусом смолы.       Ты сторожливее, козлёнок.       Иль мыслишь — Хорн-Пера обыграть, что в хнефатафл, талант заимел?       Все, казалось, порастерял — отняты вслед за касанием божьей длани.       Пригнав козлят с прогулки к сеням — покорные, что родные братишки, — Билл огляделся. Дыхнуло ароматом смолы — да лишь от Грея недалече, рубившего на растопку басту дрова.       Стук! — взгляд, стук! — взгляд.       Не терпится, чертёнок, а?       Хаживал к нему Билл изредка — всё потряхивало, стоило длани его воздеть касание от колен к промежью. Не смирялся, что ли, — тело взбрыкивало. Ещё помнившее, видно, касание божьей длани.       То ли вкус церковных облаток.       Грей сказывал ему о всяком — голос пускал тонуть во мраке душных комнат басту, напитавшихся сладостью пара.       На горе чествуют таких, как ты.       Такие, как ты, — особенные.       Особенные — стало быть, Хорн-Пером целованные.       Путал — речами поперву, а там уж лобзаниями по телу. На груди сыщешь печать вопросов, в промежье, где пылает до сих, — ответов.       Ты не хочешь их знать, Билли.       — Уильям, — окликнули его вдруг.       Он обернулся — Ангусова мать, доярка Ульва с загрызанными оспой щеками, шлёпала к нему. В отёкшей руке покачивалось порожнее ведро.       — Не видал хоть ты-то моего щенка, а? Чтоб ему пусто было… — Она укрылась другой ладонью — слёз её чтоб свидетелем никто не сделался. — Не видал, ну?       — Н-нет.       Не скажешь ведь — словно лес их околдовал.       А и неведомо Биллу было — враньё это иль истина. Лес тот уж сколько хожен им был — нетронутым вертался, а кого ни выспроси       да хоть Бев       мальчонка в болотце шагнул, девчушку от волков не уберегли…       — Ах ты ж Господи! — всплеснула рукой Ульва. — Иной раз да пропади хоть он — до того меня изъездил своими пакостями. Да где ж я теперь помощника себе сыщу? Не бог весть какой, конечно, всё чудил, чудил — а как без рук нынче…       Отмахнувшись, она протопала, будто корова на сносях, прочь, постукивая ручкой ведра.       Билл вскинул взор — приметил Греев.       Выпрямившись, топора рукоять обжимая, он подмигнул.       Доверить тебе истину, козлёночек?       Глотай, глотай. Гляди только — тоже что полынь. Не отплюёшься.       Сорвавшись с места, Билл кинулся в сени — башмаками проехавшись по стылой, что тесто для колботтенов, слякоти.       Там отсидится. Там припасётся — чем покрепше.       Знать бы только, чем отпугивают Хорн-Пера.       Знаний этих ни маменька, ни бог не оставили — прежде чем кинуть его в мир. Валяй, лапками       копытцами       перебирай почаще. Авось и до берега достанешь. Ну или дохнуть будет не обидно — хоть где-то, а за старания зачтётся.       Поозиравшись, ничего под руку — вилы утопли в сене далече — Билл не сыскал. Попятился лишь — едва в распахнутых дверях замаячила тень.       Насытилась — пока не явила своего хозяина.       Апрель мужиков пугает сквозняками, Роба — и не предостерегает даже. Всё ему нипочём, словно Старкаду, — ворот рубахи являл сырые от пота ключицы.       Он шагнул — под сапогом хныкнула половица. Под Биллом — притихли.       Шевельнёшься ведь — только зверя раздразнишь.       Накинется сейчас али потом — это уж не столь важно. Ежели метка кольнула палец, так сколько ни шепчи молитв, не убережёшься.       