День тоски и сладостей

      Они с Элис остановились перед домом, нерешительно глядя на светлые окна. Девочка потёрла покрасневший от холода носик. Мори нарочито равнодушно пнул камешек носком ботинка. — Как думаешь, мне сильно влетит за такой побег? — спросил он, храбрясь перед малышкой.       Может, за такую выходку Нацумэ-сенсей просто пожурил бы его. Но Мори не стал бы сбегать, если бы мог свободно выходить на улицу.       Он был на двухнедельном домашнем аресте за то, что сбежал к друзьям прямо во время тренировки, пока Нацумэ-сенсей отвернулся на пару минут. Подобное наказание, да ещё и такое долгое, может кого угодно свести с ума, а уж Мори, у которого, по выражению Нацумэ-сенсея, «шило в одном месте», и подавно. К тому же сегодня был его день рождения, и ему хотелось погулять в такой день. Вот он и сбежал так нагло. А теперь стоял перед домом и размышлял, стоит ли возвращаться или лучше уйти насовсем, чтобы избежать гнева наставника. — Учитывая, что ты до этого был на домашнем аресте и фактически сбежал из-под него, то да, — безжалостно разрушила его надежды Элис. — Скорее всего, Нацумэ-сенсей продлит твой арест.       Огай только хмыкнул. Ладно, это не страшно. Можно и дома посидеть, ничего такого. Главное, чтоб наставник ремень не достал, а то недавно грозился — как раз после того побега, из-за которого Мори и оказался на домашнем аресте. — А Юкичи приехал, как думаешь? — поинтересовался Огай, стараясь сделать свой тон как можно равнодушнее.       Элис мягко посмотрела на него. В её бездонных глазах была самая настоящая нежность, смешанная с лёгкой грустью. Мори подавил в себе комок странной душащей печали. — Мне жаль, Ринтаро, — тихо сказала малышка, дотрагиваясь до его руки. — Это не твоя вина, — покачал он головой.       Девочка грустно улыбнулась ему в последний раз, погладила его по руке и с лёгким хлопком исчезла. Мори какое-то время смотрел на то место, где она только что была, а потом перевёл взгляд обратно на окна. Пора было идти и сталкиваться с последствиями своей выходки.       Он поднялся наверх, порылся в карманах и отыскал ключи от квартиры. Сунув их в замочную скважину, Огай открыл дверь, тихо вошёл внутрь и остановился на пороге. Взгляд сразу почти автоматически метнулся в сторону полки для обуви. На миг появилась надежда, что там будут знакомые гэта Фукудзавы. Но на полке были лишь туфли Нацумэ-сенсея и его собственные ботинки. Страшная тоска вновь охватила сердце.       Юкичи так и не приехал.       На кухне всё ещё раздавался шум: Нацумэ-сенсей готовил. Он наверняка услышал, что его блудный ученик вернулся домой. После такого наглого побега из-под ареста наставник точно вновь накажет его. Огай представил себе ещё одну неделю без возможности гулять с друзьями и с Элис, и ему стало ещё тоскливее.       Он медленно стянул обувь, поставил её на полку возле туфель Нацумэ-сана. Потом снял свою куртку и повесил её рядом с пальто наставника. После положил ключи на тумбочку. Затем Мори направился в ванную и не спеша вымыл руки после прогулки, переоделся и сложил уличную одежду в шкаф. Лишь закончив со всеми делами, он отправился на кухню.       Нацумэ-сенсей даже не повернулся, когда Огай остановился на пороге, хотя мальчик был уверен, что он точно ощутил его присутствие. Мори прикусил губу от такого равнодушия. Наставник наверняка сильно сердится на него. Но ему просто хотелось погулять с Элис в свой день рождения! Неужели ради такого дня нельзя было отменить арест?       Ещё и Юкичи не приехал…       Нацумэ-сенсей накрыл полную тарелку мандзю полотенцем и повернулся к нему. Огай взглянул на него и внезапно осознал, что наставник не выглядит сердитым или раздражённым. Он был просто уставшим, но не более того. А ещё на дне его глаз притаилось такое выражение, от которого Мори почему-то стало ещё хуже. — Огай, иди-ка сюда, — сказал Нацумэ-сенсей своим обычным, немного строгим голосом.       