Your epiphany this morning

I don't believe that anybody feels the way I do about you now.

Яркое весеннее солнце пробивается сквозь плотные шторы в спальне секретаря, бросает блики небрежно на предметы и мажет по зеркалу, пуская солнечных зайчиков по комнате. Настольные часы гласят, что время уже не раннее—одиннадцать утра. Почти полдень. Кавех лежит на мерно вздымающейся груди Хайтама и выглядит донельзя умиротворенным. Солнце путается в пшеничных волосах и попадает на лицо, заставляя смешно морщить нос. Хайтам осматривает свое чудо, боясь пошевелиться, дабы не разбудить. Очень странно, что секретарь проснулся раньше возлюбленного, но с другой стороны—ночью Хайтам не дал архитектору пощады, забирая его снова и снова без остатка. Хайтам укладывает ладонь на блондинистую макушку, поглаживая слегка, пропуская пряди сквозь пальцы. Его Кави. Хайтам, вообще, с детства был собственником до мозга костей. Над этим частенько подшучивала его бабушка. Само собой, добродушно, не желая задеть. Но, видят архонты, Хайтам ни за что не смог бы обидеться на эту женщину. Однако его собственничество достигло абсолютного пика, когда он понял, что любит Кавеха. Своего несносного, шумного, строптивого и раздражающего соседа. В их первые ночи Хайтам оставлял мало меток, словно бы прощупывая территорию. Кави по началу возмущался и цеплял на шею платок, однако... Да, дальше это стало бесполезно. Хайтам как оголодавший зверь начал оставлять больше и больше меток—не только на шее и ключицах, но теперь и на груди, плечах, спине, бедрах и ягодицах. И тут Кавех поначалу психовал, но шарфы и платки перестал таскать, а собственник внутри Аль-Хайтама ликовал.

And all the roads we have to walk are winding

Хайтам, будучи в своих мыслях, не заметил, как два рубиновых глаза открылись, смотря в упор, а на любимых губах показалась хитрая ухмылка. Очнулся он лишь тогда, когда грудь начали покрывать легкими поцелуями, что бабочками, нежно опускающимися на полевые цветки. Одна архитекторова рука вынырнула из-под одеяла и легла на торс Хайтама. —Я разбудил?—хриплым после сна голосом интересуется секретарь —Неа,—шепчет Кавех, отрываясь от любимого ненадолго,—я проснулся около получаса назад. —И притворился спящим? Зачем? —Я хотел посмотреть, что ты будешь делать,—улыбается. Чертенок. Кави кусает несильно хайтамову грудь и меняет положение, садясь на кровати рядом и потягиваясь. Мышцы приятно ноют после их ночи, а сам архитектор открывает Аль-Хайтаму вид на метки, на подтянутый живот и извивается, подобно коту. Хайтам любит любого Кави, но по утрам... Совершенно другое дело. Даже такой далекий от искусства человек, как Секретарь академии, считал свою любовь отдельным его видом. По утрам, думается Хайтаму, Кавех действительно напоминал кота. Такой теплый, гибкий и ласковый. Податливый, любвеобильный. Хайтамово сердце тает каждый раз. Возлюбленный тем временем повернулся к Аль-Хайтаму спиной, демонстрируя обилие меток и красиво очерченные мышцы. Запишите так: Аль-Хайтам погиб в сладких муках. Причина: великолепие его соседа парня. Хайтам так бы и скользил взглядом по прекрасной, он был уверен, статуе, высеченной легендарным скульптором. В самом деле бесконечно бы облизывал взглядом линию позвоночника и свои метки, спускаясь к ложбинке меж ягодиц и обратно. И так до бесконечности. Но на втором кругу он заметил, что что-то не так. Как вариант то, что никакой прекрасной статуи сейчас перед ним нет, а одеяло, лежащее на секретаре, стало больше напоминать по форме какую-нибудь гору в Ли Юэ. Хайтам чувствует теплые ладони на своем торсе и небрежные поцелуи, рассыпающиеся в низу живота, подозрительно близко к паху. Секретарь сбрасывает одеяло, открывая своему взору хитро-прехитро улыбающегося Кавеха, что с прищуром теперь смотрит прямо в бирюзовые глаза. —Ну точно кошак. —Дааа,—тянет Кави,—тебе нравится.