На Биллов жжёный поцелуями       дьявольскими же       язык не ложилась уж ни одна.       Роб водрузил топор куда-то в угол — присоседился к ломаным вилам. Снаружи мявкали козлята — словно папеньку кликнули.       Не тронь, не тронь!       Его не за что. Он — заботливый.       Пожалей.       — Чт-то… ты сд-делал с ними? — просипел Билл, не сойдя с места.       Опробует бежать — зверя охотой насытит. Подступится сам — самому себе опосля в очи не взглянет.       — С кем же?       — С ма-мальчишками. Ангусом и…       — О-о, — протянул Роб, приближаясь, — так ты сам просил, чертёнок. Чай, уж и не упомнишь? Пусть они исчезнут, пусть они исчезнут!       Сам, выходит, сгноил — хоть и звериными лапами.       Гляди-гляди, не в крови ли вымазаны?       Билл прищурился — нет. Только в древесной смоле.       Роб ухмыльнулся, словно слух его потешил страшный сказ. Вестимо, о мальчике, которому       на козлах       не ускакать от Хорн-Пера.       А в конце все заплачут али надорвутся со смеху?       Что одно, что другое Биллу не в помощь.       Он приблизился — вынудив вжаться во влажноватую бревёнчатую стену. Сколько ни дави лопатками, а, как ящерка, меж — не проскочишь.       А заклинания маменька ему не завещала.       — Вона что, — проговорил Роб — оглядел его с пят до макушки. Выжег что-то взором — и под исподним, кажется, щипало. — Не прознал ты ещё силушки своей метки, сталость? Ну внемли, коли так, — стоит тебе близь пошептать-побормотать, как до меня твои словечки доберутся.       Билл вскинул на него взгляд — пусть хлещет огнём.       Что, и его касаться не страшишься?       Он, знал Билл, бывает и целебным — что матушкины настои от разных хворей.       В костёр прыгай на Вальпургиеву ночь — не ошибёшься. Вся скверна выпарится, словно зараза.       — Нонче всё иначе, Билли, — продолжил Роб, вперив ладонь близь его головы. Ошибётся на маленько — и вдавит, словно июльский овод на козлятах. — Нонче представить тебя надобно всем.       — Всем?       Ха, уж не доложит ли       чем? коль при всех — безъязыкий       фрайхерру да его свите, что скверна в Билле не теплится даже — закипает?       А польётся через край — он вылакает, что оголодавшая псина.       — Ежели в Вальпургиеву ночь в сенях тебя не застану — сам к тебе подымусь, — прошептал Роб — над Билловой макушкой, впитавшей тепло его дыхания. А снилось, снилось всё — у Хорн-Пера стылое, и Далельвен летом способное инеем покрыть. — А ежели подымусь, так заклеймят тебя тутошние болтуны как девку.       Ежели так       невеста сигурда выходь!       это ещё свезёт.       О наказании за делишки эти       грязные, что коровьи хвосты       и не помышляй. Не то сбудутся.       Быстрее, чем самые горячие желания.       Биллу думалось, блюдо их остыть успело — с тех пор как маменька растворилась в вечности, — а надо же, тронешь языком на пробу — жгутся.       — Обрядят тебя в юбчонку, будут шарить под подолом, — прижал Роб ладонью меж Билловых ягодиц — палец просочился в тепло меж.       А он первый, кто вскинет Биллов подол.       Словно невесте — в первую брачную ночь. На простынях опосля явит пятна девственной крови всей Даларне.       Видали, как я его?       Как ты, Билли?       Толкнувшись, он бросился к зияющему выходу из сеней.       Потому только, что Роб дозволил.

