Поглощенный мраком, ты увидишь свет

      Рейстлин не помнил, в какой момент сполз на пол. Маг сидел среди осколков, устало прислонившись к краю кровати. Слезы давно высохли, но сил встать и сменить изрезанную в клочья рубаху просто не осталось. Тело будто свинцом налилось и отказывалось слушаться. Мозг, истерзанный переживаниями, замедлил свою работу, и мысли, наполненные ненавистью и отвращением, больше не обрушивались бурным потоком на сознание, а текли плавно, оставляя тошнотворное желание перестать быть таким. Перестать быть собой. Перестать быть. Признавать это невыносимо, но Фистандантилус прав. Таких, как он, никогда не будут уважать.       Порезы саднили, а свернувшаяся кровь неприятной корочкой стягивала кожу, но это ощущение, которое должно бы приносить дискомфорт, делало немного, неуловимо легче. Отвлекало.       Маджере не сомневался, что не был любим богами. Возможно, он оказался каким-то отвратительным экспериментом, либо нелепой ошибкой, которая по воле случая получила шанс на жизнь. Эти бессмертные ублюдки не гнушались использовать свои создания так, как душе заблагорассудится. Для развлечения ли, для какой-то высокой цели – Рейстлину было плевать. Он всегда был уродом, слабаком, изгоем, тем, кого можно было либо жалеть, либо бояться, а порою и то и то. Почему именно он? Почему он не мог родиться нормальным?

14 лет назад

      Между выступающими из земли корнями мощного валина сидел мальчик. Каштановые волосы ниспадали на плечи и частично закрывали изможденное лицо с застывшим на нем выражением крайнего неодобрения. Пронзительный взгляд голубых глаз был прикован к развернувшейся на некотором расстоянии сцене; мальчик наблюдал внимательно, смотрел неотрывно, однако с места не двигался: если он вмешается, будет только хуже.       В отдалении, недалеко от общественного колодца, группа подростков избивала упавшего на землю щуплого юношу. Избивала с наслаждением, не жалея сил. Худые руки закрывают лицо, стараясь уберечь его от ударов, а в это время один за другим прилетают пинки, заставляя скрючиваться от боли, выбивая из легких воздух и не давая ни минуты передышки. «Скорее всего ему сломают ребра» – мысли проносились в голове, заставляя бурлить в душе злость, наполняя сознание ненавистью. – «Где Карамон, черт его подери?»       Кто-то из детей отводит, скручивает грязные, покрытые ссадинами руки, и тут же тяжелый ботинок приземляется на лицо. Рейстлин не может услышать, уши лишь изредка улавливают особенно громкие выкрики, но сейчас он уверен, что хруст костей просто обязан был прозвучать. «Кажется, его зовут Энджи…»       Мальчик смотрит, как подростки удовлетворенно хлопают друг друга по плечам, пожимают руки, а в это время на земле лежит тело, на котором наверняка живого места не осталось. Пара смачных ударов в живот на прощание, и ребята расходятся, явно решив, что своей цели они вполне достигли.       Рейстлин ждет и поднимается со своего места, лишь убедившись, что обидчики скрылись из вида. Подходит осторожно, оглядываясь: вряд ли кто-то из ушедших мальчишек продолжает наблюдать за своей жертвой после такой успешной расправы, однако лучше перепроверить, чтобы не попасть под горячую руку – юному магу и так прилетало довольно часто. И ведь никто не спешит на помощь… – Ты жив? – ломающийся голос срывается, и Рейстлин вдруг чувствует себя невыносимо беспомощным и жалким.       Энджи (в принципе, имя было не так важно) свернулся на земле в какой-то невразумительный комок, стараясь хотя бы немного унять боль. Часть волос выдрана, из носа продолжает хлестать кровь, пачкая лицо, рубаху и впитываясь в землю. Дыхание тяжелое, дается с трудом; при звуках голоса юноша вздрагивает, сжимается сильнее, но поняв, что опасность временно миновала, открывает глаза, смотрит расфокусированным взглядом и слегка кивает. «Что ж, по крайней мере, он в сознании»       Рейстлин опускается на колени, начиная осмотр повреждений, – серьезные травмы он не сможет залечить, однако опыт подработки целителем точно позволит облегчить состояние. – Я подниму тебе рубаху, чтобы проверить, целы ли ребра, – утверждение, а не вопрос. Цепкие пальцы захватывают льняную ткань, ведут вверх, слегка задевая кожу. Энджи дергается от прикосновения, пытается отползти, но Маджере держит крепко.       Синяки появятся в полной красе завтра, но уже сейчас видно, что живот и грудная клетка (спина наверняка тоже, но осмотреть ее, не переворачивая лишний раз пострадавшего, невозможно) покрыты ссадинами, вокруг которых начинает развиваться отек. Поверхностное прерывистое дыхание указывает на то, что перелом может иметь место быть, и Рейстлин неловко прощупывает ребра, стараясь причинить как можно меньше дискомфорта и не сместить осколки костей: пока он не убедился в обратном, стоит предполагать худшее. Свист не слышен, кровь течет только из многочисленных царапин и разбитого носа. «Отлично, пневмоторакса нет. Крупные сосуды не задеты, а легкие, кажется, целы», – Маджере выдыхает с облегчением.       