Мори тяжело вздохнул, однако перечить не стал и молча подошёл к наставнику. Мгновение спустя он оказался наклонённым вперёд. Левая рука Нацумэ-сенсея обхватила его поперёк туловища. Огай ещё ничего не успел сообразить, а правая как следует шлёпнула его пониже спины.       Мори подскочил, но не от боли, а от неожиданности. Нацумэ-сенсей придержал его и продолжил наказывать. Каждый шлепок был болезненным и сильно обжигал несчастную кожу. Огай стиснул зубы и уставился в пол, стараясь не представлять, как он выглядит со стороны. Ему сегодня исполнилось тринадцать лет, а наставник по-прежнему может легко отшлёпать его, точно неразумное дитя.       Странно, но такие размышления не вызывали злость или обиду. В душе, чудилось, осталась одна лишь тоска. Каждый новый шлепок только усугублял её. Огай стоял, смотрел в пол, даже не пытаясь увильнуть от наказания, и ему как никогда хотелось плакать. Почему всё должно было сложиться так неудачно? Последний день домашнего ареста выпал на его день рождения, из-за чего он не мог спокойно провести этот день; он сбежал из дома и расстроил Нацумэ-сенсея, заслужил новое наказание. А Юкичи так и не приехал.       Жжение начинало становиться всё серьёзнее. Огаю уже с трудом давалось просто стоять и не сопротивляться наказанию. Тело само пыталось увильнуть, избавиться от боли, и Мори ничего не мог с этим сделать. Нацумэ-сенсей словно и не замечал этого, продолжая крепко шлёпать его. Всякий раз, когда его рука настигала Огая, в кожу будто впивались сотни маленьких иголочек, и Мори жмурился, кусал губу и не знал, куда девать руки.       Он не считал шлепки и потому не знал, сколько уже получил. По ощущениям — не меньше пятидесяти, хотя это точно было не так. Просто Нацумэ-сенсей обычно шлёпал довольно сильно и мог за двадцать шлепков вызвать достаточно сильную боль, чтобы Огай вспоминал о наказании ещё целый день. Пока Мори размышлял об этом, рука наставника спустилась ниже и как следует отшлёпала места, где ягодицы переходят в ноги. Здесь было намного больнее, и Огай едва сдержал постыдные стоны, в последний момент зажав себе рот рукой. Он знал, что может не сдерживаться во время наказания, но всё равно ему было неловко вскрикивать под рукой наставника.       Нацумэ-сенсей за всё это время не произнёс ни слова, и от этого Мори было только хуже. Ему хотелось, чтобы наставник сказал хотя бы что-то. Пусть он ругался бы, пусть кричал бы и называл «балбесом», только пусть бы не молчал. Но Нацумэ-сенсей ничего не говорил, продолжая спокойно и ровно шлёпать его, а потому Мори тоже молчал, из последних сил закрывая рот руками, чтобы не вскрикивать.       Наказание продолжалось довольно долго, как показалось Огаю. В конце концов Нацумэ-сенсей отвесил ему последние десять шлепков, охватив ими всю площадь наказуемого места, и помог Мори выпрямиться. Руки сразу же потянулись назад, чтобы как следует потереть и облегчить жжение, однако Огай мгновенно остановил этот порыв. Не хватало ещё делать это перед наставником. Он просто сложил руки за спиной и повернул голову в сторону, чтобы не встречаться взглядом с Нацумэ-сенсеем. Кожа горела нещадно, и от этого было ещё более неловко.       Тоска так никуда и не ушла. — Твой арест должен был закончиться сегодня, — нарушил молчание Нацумэ-сенсей. — Я собирался сказать тебе об этом и предложить погулять, как только я закончил бы с мандзю, но ты убежал раньше.       Странный комок подступил к горлу. Огай проглотил его и сказал безразличным тоном: — Простите, Нацумэ-сенсей. — Я наказывал тебя не за это, а за то, что ты опять ушёл куда-то и не сказал мне, куда именно. Ещё и без шарфа и перчаток. — Я не успел их взять, — равнодушно проговорил Огай.       