* * *

      Накануне Вальпургиевой ночи пугливые бабы стерегли детей по кроватям — а на устах их воскресали сказки о Кеттеле Рунеске.       Там уж не разобрать — сколько видали сами, сколько нахватали от других, словно нитей с веретена.       Закружилось-закрутилось — не распутаешь.       Билл вглядывался в потолок спаленки для слуг — где когда-то, мерещилось, поскакивали ягнята-козлики. Копытцами звёзды побивали — стряхивали для него сверкающие белизной сны.       А теперича что молотили?       Вестимо, уголь — коль сны его заволок мрак, точно сажа.       На руки глянешь — тоже, кажется, черны, не оттереть. За окно поглядишь — с ночью, одно око-луну имеющей, взором столкнёшься. В комнатёнке уж не постукивал ниссе — словно и его отпугнули Билловы сны.       Сыскал, верно, себе мальчишку почище.       Сколько в басту       сладко тебе козлёночек?       ни омывайся, а не схлынет ни пятнышка.       — Билл, — шепнула Бев с соседней постели, — не спишь?       На глас её не откликнулся. Всё одно достучится, сколько от неё ни запирайся.       — Смурной ты чего-то в последние-то деньки совсем, — продолжила она — шёпот шипел, словно вскипавшее молоко в ковше.       Смурной. Что же, заметно?       И хоть запятнанный — весь, и снаружи и внутри, — а личико-то, видно, проглядывалось. То ли глазюки. Зырк-зырк — чисто ли в округе.       Маменька-то тоже его стерегла да волчицей из тёплого логова защищать кидалась — а всё как-то обходилось без укусов до крови.       Оглянешься на Роба — кругом разорванное в клочья мясцо.       — Билл, — вновь позвала Бев — да тише, что ли. То ли полусон скрадывал её голос — вслед за храпом Бьорна с полатей.       Она что-то спросила.       Билл разомкнул глаза — словно провалился ногой в яму.       Сколько ни бежал от преследователей, а смерть настигла здесь.       — Ч-чего?       — Я говорю, что с Ангусом и Эриком всё-таки сталось? — прошептала она. Померещилось — померещилось ли? — по потолку прошмыгнула тень. — Знаю, ты последним их видал, а потом…       — Я-ничво-не-длал, — пробормотал Билл.       Только пальцем       мизинчиком       ткнул. Вот этих хватай.       Нешто камушки они теперь высчитывают на берегах рыбачьих островов?       Сколько скрали — сколько прокляты.       — Ты бы не стал, — молвила Бев с тихим вдохом. — У тебя ручонка б не поднялась — коль мне зимой цыпки целишь.       Билл глянул на неё — в синеватом свете Бев казалась застывшей фигурой с гобелена.       Дёрни ниточку       шепни, как всё было       и разойдётся.       Беверли как-то шепнула, на исходе марта уж, спасать его надобно. Словно, ежели не спасти, сага без него не сложится.       Не годится в её герои. Разве только растворяться случайным путником на страницах.       — Билл, — вновь позвала Бев, — молви всё-таки, милый ты мой, — что с тобой творится?       Касаниями уговорила ладонь вверить в её — да глянула, не моргая, что птица.       Не заклюю. Расскажи только.       И хотелось бы — да язык будто к нёбу прижгло.       Следующей ночью Беверли ни о чём не вопросила. Не успелось ей, глядишь, — Билл уж спускался в сени. По коленкам шкрябал подол ночной рубашонки — словно дуновение ночных духов.       Оглянись-ка — не преследуют ли. Чтоб в спину подтолкнуть — чай, быстрее обещание сдержишь.       Уж сколько ни оттягивай, что ткацкие нити, — всё одно время задержать ты не в силах.       Только ниточки порвутся. Выведут Хорн-Пера прямиком сюда       невеста сигурда выходь!       рогами, верно, подпёршего лестничный пролёт.       Чудилось во мраке — лишь огонёк свечки его прокалывал, — послышались голоса вздорных мальчуганов.       Не встретит ли их Билл? А ежели так, о чём у него вопросят?       Не ты ли, отродье ведьмовское, нас неведомо куда сплавил.       Снаряжай-ка обратно лодчонку. К родным брегам очень уж охота.       Билл шагнул с последней ступеньки, рукой упёршись в дверь сеней. Толкнул с прискрипом — выпустил стойкий запах куриного помёта и лежалого сена. Прокрался внутрь — и свечка погасла, не согласившись его сопровождать.       Чай, ведьмовское отродье       невеста Сигурда       во тьме, что ли, не зрит?       Проморгался — не помогло, словно мрак оживал — наползал на Билла. Прислушаешься — впрямь шаги отяжелевшие, принюхаешься       глубже, глубже носом тяни       насытит запах далёких костров.       Эти — Биллу непокорны. Да вестимо, и человеку вообще — тоже.       То не мрак, оказалось, напирал на него — чьи-то ладони жгучие облекли глаза да лоб.       — Любопытство тебя сгубит, Билли, — шепнул позади.       Роб, конечно.       Прознал, что ли, о его мыслишках — выстругавших уже образ с рогами, ткнувшими потолок.       Пока. А там и что помягче       поближе       недалеко.       — Седлай, — упрашивал он, перехватив Биллову ладонь. Рука, придержавшая подсвечник, качнулась вослед — ежели царапнуть его всё ж потреба появится. А-а, бойкий — хохотнёт. — Седлай, Билли.       Ведомая ладонь выщупала жёсткий волос козлиной спины — растворённой во мраке.       Только ли козёл копытами притаптывал пол?