Повреждений, представляющих непосредственную опасность жизни, не наблюдается, а значит, что помочь Рейстлин сможет: в противном случае он не был бы способен сделать что-то, соответствующее ситуации, так как дотащить старшего мальчика до их с братом дома оказалось бы для юного мага в прямом смысле неподъемной задачей. А в холщовой сумке, что подросток привык таскать с собой, были лишь компоненты для основных, наиболее часто используемых заклинаний, которые в чрезвычайной ситуации вряд ли оказались бы хоть сколько-нибудь действенными.       Так, в паре ребер скорее всего трещины, нос сломан – уже ясно, что его форма до конца жизни останется для Энджи напоминанием о произошедшем – однако пока можно не торопиться. Чародей бормочет под нос магические формулы, слегка ослабляя боль, а затем отходит, спускает ведро в колодец, набирая воду до половины: вытаскивать больше ему будет откровенно тяжело.       Отмыть грязь – вот то, чем он сейчас способен помочь, однако и это крайне важно: если вовремя обработать ссадины, можно снизить вероятность подхватить эту страшную болезнь из земли [1], лекарства от которой не существовало. Было лишь известно, что именно почва, попадая в раны, приводила к развитию недуга, – вот и вся доступная информация. Да, заболевали не так часто, однако смертность среди тех несчастных, которых настигла эта хворь, была довольно высокой.       Рейстлин подтаскивает ведро поближе и наклоняет – струйкой проливается вода, смывая грязь с поврежденных участков кожи. Снова сходить к колодцу, а потом все по новой…       Закончив с кровоточащими ссадинами, Маджере вытаскивает из сумки кусок тряпицы, что преданно служила носовым платком. Застиранная, давно не белая, но неизменно чистая. Полощет в холодной колодезной воде, прикладывает к разбитой переносице… – Рейст! – громкий оклик заставляет вздрогнуть. «А вот и братец подоспел», – старший близнец был слишком шумным, временами надоедливым, однако его присутствие успокаивало и прибавляло уверенности в себе, что в данной ситуации было весьма кстати. Да и не справился бы Рейстлин сам, будем честны. Не овладев пока необходимыми для перемещения тяжелых объектов заклинаниями, он не смог бы довести пострадавшего юношу до дома, а ведь поддержка тому наверняка была нужна. Можно было бы сходить за всем необходимым, а затем вернуться и оказать посильную помощь, однако... Маджере не сомневался, что оставить избитого подростка одного посреди города, там, где Энджи могут застать его же обидчики, – неимоверно идиотский вариант. – Рейст… тебе нельзя находиться с ним рядом… – а вот такое заявление шокирует, и тонкая бровь вопросительно ползет вверх. – Я думал, братец, что у тебя есть вполне четкая позиция относительно того, что следует делать, если видишь пострадавшего от насилия, – фраза звучит вполне безобидно, однако Карамон замолкает и смотрит себе под ноги, чувствуя, что Рейстлин сейчас ставит под вопрос его порядочность и добросердечность, которые он в себе так ценил. Которые ценил его брат. Напряженное молчание устанавливается между близнецами, заставляя старшего неловко переминаться с ноги на ногу и старательно отводить взгляд. – Он прав, – выдыхает Энджи. Старается не встать даже – приподняться, однако боль выбивает из груди стон и заставляет принять прежнее положение. – Спасибо тебе за помощь, правда. Но тебя и так в Утехе недолюбливают… – Ты кого-то убил? – вопрос заставляет говорившего поперхнуться словами и уставиться в недоумении на Маджере. – Рейст!       Однако начинающий маг зыркает неодобрительно на брата и вновь поворачивается к избитому юноше. Сосредоточенное выражение лица, ни тени улыбки – спрашивает Рейстлин весьма серьезно. Энджи качает отрицательно головой, не понимая, к чему ведет этот странный мальчишка. – Изнасиловал? Обокрал мать-одиночку с тремя детьми? – Нет… – Тогда не вижу причин, по которым ты не должен получить в данный момент помощь, – Рейстлин встает с земли и отряхивается от пыли. – Карамон, сможешь довести его до нашего дома? Только осторожно: у него сломаны ребра, могут быть незначительные повреждения внутренних органов. – Рейст, ты уверен? Проигнорировав обращенный к нему вопрос, юный волшебник закатывает глаза и идет в сторону дома, на ходу бросая через плечо: – И ведро верни к колодцу. . . .       