Нацумэ-сенсей внезапно взял его за подбородок и заставил посмотреть себе в лицо. Мори столкнулся с ним взглядом и тут же захотел отвести свои глаза, однако наставник не дал ему этого сделать, мягко сказав: — Мы с тобой не раз говорили на эту тему. Почему ты продолжаешь так делать? — Вы бы не дали мне уйти. Я ведь был на домашнем аресте, — объяснил Огай. — Я же сказал, что собирался объявить о конце твоего наказания.       Тоска лишь усилилась. Он мог бы подождать немного и получить желанное право прогуляться с Элис. Но вместо этого нагло сбежал и расстроил Нацумэ-сенсея. Мори сглотнул странный комок ещё раз и покачал головой, украдкой стараясь вырваться из захвата сильных пальцев наставника. — Простите, Нацумэ-сенсей. — Я не сержусь, — вздохнул тот, наконец отпуская его. — Пообещай мне, что будешь сообщать, куда ты идёшь гулять. — Хорошо, — безразлично сказал Мори, зная, что не сдержит своё слово.       Нацумэ-сенсей опять вздохнул, потом притянул его к себе в крепкие объятия. Огай уткнулся носом в его грудь, но не попытался поднять руки, чтобы обнять наставника в ответ. Он просто не чувствовал сил для этого. Слишком муторно было на душе, и даже объятия с Нацумэ-сенсеем не спасали ситуацию. — Ты сегодня весь день какой-то непослушный… — неожиданно протянул наставник, почти ласково гладя его по голове. — Что-то случилось?       Мори покачал головой. Жест можно было растолковать по-разному: то ли ничего и в самом деле не случилось, то ли случилось, но он не хочет об этом говорить. Огай предпочёл бы, чтобы Нацумэ-сенсей выбрал первый вариант, однако его учитель, конечно, оказался проницательнее. — Случилось, я же вижу. Обычно ты ведёшь себя… немного лучше.       Мори издал лёгкий смешок, всё ещё утыкаясь носом в грудь наставника. Нацумэ-сенсей уловил этот звук и тоже хмыкнул, оценив шутку. — Что случилось, Огай? — День… странный, — нехотя ответил Мори. — Сегодня ведь твой день рождения. Я думал, мы договорились о его важности.       Свой седьмой день рождения, который настал всего через несколько месяцев после того, как он попал к наставнику, Огай даже не хотел встречать. Но и Нацумэ-сенсей, и Юкичи уговорили его отпраздновать. Когда наставник принёс шоколадный торт — любимое лакомство Элис и самого Мори — Огай, будучи неразумным малышом, заплакал. Юкичи сразу же вскочил и начал гладить его по голове, говоря, что никто не должен плакать в свой день рождения, потому что это хороший праздник. А Мори плакал от радости. Он и не знал, что можно было так проводить этот день.       Наверное, из-за этого Нацумэ-сенсей решил, что Огай просто не хочет праздновать день рождения. Прежде мальчик и вправду очень долго не хотел этого, потому что это было непривычно и казалось ему неправильным. Но после каждого дня рождения Юкичи, который они тоже праздновали, Мори всё больше понимал: в том, чтобы радоваться и веселиться в этот день, нет ничего постыдного или неправильного. Гораздо хуже, когда человек грустит в свой день рождения.       А Огаю больше не надо было грустить в этот день. Раньше он мог, потому что никто не праздновал его вместе с ним. Никто не радовался тому, что он родился. Но теперь всё было иначе. Нацумэ-сенсей и Юкичи всегда радовались этому дню едва ли не больше, чем сам Огай. И Мори наконец позволил себе быть счастливым.       Жаль, что сегодня не получится. — Нет, я не поэтому, — выдавил Огай. Причина и в самом деле была не такой.       Обычно Юкичи бывал на его днях рождения. Приезжал хотя бы на пару дней. А тут не приехал. И Огай не мог его винить. Школа самураев — это всё-таки большая ответственность. Но он знал из писем, что в этот месяц у Юкичи нет никаких соревнований, лишь обычные тренировки. Ничего важного он бы не пропустил, если бы приехал на пару дней.       «Я не могу так думать, — сказал себе Огай. — Это очень эгоистично. Для Юкичи школа очень важна, и я не должен отвлекать его от этого. Лучше пусть он остаётся там, пусть тренируется. А потом приедет на другой праздник, и мы с ним и с Нацумэ-сенсеем сходим куда-нибудь поесть и посмотреть фейерверки. Тогда я и отмечу свой день рождения, только втайне от всех. А сейчас нельзя никому ни о чём говорить… Хочу тортик! — Элис!»       