* * *

      Разве тебе это не привиделось?       Может быть, давно — ещё когда мамка колдовала над снами. Кошмары отгоняла, что летнюю мошкару, сладкие — насыщала сиропом ещё более.       Вкушай — и ни с кем не делись.       Он тискал коленками козлиные бока — шкура въедалась в кожу до красноты.       Благо исподнее с него       руки Робовы, дело известное       ещё не скинули.       Цеплялся за рога — жмурился. Слышал только, как копытца постукивают по звёздам       вот, верно, отчего они валятся в Вальпургиеву ночь       как глотает их Остерсион — будто дивные лакомства, от удовольствия посапывая.       Луна — глянул-таки — выжигала светом козлиные плоские очи. Присмотришься — чистый перламутр.       Как те, что обступили берег проклятого острова.       Билл зажмурился вновь — Роб не упросит его взять ни камушка. Пусть и наобещает исполнения желаний — вплоть до невозможных.       Хочешь стать храбрее? Хочешь быть умнее?       А хочешь-хочешь — навсегда стереть метку на мизинце?       Ради того, пожалуй, и камушек можно умыкнуть.       Билл примкнул теснее к козлиной шее, пахнущей кислым, — как бы не свалиться. Не на звёзды — средь них       билли звезда моя       места ему более не сыскать.       В воду утопленником — забавляться глупым хавсро.       И те от тебя ладони да хвост отымут. Фу-у, мол, — и воды Остерсиона тебя не отмыли.       Козёл, его нёсший, мявкнул — и вслед за ветром заперебирал копытами пуще — покамест не стукнулся ими о скалистое дно.       Острова?       Билл разлепил глаза — отогнал наконец щекотку в груди. В коленки будто штыри просунули — что в игрушку для детворы, не умеющей стоять ещё на ногах.       Гляди, как умеет.       Остров горами порос — что старик горбом, склонённый к земле. Заместо трав да ягод сбирал прибрежную гальку да перламутровые камни — на заговор, на заговор.       Только ты ему не торопись помогать.       Жаром тянуло издалека — куда уползала тропа, что линдворм. Билл догадался — от костров, которые лопают змеиные шкуры.       Что им стоит тебя спалить — без брони сюда пришедшего.       — Би-и-илли, — протянул Роб — невесть откуда явившийся. Поглядишь вглубь тропы — не колыхнулось ни травинки. — Готов к торжеству?       — К т-то…       — Ажно рубашонка тебя скрашивает, ну, — обошёл его Роб, оглядывая. — Гляди, от зависти все кругом полопаются. Не серчай, коль забрызгает.       Сам — разодетый в богатую суконную куртку, обросшую златыми нитями на воротнике. Поглядишь на него там, в Даларне, в хозяйстве фрайхерра, и покажется — не растопщик то. Хозяев гость.       И хамбо не танцует — не деревенщина же, — и хёкарпанну вкушал не единожды.       Рогов Билл всё ж таки       тьма нависшая упрятала, что плат?       не приметил.       Пока.       — Повезло тебе оказаться на Блокуле впервые, — хватанул его за плечи Роб, что любовницу, и указал ладонью на тропу. — Стану твоим проводником. Никому, признаться, такой роскоши не выпадало.       Билл сглотнул — нет уж, он от роду не богат.       Забирай-забирай свои дары.       Ноги, чудилось, вросли в землю — нешто выручат? — а всё-таки поволокли Билла вдоль тропы.       От Робова прикосновения жгло плечо. Словно прислонился к калёной печи — кабы кожа не сошла, что у ящериц на солнце.       И не сбежишь — он ведь захапает в свои лапища вместе с отвалившимся хвостом.       Они брели вдоль тропы — пьяной, не похожей на лесные. Горланили впереди козлы — то ли подпевая захлебнувшимся лурам, то ли стелясь под тесаки.       