And all the lights that lead us there are blinding

Хайтам давно признал поражение. Он, ясно как день, никогда больше не сможет воспротивиться своему Кави. Но в этом едва ли есть необходимость. Хоть Хайтам и думает часто, что его домашний кот, похоже, ведьма. И так же часто секретарь приходит к выводу, что он, в общем то, совершенно не против быть во власти Кавеха. И Кавех признается себе, что пропал. И что он никогда не сможет выкинуть Аль-Хайтама из сердца и мозга. Хайтам теперь его воздух, его мир, его все. С его хмурым выражением лица, с его ужасными навыками готовки, с его раздражительностью он Кавеха пленил. И не отпустит, положа руку на сердце, ни за что. И никогда. Даже после смерти. Эти двое застряли друг в друге, создали свой мир внутри их дома. Их перепалки перестали иметь смысл, а прошлые обиды стали в глазах обоих несусветной глупостью. Оглядываясь назад, они вряд-ли смогут сказать, что хоть какая-то из прошлых ссор была наполнена обидой или ненавистью. Или вообще чем-то, кроме детского озорства. Мужчины, говорят, взрослеют до пятидесяти.

There are many things that I would like to say to you

...Кавех, оставив несколько засосов на животе любимого мягко целует головку полувставшего члена и смотрит в лицо Хайтама, удерживая зрительный контакт. И секретарю думается, что это его новый кинк. Кавех лижет по всей длине члена и обвивает основание пальцами, помогая себе. Аль-Хайтам выдыхает шумно, следя за действиями возлюбленного, что лишь ухмыляется. Архитектор двигает неспешно рукой, а языком ласкает головку. Обводит уретру, мажет языком по уздечке и отстраняется ненадолго с пошлым хлюпом. —Хайтам, а Хайтам?—зовет Кави, облизывая губы,—а отчего у тебя такие большие глаза? —Чтобы лучше тебя видеть, радость моя,—сквозь глубокие вдохи произносит секретарь. Кавех хмыкает довольно, снова приникая снова к члену. Пальцем проводит по уретре, собирая предэякулят, и размазывает по стволу. Обхватывает головку губами и опускается ниже, вбирая больше, до половины. А у основания по-прежнему хозяйничает рукой, надрачивая неспешно, обводит пальцем самозабвенно венки, словно бы удивительный рельеф. Кавех всегда любил узнавать свои лимиты, это кажется ему захватывающим. И вот он пытается вобрать в рот как можно глубже, даже зная, что будет сложно, ведь... У Хайтама действительно большой. Расслабляет горло, берет глубже, как лучшее лакомство. На ресницах поблескивают слезы, перед глазами плывет. Но Кави видит, что его душе нравится. Очень нравится. Хайтам дышит тяжело, взгляд, как и самого Кавеха, туманный. На щеках проступил румянец, а торс подрагивает от судорожного дыхания. Кави не пытается торопится, пока только больше половины члена Хайтама в его рту, он продолжает играть языком, обводя по новой все венки, что только недавно ощупал пальцем. Знакомый рельеф ощущается очень правильно, и архитектор стонет блаженно, прикрывая веки и пропуская по члену вибрации. Снова пытаясь насадиться глубже, Кави чувствует, как твердый член проникает приятно в расслабленную глотку. Архитектор чувствует, как упирается носом в короткие волоски на лобке и внутренне ликует: он смог. Сглатывает на пробу, доставляя немыслимое удовольствие любовнику и начинает двигать головой в быстром темпе, вызывая звезды перед глазами и у себя, и у Хайтама. Одна рука уперлась в бедро для удобства, а вторая скользнула к груди и сжала сосок. Хайтам отпустил себя, стонал громко, желая разрядки. Пальцы запутались в волосах Кавеха, задавая свой темп. Секретарь не сжимал волосы своей любви сильно, так и говоря без слов: ты можешь отстраниться когда захочешь. Но Кави не хочет. Ноги Хайтама задрожали в экстазе, пока он изливался в теплый рот. Кавех отстранился неспешно, сглатывая сперму, и провел по члену еще раз, собирая остатки. —Я буду считать это за завтрак в постель,—сказал архитектор, ухмыляясь. —Архонты, Рухи,—Хайтам поднимает лицо любовника за подбородок,—какой ты испорченный. И секретарь целует, чувствуя свой вкус, проникая языком в рот любовника.

But I don't know how...