Нацумэ-сенсей тем временем вздохнул, отстранился и ласково потрепал его по голове. Огай внезапно почувствовал ещё бóльшую тоску из-за того, что он не мог поделиться этими переживаниями с наставником. — Мне надо сходить кое-куда. Посидишь немного один дома? — сказал Нацумэ-сенсей. — Угу.       Наставник почти ласково улыбнулся ему и вышел из комнаты. Как только он скрылся в коридоре, Мори сразу же протянул руки и принялся тереть место пониже спины. Поначалу кожа отозвалась невыносимой болью, однако затем стало немного легче. Он стоял на кухне в одиночестве, тёр наказанное место и еле сдерживал свои слёзы, кипевшие у краёв глаз.       Спустя минут десять Нацумэ-сенсей появился в коридоре и стал надевать обувь. Мори вышел, чтобы проводить его, и не успел убрать руки. Внимательные глаза наставника сразу же заметили это. — Сильно болит? — коротко спросил Нацумэ-сенсей, надевая пальто.       Огай ощутил, как кончики его ушей покраснели. — Нет. Совсем не болит, — соврал он. — Ладно, так и быть, поверю, — проворчал Нацумэ-сенсей совершенно не сердитым тоном.       Мори мигом уловил настроение наставника и понял, что может извлечь из него выгоду. Сделав максимально невинный взгляд, он как бы невзначай проговорил: — А если у меня сильно-сильно болит, можно я обезболивающее выпью?       Нацумэ-сенсей рассмеялся и взял свою вечную шляпу. — Нет, мой мальчик. Ты наказан!       Хотя Огай и ожидал такой ответ, он всё равно немного расстроился и потому показательно надул щёки, стараясь сделать как можно более обиженный вид. Нацумэ-сенсей вновь хмыкнул и, потрепав его по голове, как бы говоря, чтобы он не дулся, вышел из квартиры. Дверь за ним закрылась, а следом ключи заперли её. Мори остался дома один.       В пустой квартире время словно остановилось. Огай не слышал шума кастрюль и сковородок на кухне, не слышал старческого ворчания Нацумэ-сенсея. Сразу же чувствовалось, что дома никого, кроме него, нет. От этого тоска снова заполнила сердце.       Мори прошёл на кухню, забрался с ногами на подоконник и сел, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Сидеть было немного больно, довольно неприятно и слегка неуютно. Чувствовалось, что недавно его крепко отшлёпали. Но Огай помнил и худшие наказания, после которых он и вправду несколько часов даже присесть не мог. Например, когда он, будучи ещё девятилетним ребёнком, расшалился и в порыве игры с Элис выбил мячом окно. Или когда на выходных он перевёл все часы в доме на один час назад, чтобы посмотреть, заметит наставник или нет. Нацумэ-сенсей не заметил до следующего дня и пришёл на работу в пять часов утра. Ох, как он ругался!       Мори тихо хмыкнул воспоминаниям. Да, весёлое было время. Один раз они с Юкичи получили за то, что сбежали с детской площадки, на которой им было разрешено играть. Огай уговорил своего друга пойти поиграть на другой, которая была лучше и располагалась возле его школы. Нацумэ-сенсей тогда потерял их на долгие три часа, а когда нашёл, ругался так, что они с Юкичи, не сговариваясь, заплакали. Ну, Мори заплакал, просто чтобы его поскорее простили. А вовсе не потому, что ему стало стыдно и страшно! Правда, от наказания это их всё равно не спасло. Но потом они вместе стояли сидели на кухне и пили чай со всякими сладостями, и тогда Огай, несмотря на весь дискомфорт после наказания, чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.       Мори посильнее обнял колени и уткнулся в них носом. Теперь он снова получил, а Юкичи рядом не было. Его не было в этот день — в такой важный, как он сам говорил, день. И от этого тоска, охватившая сердце Огая с того самого момента, когда он только вошёл в квартиру, становилась всё сильнее и сильнее.       