Глянул на ноги — нет, в копытца не обратились. Сколько бы Роб козлёнком его ни кликал.       — Знаешь, сколько маменька твоя здеся бывала? — вопросил он, не ускоряя шаг — хоть и что-то скакнуло в траве.       Билл вгляделся — а тьма уж умыкнула.       Он помотал головой — и Роб прислонил палец под губой, будто припоминая.       — О… Загодя до твоего появления. Помню, явилась она — истовая красавица, какой мрак не видывал. Ажно подумалось мне — чай, не с неба ли она сошла? Пожурить нас всех, стало быть.       Роб ухмыльнулся — хватка на Билловом плече ослабла, будто воспоминание далёкое его подтопило.       — Ну а ты з-здесь кто? — спросил Билл, голос наконец воротив.       И прозвучал — что не свой.       — Я-то? — вскинул Роб брови и остановился, приосанившись, — будто фрайхерр, на танец зовущий фрейлейн. — Я-то тутошними игрищами ведаю. Антессером меня кличут.       И отвесил поклон — рукой едва не достав Билловых стоп.       Он шагнул назад — неведомо, какое колдовство на них плеснуло.       Оставить его здесь навсегда? Очаровать, чтоб ноженьки забыли дорогу к родимому дому?       Не подчиняйся.       Выпрямился Роб с той же ухмылкой — надо же, колючим взглядом не отодрать.       — Меня, Билли, по-всякому привечают, — промолвил он, вновь увлекая его вдоль тропы. — Но вот так — впервые.       — По-всякому — это к-как же?       — Самые преданные — лобзают в срамное место.       — И меня вын-нудишь? — приостановился Билл.       Роб — Антессер? — скривился, будто сырую рыбину целиком глотнул.       — Это ежели пожелаешь сам. Мне напускная да медовая преданность не надобна, — протянул ладонь он. Ну, держись — и бояться, окромя меня, будет некого. — Как тому, в честь кого церква возводят на земле.       А ежели имя его произнести — кольнёт?       Уж точно пуще, чем взглядом.       Билл, выждав, вложил ладонь в его — утонула в тепле. Кожу не сожгло. Вестимо, потому, что скверна в нём признала родимую.       Семя тогда жаб да гадюк не явило — а впиталось дочерна.       Роб подвёл его к вратам, поросшим вербеной, — за ними разомкнутые сырые двери вели в залу.       Припомни — что не проглотишь там ни кусочка.       Маменька ещё, кажется, упреждала. Даже ежели просится на язык.       В залу тянулась процессия, облачённая в плащи, — что тучи, покусившиеся на солнце.       Благо в Билле, кажется, тушить боле нечего.       Он заприметил полую женскую спину — факел сквозь неё зиял недалече, — да неведомых существ, да вдобавок — мелькающих горластых козлов. Почудилось, стоило рот открыть, — и сам проблеял:       — Я д-должен продать душу?       Коленки покалывало, словно в куст репейника угодил.       — Ну что ты, козлёночек. Я её не выкуплю, — качнул головой Роб, поведя его далее.       — Отчего?       — Увесистая больно.       Билл ступил на холод — каменный пол под ногами отозвался.       — Многие со мной торгуются, — продолжил Роб, не отпуская его от себя. — Ажно детвора — тебе ровесниками слывёт. С ними дела всё ж проще. Не как с тобой.       Что он в тебе сыскал?       Билл огляделся — залу занимал стол, на горбу которого топорщились, что нарывы, яства. Принюхался — впрямь гнилостный запах в нос шибанул.       Вот отчего тутошней жратвой побрезгуй.       Побрезгуй и гостями. Свободный стул еле сыскав, замер на нём, что льдом припорошенный, — не оттает, пусть не касаются.       