Тысяча первых поцелуев...

Итачи нервничал. А заставить нервничать Учиху Итачи был тот еще квест. И подумать только, из-за чего! Точней — из-за кого. Кисамэ сидел рядом с Учихой так тесно, что Итачи против воли ощущал, какое горячее и твердое у Хошигаки было плечо и какое вкусное дыхание… Хмм… И знаете что? Кисамэ не нервничал вот ни разу вообще! Внимательно вследил за действом на сцене, точно был завзятой театрал. С самого начала представления сидел не шелохнувшись и как будто даже не моргал. И что самое возмутительное — на Итачи не взглянул ни разу. Хотя вообще-то они пришли вместе, и инициатива целиком и полностью принадлежала, конечно же, Итачи. Потому что, чёрт возьми, Итачи вообще не понимал, как и откуда в его жизни появился Кисамэ! Ну, то есть, вообще не понимал… Между Учихой и Хошигаки не было ни одной точки соприкосновения. Итачи родился с серебряной ложкой во рту, Хошигаки — в трущобах Окинавы. Итачи блестяще окончил Токийский университет, Хошигаки — с трудом пару классов местной муниципалки. Итачи зарабатывал себе на золотые булавки, ведя роскошный театральный блог и пропадал вечерами на самых ожидаемых и пафосных премьерах, Хошигаки работал в порту, разгружая рыболовные сейнеры, и там же приятно проводил время по вечерам в обществе портовых блядей и матросни. Ну и как, скажите, могло получиться, что Кисамэ теперь — его парень? Итачи, в жизни которого всё подчинялось строжайшему рационализированию, никак не мог объяснить себе сей феномен с точки зрения чистого разума. Ещё меньше он мог объяснить это своим родителям. Богатым, знаменитым и таким снобам, что и английской потомственной знати не приснилось бы. Кисамэ же был грубым, шумным, разухабистым, неотесанным, ругался… как портовый грузчик, пил, как бочка. Друзья его все были сплошь дебилы. Кроме Какузу. Тот был до кучи еще и урод. Итачи их терпеть не мог. Они его — тоже. Нет, видели ками, Итачи не роптал на провидение, нуждавшееся, как видно, и в столь примитивных формах существования, но всё-таки немного по-снобски недоумевал, куда в случае Хошигаки подевались все восемьдесят миллионов лет эволюции человека как биологического вида. Ведь сними с Хошигаки его рваные и засаленные (нет, не дизайнером порезанные и испачканные, а по-настоящему) джинсы, оберни бедра звериной шкурой — и вот тебе готовый неандерталец или даже кроманьонец. Эту пафосную мысль Учиха тщательно и всесторонне гонял в голове, пока его изящные пальцы, вооруженные эксклюзивным Паркеровским пером, выписывали для Хошигаки на крохотном листочке цифры телефонного номера Учихи. Номера, который знали очень немногие на этом свете. А знать — хотел бы каждый, кто хоть раз бросил взгляд на эту гладко причесанную и гордо посаженную голову с точеным профилем и колдовскими омутами бесподобных учиховских глаз. Нет, Кисамэ Хошигаки решительно не подходил Итачи Учихе. Именно поэтому Итачи встречался с Хошигаки Кисамэ. И с его придурошными друзьями. Ездил каждый день к порту и ждал, пока Кисамэ перекидает всю рыбу из трюма сейнера и мокрый, вонючий, весь в рыбьей чешуе, подвалит поздороваться. Чтобы скорчить брезгливую мордочку и махать весь вечер перед носиком надушенным платочком, слушая идиотские шутейки и болтовню всей этой полукриминальной бражки. И это еще Итачи не говорил о том, что Хошигаки понятия никакого не имел о личных границах, что были для Учихи священными. Лапы Кисамэ в любую секунду готовы были ухватить зазевавшегося Итачи за что-нибудь. Помацать, пожамкать. Хошигаки зажимал его по углам, трогал за спину, щипал за задницу, лез целоваться. И хотя Итачи все эти поползновения жестко пресекал на корню, Кисамэ не сдавался. Итачи умирал от отвращения. И невообразимого запаха рыбы, дешевого пива и крепкого табака, которым несло от Кисамэ. О боги что он делал, где были его мозги? Зачем он вдруг пригласил Кисамэ в театр? Чем он думал? Чего хотел добиться? Какое это будет позорище, Итачи представлял