Хайтам ставит новые метки на шее возлюбленного, обводит старые. Пытается выразить всю свою любовь как может. Потому что слова это не его. Потому что он не может написать Кавеху стих или картину. Потому что не может посвятить ему песню или воздвигнуть статую в его честь. Но может отдать всего себя без остатка. Свои тело и душу, свое сердце, хоть и ходили слухи, что его нет. Сердце все же бьется в груди Хайтама, но бьется для Кави. Для него одного. —Щекотно, Хайяти!—сквозь смех восклицает Кавех, заставляя Хайтама улыбаться тепло-тепло, как солнце, что уже давно осветило все и вся. Хайтам оставляет поцелуй за ушком, оглаживает одной рукой бедро, а второй сжимает ягодицу. Жмется носом в основание шеи любимого, вдыхая его запах. Ох, как же пахнет Кави. Падисарами, маслом сумерской розы и углем. Солнцем и свежей родниковой водой. Кавех пахнет по-родному.

Because maybe you're gonna be the one that saves me

—Хайтам, пожалуйста,—шепчет Кавех на грани бреда, потираясь вставшим членом о чужой живот,—я хочу тебя внутри... Хайтам думает, что перед ним чертов инкуб. Демон-искуситель. Потому что с ним у Хайтама словно бы бесконечный запас энергии, и секретарь готов брать Кавеха снова и снова в любом месте и любой позе. Хайтам тянется за бутыльком с маслом, стоящим на тумбочке. Не медлит, сразу выливает на пальцы. Проникая в нутро Кавеха сразу двумя пальцами, ловит губами сладкие стоны архитектора, любовно поглаживает второй рукой бедро. Пальцы нащупывают простату и Кавеха выгибает, а с уст срывается несдержанный стон. —Хайяти, прошу!—Кави молит,—я растянут с прошлой ночи. Хайтаму крышу сорвало на этих словах с концами. Он, выняв пальцы, переворачивается вместе с Кавехом на постели, пристраиваясь между разведенных ног архитектора и потираясь головкой вновь вставшего члена о растянутый вход. Кавех ерзает в нетерпении, и сам насаживается на член. Хайтам подается вперед, попадая сразу по нужной точке. У Кави перед глазами пляшут искры, он сжимается непроизвольно и продолжает судорожно вбирать член любовника, поскуливая в мольбе. Хайтам давит большим пальцем на низ чужого живота, где виднеется контур его члена. —Ох, Рухи,—шепчет он возбужденно,—ты так хорошо меня принимаешь. Здесь видно, как глубоко я в тебе. Так развратно... Хайтам начинает двигаться часто, не ища боле смысла в том, чтобы мучить их обоих. Секретарь кусает любимого за сосок, облизывает, а второй ласкает уже пальцами. Кавех выгибается на их постели, из глаз текут слезы чистого удовольствия, и, как кажется архитектору, если он сейчас умрет, то непременно попадет на небеса. Хайтам приникает к губам Кавеха, и целует, вкладывая в соприкосновение их губ все свои эмоции. Собирает стоны своими губами и сам несдержанно постанывает в чужой рот. Когда Аль-Хайтам в очередной раз попадает по простате, Кави кончает, прикусывая мочку чужого чувствительного уха. Хайтам выходит из любовника и кончает на чужой живот, чувствуя, как в низу живота развязывается тугой узел возбуждения. Хайтам утыкается лицом в плечо Кавеху, восстанавливая дыхание, но не выдерживает и таки падает рядом. Секретарь тянется к щеке любимого губами, оставляя беспорядочные поцелуи и шепча слова о любви. Как может. —Эй, Хайяти,—поворачиваясь лицом к Хайтаму, говорит архитектор,—я тоже тебя люблю. И они вновь целуются. Больше без страсти, что, отступив, дала место всеобъемлющей нежности, поглощающей их обоих все больше с каждой минутой их жизни. Теперь им нужно начать день, пусть уже и обед. Позавтракать, привести себя в порядок. Пойти на Большой базар за продуктами... И везде будет место их любви, что распирает их грудные клетки, не сдерживаемая боле стенками сердца. Хайтам, подхватывая свою любовь на руки, думает, что свое счастье он нашел. И Кавех думает так же. И удержат они его вместе. Об этом есть время подумать, пока они стоят вместе под теплыми струями воды в ванной. Вместе.

And after all you're my wonderwall wonderwork