Ни пальцами, ни взглядом.       А пробовали, известное дело, — из-под паутин волос поблёскивали глаза колдуний, что осколки зеркал.       Вглядишься — чай, и своё отраженьице в них       битое       сыщешь. Иль маменьки — зыбкое, потерянное, что её душа.       Так говаривали церковники — на сожжении её тела, утерявшего голову, со святыми книжицами в ладонях. Сколько ни заговаривали её тропы, а в рай по ним она точно не ушла.       Представь, что это дурной сон — из которого не добудишься.       Все кошмары себе сцапала маменька. Билловы сны — озарила звёздами.       А этот — словно заблудший призрак, прикорнувший во тьме.       Билл вскинул голову — прочь от вони плесени, что облекла тарелки. Своды залы нависали — мерещилось, Роб подпирал их плечами, вздымаясь во главе стола.       Нечисть — готовая ему внять, что льстивые господа на ужине фрайхерра. И домина-то у вас — диво, и лошади — не отличишь от королевских, и прислуга — лицами чище младенческих.       А это что за замарашка, помилуй его бог?       Билл утёр нос — словно грязь       скверну       смыть всё-таки сможет.       Чувствовал, где она теплилась, — не поддалась, сколько ни уговаривай.       — Да начнётся пир, друзья! — вскинул Роб руки — рукава того гляди макнули бы в тарелку. — Отныне Вальпургиевы ночи чествовать боязно, это верно.       Нечисть притихла — шептался только потолок.       Пауки, верно. Али одичалые призраки.       Ежели думать — сон, сон, — таки во всё уверовать можно.       Разве только не в бога.       — Да ничему нас со свету не сжить, — ухмыльнулся Роб, оглядев сидящих за столом. Голову вытянешь — кромку во тьме залы не углядишь. Лишь чьи-то горящие глаза. — Оттого, друзья, что мы — его часть. Отымешь кусок — целое раскрошится.       Он отсалютовал кубком — нечисть вскинула свои. Кто-то загорланил — и Билл хватанул за ножку свой. Внутри плеснулось содержимое, что кленовая смола.       Нет уж. Пригубит — навсегда останется здесь.       Шёпоту у потолка ежели внять, мысль приютишь — неужто то совсем дурно?       Останься здесь маменька       навеки, навеки       уж не потеряла бы своей прелестной головушки.       Изредка Билл поглядывал на топоры. Пущай не соблазняются.       Нечисть заклацала зубами да вилками, что пещерные пауки       и здесь такие есть?       жвалами.       — Опробуй, милок, — подначивала его старуха, сидящая напротив.       В гнилой пасти — перемолотое жраньё.       Билл оглядел яства — мясо облюбовала пара червей, сыр язвила плесень. А в крынку лучше уж совсем не глядеть — вдруг и там смола эта расплескалась.       Лишь бы не в глотку.       Он помотал головой — и старуха расхохоталась, потряхивая космами.       — Ну и капризный же у вас милёночек, герр Антессер! — воскликнула она, на Роба обратив ошалелый взор.       — Оттого мне и люб. Ты, Эльза, сердцами людскими помыкающая, молви-ка, — наклонился к ней Роб — словно они заговорщики, — бывает такое диво на свете?       — Бывает, мой господин! Бывает ещё и не то, — заверила старуха, болтая головой. Под мантией бряцали безделушки на цепи — то ли её дряхлые кости.       Она что-то зашептала на Греево ухо, подавшись ближе, — и на его лице вновь расцвела ухмылка.       Взгляд — Билла кольнул, что вилы.       Это сон, это сон. Вот веки разомкни — и освободишься.       Зажмурившись на миг, Билл распахнул глаза — нового ничего не узрел, окромя чужих взглядов.       Говорящих ему — не поможет.       Не спасёшься.