себе прекрасно. Учиха, изысканно и с огромным вкусом одетый, с клатчиком и на каблучках, причесанный с тонко продуманной небрежностью, в королевской ложе, на виду у всего высшего театрального света появится с… вот этим вот. Наглым мужланом, не знающим, куда девать руки, и таким лицом, будто кто-то взялся работать над внешностью Кисаме, рубил-рубил топором, тесал-тесал рубанком, а потом вдруг взял, плюнул да и бросил это дело на полдороге. Да, скандал в тесном и до предела жлобском околотеатральном мирке ему был обеспечен грандиозный. При мысли о том, что на такие фокусы ему скажут родители, Итачи только закатывал глаза. Это будет ужас и кошмар! Просто ужас и кошмар! И может быть, хоть это помогло бы Итачи принять решение, которое он мистическим образом, все никак не мог принять. Это надо, надо, надо было прекратить! И вот… Рядом с ним в королевской ложе сидел Мистер, блять, Ходячий Секс. По-модному прилизанный, идеально трёхдневно щетинистый, благоухающий какими-то немыслимо вкусными духами, в стильной черной «лапше», подчеркивавшей охуенную бицуху… Тонких кожаных слаксах, облегавших такую задницу, что все местные записные пидоры чуть шеи себе не посворачивали. И даже рыбацкие говнодавы, которые Хошигаки ни на что в мире не променял бы, смотрелись на нем настолько неожиданно охеренно и вызывающе, что Итачи с изумлением чуть не впервые в жизни почувствовал себя серенькой павой подле роскошного павлина. Фоткали — не его. Оборачивались вслед — не ему. Шептались на всех углах — не о нем. Ему — только завистливо зыркали искоса. И злобно поджимали губы, когда Учиха под ручку с Хошигаки прошелся по прогулочной галерее к театральному залу под перекрестным огнем множества взглядов. Определенно, это был скандал. Но совсем не такой, который предвкушал Учиха. И вот теперь этот ходячий секс сидел рядышком и вообще не обращал внимания на Учиху! Жёлтые дикие глазища Кисамэ не отрывались от сцены. Казалось, спектакль целиком поглотил его. Это была сложная концептуальная вещь новомодного автора. Итачи очень сомневался, что Кисамэ хоть что-нибудь понимал из того, что происходит на сцене. Не говоря уж о том, что Хошигаки вообще наверняка был в театре впервые в жизни! И тем не менее Кисамэ был полностью поглощен происходящим, а Итачи, наоборот, нервничал, ерзал на заднице, как провинившийся школьник, и ни черта не мог врубиться, про что вообще была пьеса. Не понимал буквально ни единого слова… Будучи весь поглощён неотступными мыслями только о том, что Кисаме впервве с момента знакомства не обращал на него никакого внимания. Не пытался его пощупать, приобнять, пользуясь полумраком в зале. И… Итачи вовсе не был бы против, наверное. Хотя и покривлялся бы для виду, конечно. Но только для виду! Он же, как-никак, был Учиха! Должен же Хошигаки был понимать… А уж покривлявшись для блезиру, Итачи непременно бы сдался. Прижался бы к могучей груди, пригреваясь в горячем мареве, которое Хошигаки буквально излучал собой в пространство. Итачи смотрел-смотрел на Кисамэ сбоку. Наконец вежливо покашлял, напоминая о себе. — Интересная трактовка мизансцены, — шепнул Хошигаки, мельком глянув на Учиху. — Но визуальный ряд мог быть и повыразительней. — А… ага, — только и смог выдавить из себя Итачи, поражаясь тому, откуда в его лексиконе вообще взялось это дурацкое «ага». Ну, ладно, раз так, то Итачи даже пошел на сделку с собственной совестью и сделал жалкую попытку положить руку на могучую ляжку Кисамэ. С намеком. Но лапку его ласково и деликатно перехватили, вежливо и аккуратно вернули на место. На колени к Учихе. Прямой и офигевший, Итачи так и просидел до конца спектакля, уставившись на сцену невидящим взглядом и ничего не понимая ни в представлении, ни в собственной жизни. В отличие от Хошигаки, который явно вовсю сопереживал, проникался и рос над собой. После того, как отгремели финальные аплодисменты, в ложу к ним привычно пролезли театральные