С лёгким хлопком рядом с ним появилась Элис. Мори поднял голову, немного грустно взглянув на неё. Девочка протянула ручку и положила её на ладонь Огая. — Если хочешь, то можешь поплакать, пока рядом никого нет, — мягко сказала она. — Я не хочу плакать. — Тебе же грустно. — Не всегда, когда грустно, хочется плакать. — Я не понимаю. — Это… сложно объяснить, Эли. — Прости.       Мори тяжело сглотнул и покачал головой. — Это не твоя вина, Эли.       Это действительно была не вина девочки. Она стала была способностью, не понимающей чувств людей. Элис могла пародировать их, но сама испытывать и осознавать эмоции не умела. Иногда Огаю было до боли жалко её. Хотя с ним девочка не выглядела несчастной. По крайней мере, она не могла испытывать грусть.       Он снова крепко обнял свои колени и уткнулся в них носом. Хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Завтра будет лучше, Мори почему-то был уверен в этом. Завтра будет что-то новенькое, завтра он пойдёт гулять с друзьями, завтра сможет повеселиться. Завтра не будет его дня рождения.       Элис молча держала его за руку и сидела рядом — неподвижная, тихая. Просто смотрела в одну точку, так же, как и он, только совершенно равнодушно. Мори же иногда немного ёрзал, пытаясь устроиться получше, но не отводил взгляда от точки на холодильнике, словно от этого зависела его жизнь. Его глаза почему-то горели, будто он много плакал, хотя он не плакал, это Огай знал точно.       В груди отчего-то немного болело, и двигаться никуда не хотелось. Хотелось застыть так до следующего дня, переждать этот, а там начать жить заново. Если бы было возможно остановить своё сердце на некоторое время, Мори сделал бы это сейчас. Умереть на пару часов, а потом вновь начать жить и продолжить уже с нового места — это было бы очень удобно.       Огаю даже захотелось пойти и лечь поскорее спать, чтобы просто проспать остаток этого дня. Нацумэ-сенсею можно будет написать записку, что он почувствовал себя плохо и решил лечь пораньше. Хотя, наверное, наставник расстроится, что Мори не поел приготовленные им мандзю. И ещё на ужин сегодня отядзукэ — это было ясно по запаху специй и по тому, что Нацумэ-сенсей всегда готовил это блюдо на день рождения своего ученика. Огай любил отядзукэ, просто обожал, но сейчас у него не было никакого настроения есть его.       Может быть, он может съесть один мандзю сейчас, а потом лечь спать, написав, что чувствует себя нехорошо? Мори ужасно захотелось так сделать. Съесть этот несчастный пирожок просто для галочки, а потом пойти спать и, окунувшись в тёмное небытие, проснуться уже завтра, когда будет не так тоскливо.       Он встал с подоконника и подошёл к тарелке. Откинул полотенце, наугад взял один мандзю и начал есть. Вкуса почему-то совсем не чувствовалось, только глотать отчего-то было тяжело. Огай с трудом проглотил первый раз и продолжил есть, хотя ему совсем не хотелось. Теперь он смотрел на точку на стене, ощущая, как тепло пониже спины медленно, но верно уменьшается.       Мандзю вроде бы был и вкусный, со сладкой шоколадной начинкой, но всё равно был каким-то безвкусным. Мори ел его, равнодушно смотря на стену, и не думал ни о чём. Не хотелось о чём-то думать, вообще. Никаких мыслей в голове не было, только в душе была какая-то странная пустота. Даже не грустно и не тоскливо. Просто пусто. Огай ел холодный пирожок, чувствуя тепло и лёгкую боль пониже спины, и едва глотал, потому что противный комок где-то в горле очень сильно мешал.       Дверь вдруг начала открываться, и Мори с отстранённой досадой подумал, что не успел написать записку и лечь в постель. Но ему почему-то было всё равно. Он просто ел дальше, даже не собираясь выходить в коридор и встречать наставника. — Огай! Ты где? Неужто опять гулять убежал? — послышался весёлый голос Нацумэ-сенсея.       