* * *

      От звуков лура вздрогнул лишь он.       Нечисть таким не запугать. Частенько воздух и что опаснее сечёт — со свистом, от шеи недалече.       Ноги как ни прячь — касались потеплевшего от разлитой       смолы? крови?       камня. То ли огня, на него перекинувшего свет.       Может, заговорённый       бывает ещё и не то       лишь бы всех их поджарить в дьявольское торжество.       Не гляди, не гляди на них.       Не горели — пылали в танце. Да прежде Биллом невиданном — спина к спине, как и завещал в Йоль Роб.       Научил их, видно. Коль нечисть к нему всяко ластилась — кто доброе словечко в дар преподнесёт, кто любопытную сплетенку нашепчет, кто — пожурит, словно папаня — разгульного сынка.       Невестой Хорн-Пера Билла тут не кликали. Только зазнобой.       Он вытеснился из залы — вслед за Робом, уведшим его прочь.       Не пристало тебе глядеть. Не пристало тебе срамные танцы выплясывать.       Билл поглядел под подол рубахи — ноги, показалось, почернели, будто покрытые козлиной шерстью.       Что, допрыгался никак?       А моргнул — луне дал оглядеть его попристальнее, — и сошло. Вон что, тьма его упрашивала задержаться.       — Не-неужели они всё это едят? — спросил Билл, следуя за ним.       — Ты ведь сам видал. Для них — большое лакомство. Оттого, что на земле ничего вкуснее они не едали, — ответствовал Роб. — Средь своих всякое дрянное блюдо — яство.       Вот отчего Билла — отвадило.       Чужой ты. На кой только явился?       Пахло пряной полынью — повсюду здеся повылезала островками, словно клочья шерсти на паршивой овце.       Не избавить — только избавиться.       Билл себя из сна так и не выдернул — словно тоже вросший клок.       А Роб — пригладит?       Уж тянулась рука — и аромат полыни сгустился по округе. Привиделись ему козлики, поджимающие дрогнувший хвост       засада, засада — зверь!       да послышались песни, птицей — вороньём скрипучим — вырвавшиеся из залы.       Пусть только не клюют.       Робу то дело доверит — затюкать касаниями-поцелуями.       Ну, ну — что делать с ним станешь, козлёнок? Боднёшь — да расхохочется лишь.       Куда, куда тебе, малыш.       Подле беснующихся костров Билл заприметил нагих дев — а Роб не соблазнился. Заместо этого — эх, прожгли почти взором — умыкнул Билла в горькую полынь. Сырая — видно, ночь вспотела, натанцевавшись.       Билл упрятался в его руках — хоть в них и страшнее. Робовы ладони не только ведь загубить горазды. Приют дать — точно изгнаннику с небес.       Звёздочка, которой более не воссиять.       Ночь горела пламенем — скрашивала им Робовы глаза. То ли это огонь, вспыхнувший в нём?       Гляди — сожжёт. Что ему стоит.       У него, верно, таких зазноб по всей Даларне       да что там — свету       не счесть. А Билла со свету сживёт.       Свет в нём — крохи колыхнувшиеся — загубит.       Он нависал сверху — придавливал Биллов живот своим. Следил, что кот за мышью, — как вдоль ляжки сползает подол его рубашонки.       Сколько Бев ни заговаривала вышитый ворот — не спасло.       Билл понял — стоило ему примкнуть к шее горючим ртом. Пламя вскинется пуще — в труху обернёт их обоих.       Роб восстанет — как сотни       тысячи?       до этого раз.       А Билл звездой внове уж не оборотится.       — А знаешь ли, Билли, отчего так приняли тебя легко? — вопросил Роб — двинешься под его воспылавшей тушей, и касанием оставит ожог. Билл огляделся — кабы не перекинулось пламя на полынь. — Принцем нонче кликать тебя стали… Домекаешь сам?       Билл мотнул головой — хотел было придержать подол рубашонки, да не дали. Касание пальцев его, облюбованных перстнями, куснуло.       — Ну как же, — вышептал Роб, коснувшись губами щеки, — маменька твоя шальная от меня, вестимо, понесла.       Вот отчего ты с неба сорвался.       Вот отчего папаня боролся — любить али убить.       Лучше бы вскинулся с топором — сам остался бы живёхонек.       Билл шевельнулся — сам не понял, как из-под него, хохочущего, выбрался прочь. Ладони пекло — обжёгся-таки о его плечи. Пихался.       Чай, и лягнул — что копытцем.       Расчесать бы руки — подивиться на свою кровь.       Ту же, что течёт       в Хорн-Пере, а?       в Роберте?       Отсмеявшись, он вытер уголок глаза согнутым пальцем — ровные зубы сверкнули в пламени недалече.       Почудилось — клыки. Сыщут ведь приют в Билловой плоти.       