завсегдатаи, державшие нос по ветру, критики и всякая театральная шелупонь. Которым очень нужно было первыми узнать мнение Итачи о постановке. Ну хоть два слова! Но Итачи и рта не успел раскрыть, как вся эта свора накинулась на Кисамэ. Итачи уж было обрадовался, но Кисамэ и тут его изумил! Да Хошигаки буквально соловьем умел насвистывать! Да так гладко заливал, что Учиха и сам уши развесил. Вклеивал, конечно, крепкие матросские словечки, но так, сука, в тему, что народ визжал в восторге! И откуда что взялось? Местный бомонд валялся в ахуе. Итачи уже видел заголовки завтрашних блогов. «Восходящая звезда театральной критики: непредвзятый взгляд на всякую хуйню» Итачи чувствовал себя дурак дураком. А Хошигаки-то оказался каков! А вдруг… Мысль эта была ужасной! А вдруг Хошигаки теперь, под влиянием новых впечатлений и вовсе на Итачи забьет? Такую одиозную фигуру (ну, и вообще, фигуру) тут долго не забудут. Будут носиться с Хошигаки как с писаной торбой. А он, Учиха, побредет на своих каблучках, со своим клатчиком и точеным профилем, во тьму вселенского забвения. — Итачи-сан! — А? — поднял страдальческий взгляд Итачи и с изумлением убедился, что в ложе они остались одни, а театральный живой шум давно стих и зал пуст и лампы были погашены… — Итачи-сан… — проговорил Хошигаки, придвигаясь поближе. — Вы что же, правда думали, что это сработает? — Ч-что я думал? — глупо пролепетал Итачи, чувствуя только, как мощная рука ложится ему, обнимая, на плечи. — Что я вас опозорю, и вы с чистой совестью меня тогда бросите? Нет, решительно Хошигаки был не дурак. — П-прости м-меня, Кисамэ, — Итачи против воли чувствовал, как мелко дрожит у него нижняя губа. — Но я бы ни за что… даже если… не бросил бы тебя. — Да вы заревете сейчас, Итачи-сан, — удивленно прошептал Кисаме. — А ты? Ты бросишь меня теперь? — Учиха откусил бы себе язык за такие слова в любой другой момент своей жизни. Звериные глаза Кисамэ гипнотизировали Итачи. В них светился акулий голод и нежное животное тепло. — Никогда, — шепнул тихо Кисамэ. — Я… Я очень тебя люблю-у-у, — вдруг прохныкал Учиха, и его повело. Потому что Кисамэ не отпустил, осторожно и ласково Итачи обнял, на идеально причёсанный затылок Учихи легла тяжелая сильная и теплая ладонь. Через одно мучительно долгое мгновение Кисамэ наконец Итачи поцеловал. Медленно, так медленно и нежно, что Итачи казалось, у него сейчас сердце проломит грудь и вырвется на волю, до того оно билось, точно заяц в силках. Но Хошигаки никуда не торопился, наслаждаясь ртом Итачи. Целовал Хошигаки, точно мёдом мазал. С тягучей нежностью посасывал то верхнюю губу, то нижнюю, осторожно трогал языком, прижимался к губам Учихи, вторгался в его рот снова и снова и так по кругу, пока у Итачи не закружилась голова. Учиха полулежал в сильных объятиях и не находил в себе сил прекратить все это. Какие уж там личные границы! Итачи жадно подставлял мокрый рот под ласки Кисамэ в шаге от того, чтобы жалко застонать, умоляя, чтобы это не кончалось! От Кисамэ упоительно пахло самцом, у него была такая вкусная слюна. Горячая и солоноватая. Итачи открывал рот как никогда не открывал до этого. Ему всё было мало. И всё казалось, он недостаточно откровенно показывает свое желание. Стонал, как шлюха, и наслаждался своей сладкой уязвимостью. — Я вас сейчас прямо здесь трахну, Итачи-сан… — донеслось до Учихи будто издалека. Оу! А это было бы оригинально! Вот это был бы перформанс! Все упадут! Итачи с трудом вынырнул из блаженного забытья. Прижался носом к шее Хошигаки, с наслаждением вдыхая его горячий возбужденный звериный запах. Послушал, как крепко и гулко бьётся сердце у Кисамэ в груди. Потёрся щекой и улыбнулся. — Откуда ты так много знаешь о театре? — Читаю ваш блог. Не открывая глаз, Итачи сам уже прильнул снова к губам Хошигаки. И негромко простонал, чувствуя, как его обняли и потащили с кресла верхом на могучие колени. О да, это определённо работало.