Мори наконец заставил себя повернуться и посмотреть в сторону коридора. Его внезапно начал смущать слишком сильный шум в прихожей. Нацумэ-сенсей обычно не так шумно раздевается…       Прямо с пирожком в руке он вышел в коридор и застыл на месте. Юкичи в тот момент стягивал с себя уличную одежду и снимал обувь, но оставил это занятие и улыбнулся ему — немного робко, словно стеснялся проявлять чувства. — Привет, Огай, — сказал он. — Прости, что только сейчас приехал. Нацумэ-сенсей билетов на поезд раньше не нашёл. — Привет, Юкичи, — ответил Мори и едва не выронил пирожок. — Ничего страшного.       А у самого комок в горле почему-то стал ещё больше, нос начало щипать, а глаза загорелись с ещё большей силой. Нацумэ-сенсей положил шляпу на полку и повернулся к нему с лёгкой улыбкой. — Уже стащил мандзю? — по-доброму усмехнулся он. — Следовало бы получше спрятать их, да мне уж некогда было: надо было встретить Юкичи с поезда. — Простите, Нацумэ-сенсей, — тихо сказал Мори, всё ещё сжимая мандзю в руке. — Ничего, главное, чтобы ты после поел, — Нацумэ-сенсей прошёл мимо него, мимолётно потрепав его по голове. — Помоги пока Юкичи с вещами. — Ага…       Наставник скрылся в ванной, а Фукудзава, подхватив чемодан, подошёл к нему. «Он приехал, — сказал себе Огай, пытаясь успокоить самого себя. — Он приехал. Надо помочь ему разложить вещи. Он приехал…» Успокоиться почему-то никак не получалось. — Ты так и будешь тут стоять? — своим обычным, слегка недовольным тоном спросил Юкичи.       Вопрос вывел Огая из транса и показал, что пора взять себя в руки и вернуться в своё обычное амплуа. Даже не обдумав как следует свои действия, Мори засунул недоеденный мандзю в рот Юкичи, а сам подхватил его чемодан и потащил в сторону их спальни. — Давай быстрее, а то есть хочется! — весело крикнул Огай. — Ммм! — Фукудзаве пришлось в спешном порядке жевать пирожок и бежать следом за Мори. — Огай, ты как всегда! — Что поделать! — Мори лишь проказливо улыбнулся.       Он поставил чемодан рядом с местом, где обычно лежал футон Юкичи. Его убирали на время, пока Фукудзава был в школе самураев, но Огай знал, что ближе к вечеру Нацумэ-сенсей расстелет его вновь. А пока Юкичи собирался с мыслями и спешно проглатывал остатки мандзю, Мори шутливо добавил: — Я слишком соскучился по тебе!       Фукудзава наконец проглотил всё, и Огай вдруг увидел, как его серые глаза заметно смягчились. — Я тоже, — тихо и неожиданно серьёзно сказал Юкичи.       Мори даже ничего не успел понять, а Фукудзава шагнул вперёд и крепко обнял его. Объятия с ним ощущались совсем иначе, чем объятия с Нацумэ-сенсеем — должно быть, потому что Юкичи был примерно одного роста и одной комплекции с Огаем. Но в то же время объятия были очень крепкими и тёплыми. Такими тёплыми, что Мори едва не задохнулся от нахлынувших эмоций. — С днём рождения, Огай, — тихо сказал Фукудзава.       Глаза снова странно защипало. Огай судорожно вздохнул и так же тихо ответил: — Спасибо, Юкичи.       «Спасибо, что приехал», — это осталось несказанным. — Я на три дня приехал, — заговорил Фукудзава, гладя его по спине. — Мы с тобой и с Нацумэ-сенсеем завтра сходим погулять. Покачаемся на качелях и вафли поедим — хочешь?       Мори открыл было рот, но понял, что ничего не может сказать в ответ. От такого даже стало смешно. Он так долго ждал Юкичи, хотел поболтать с ним, а теперь не может даже ответить «да» или «нет». Нервный смешок вырвался у него. Фукудзава, конечно, услышал его и снова аккуратно погладил Огая по спине. — Не хочешь? Мы можем… — Нет, хочу. Я очень этого хочу, — наконец выдавил Мори.       Фукудзава только вздохнул и кивнул. А Огай собрался с силами, поднял руки и крепко обнял Юкичи в ответ. Ощутил его тепло, ощутил его присутствие, и на его лице появилась нежная и робкая улыбка. А тоска, снедавшая его сердце, наконец ушла.       Сидевший в дверном проёме трёхцветный кот довольно замурчал, потом тихо и как-то особенно нежно мяукнул, словно порадовался за мальчиков.       «С днём рождения, Огай…»