Уползти бы       маменька твоя шальная       а ноги не поддались — точно ужаленные колдовством. По подолу рассыпалась пыльца тутошних трав — не вдыхай.       Не взлетишь. Что-то внутри       скверна       притянет к земле.       — Ла-а-адно тебе, чертёнок мой. Никак на папаньку надулся? — Роб вновь заржал, помотав головой — что волк, пересёкший реку вплавь.       Вот бы Биллу так же       это сон это сон       отряхнуться.       Разомкни глаза. Разве страшно?       Если встретиться с Робовым взглядом внове — лучше навеки ослепнуть.       Что в нём вызревало       сладко тебе?       после всех их утех, о которых никому не шепнуть — даже себе в зеркальце.       Ты грязный. Ты опороченный.       Ты потухший — весь свет вытряхнулся вместе со стонами, брызнувшими в потолок басту.       Он сомкнул глаза ладонями — не почуяв, как осел в Робовых руках. Покачивал, что дитя посредь ночи в люльке, — ну-у, ну-у, тише, отойдёт.       Отойди от меня.       Плеснуло хохотом вослед треску костра, съевшего хворост.       А вдруг они       нечисть проклятая       догадались.       Догадались, что черняв у тебя не только волос — ещё и нутро.       — Будет тебе, Билли, — прошептал Роб со смешком. — Враки это всё. Маманька твоя токмо эликсир один у меня испросила — дабы папаньку твоего себе подчинить. Я-то лишь плод их любви, ежели так кликнуть её можно, вкушаю. Сочный. Попробуй кто отбери.       Билл отнял от лица ладони — ну а это хотя бы не враньё?       Головой тряхнул. Нече верить Хорн-Перу — доверие его он глотнёт, что съестное.       И не подавится, сколь велико бы ни было.       — Знаешь, — зашептал вновь Роб — костры его голоса не прятали, — от таких эликсиров на свет являются дети с изъянами. То вглянуть на них боязно, то язык отнят. А то, случается, душенька — с ноготок.       Билл внимал — голосу, касаниям. Роб пах смолой, испитой из кубков в каменной зале. Полынью — коснувшейся стеблями их ног.       Теперь вдохнуть можно? Теперь можно — взлететь?       Он помычал — задирал на нём рубашонку, пришёптывая — пущай, пущай все видят.       Какой ты разгульный — и эликсиры для ворожбы не надобны.       Вся нечисть       и даже я, чертёнок       пред тобой склонится, что слуги.       — Токмо в тебе, Билли, ни одного изъяна, крохотного ажно, не сыскать, — заверил он.       Словно в звезде.       Билла топил горячий рот — он плавился, будто на наковальне под молотом кузнеца.       Сваяй из меня — что угодно.       Не рубить только головы нечисти. Впитывать, может быть       скверну       тутошние напитки.       Ты весь ею пропитан. Лезет через рот — Робу на язык.       Глотал поцелуи поперву Билл через силу — сам после стелился уж за добавкой. Вновь себя расстелить на трепыхнувшейся полыни дозволил — ляжки мясистые кольнули его волосами.       И впрямь, может, шерсть — что у фавнов?       Нет, нет — копыт Билл не приметил. Стопы лишь голые, белёсые — словно вылизанные костром.       Руки ласкали его внизу — под срамные поцелуи подделываясь поталкиванием скользкого от слюны пальца.       Билл уж испытал. Ещё хотел.       Ещё — пока щёки не сварятся заживо, пока нутро       не вскипит? не затопит?       скверной чужой. Семенем.       Знал уж теперь — жаб да гадюк от него не понесёт. Только привычки.       В отблеске костра приметил — сырой уд его взбугрился венами, что реки на исходе зимы.       Ужель вновь поместится? Ужель       захлебнувшись, Билл раскинул шире ноги — пока мясо сырое ползло в его нутро. Дрогнувшее — в ожидании словно, что у зверей.       Тоже на исходе зимы.       Сам подсаживался — пока вороток дырки расходился до самого основания.       — А-ах ты чертёнок. Как же тебе хорошо, — прохрипел Роб, склонившись.       Руками калёными хватался — за лицо-уд-седалище выворачивая почти раскройся-раскройся       не смыкайся. Дай в тебе запереться — коль от души ключики ты упрятал.       — Все-ах… см-м-мо-отрят, — запрокинул голову Билл.       Нечисть чудилась — вон-вон, за зарослями полыни. На ясене. За кострами — глаза её подсветившими.       А звезда, как ни бейся       шепчи, шепче мне       здесь лишь одна. И та — властителем крадена.       — Отродясь потому что такого жадного не… видали, — втолкнулся он — в кишке пухнущей       больше, больше мне дай       замерев.       Вцеловывал обещания       сказы? поди разберись       о козлиных рожках.       Гляди на мои, чертёнок. И твои однажды отрастут.