Стоял глубокий вечер: Рейстлин много времени потратил, промывая ссадины Энджи настоем лечебных трав (это было необходимо, чтобы не возникло нагноение, чтобы повреждения в итоге оставили лишь небольшие, едва заметные шрамы), накладывая заживляющую мазь, объясняя, как важно ограничить подвижность грудной клетки, как бережно следует относиться в ближайшее время к сломанной переносице…       Сейчас младший близнец сидел в полной тишине, если не считать стрекота сверчка, недавно поселившегося у них с братом. Рейстлин сделал все, что было в его силах, и Карамон повел пострадавшего домой. Стоило отдохнуть, ведь небольшой запас сил мага был истрачен, голова гудела, а глаза начинали закрываться. Было бы еще хорошо поесть, но из продуктов осталась лишь горбушка хлеба, да крынка молока, которые нужно сохранить до завтрашнего дня, если братья не хотят голодать, пока не выручат хотя бы немного деньжат. Да и Карамону требовалось очевидно больше еды, так что сейчас придется игнорировать тихие подвывания живота, пусть его и тянуло от голода.       Спать хотелось нещадно, но увиденное и услышанное за сегодня никак не укладывалось в голове, воспоминания привлекали внимание и не давали погрузиться в такой необходимый сон. «Почему Карамон негативно отнесся к тому, что я помогал этому парню? Почему сказал, что к нему лучше не приближаться?» – тот факт, что брат, извечно ратующий за справедливость, в этот раз будто бы не был до глубины души возмущен произошедшим инцидентом, не давал покоя Рейстлину. – «Что Энджи вообще мог сделать такого, чтобы Карамон, простодушный добряк, хотел оставить его избитого там, у колодца? Я должен был слышать, если бы этот юноша нарушил закон, совершил что-то злонамеренное. Так ведь нет…» – Брат, ты почему не спишь? Ты ведь устал, Рейст, – волшебник, задумавшись, даже не заметил, когда близнец зашел в спальню. – Почему ты был недоволен тем, что я взялся лечить покалеченного парня? Что я не знаю? И опять это странное выражение неловкости и стыда на лице близнеца, которое Рейстлин объяснить не может. – Говори. Карамон вздыхает и отводит взгляд, однако чувствуется, что тот испытывает какое-то облегчение: – Я думал, ты знаешь… – Знаю что? – хождение вокруг да около мага раздражает неимоверно. – Он ненормальный, Рейст… Видно, что старший брат колеблется, подбирает слова, будто бы размышляя, как уберечь младшего от той информации, которую тот так старательно пытается из близнеца вытащить. – Он из этих… – Рейстлин ждет, когда Карамон продолжит, но тот лишь молчит. – Ты потерял способность выражать мысли словами через рот, или что? – Он из этих извращенцев, которые выбирают подставлять жопу другим мужчинам вместо того, чтобы найти жену и жить как нормальные люди… «Что?..» – нечасто происходят ситуации, в которых Рейстлин не может подобрать слова, однако сейчас – одна из них. – Поэтому из него и выбивали дурь. Я согласен, что ребята перестарались, однако я их понимаю: таким как он не место среди нормальных людей. – Ты хочешь сказать, что поддерживаешь этих хулиганов? – слова все еще не хотели складываться во что-то связное. – Рейст, я не стал бы его бить, – забавно, что на сам вопрос Карамон не отвечает, но при этом смотрит обиженно. – Но он не должен оставаться здесь и развращать порядочных людей. Он сам выбрал сосать члены и уподобляться грязной девице из борделя. Он сам угробил свое достоинство, сам не считает себя мужчиной: с чего еще он стал бы позволять другим ебать его в задний проход? – Ты действительно хочешь сказать, что он занимается этим с мужчинами? Такое бывает? Рейстлин пытается представить, но его тут же передергивает. Понятно, почему он испытывает отвращение, но из-за чего этот страх? Нет, он больше никогда не будет о таком думать. Лучше бы он вообще не спрашивал… – Я об этом и говорю, Рейст! Поэтому я и удивился, когда увидел тебя с ним… Не дайте боги, тебя рядом с ним застанут – решат еще, что ты такой же… – Я не знал. – Конечно, брат. Я понимаю: доброе сердце не дает тебе бросить человека в беде, но в случае с этим… – Карамон запнулся и покраснел, чувствую вину за то, что продолжает при брате выражаться как те взрослые ребята, в компании которых он частенько проводил время, – в случае с ним такая помощь не поможет. Он сможет исправиться только тогда, когда мы покажем ему, насколько богомерзкий путь он выбрал. К сожалению, мы должны быть жестоки, чтобы у него был шанс одуматься и стать нормальным… Если не получится его спасти… ему все равно не место среди нас. Он просто не может быть равным нам, никогда не сможет из-за всех тех вещей, которыми он занимался по своей воле [2].       Слова брата звучали непривычно и неожиданно жестоко. Рейстлин не поверил бы, что сказанное озвучили уста Карамона, если бы не видел его сейчас перед собой своими собственными глазами. На душе было тяжело, какое-то мерзкое ощущение тошноты поднималось внутри, и маг просто не мог больше выносить этот разговор, открывший брата, его заботливого и терпеливого брата, с совершенно новой стороны, что юного волшебника совершенно не обрадовало. Чувство, что находишься в безопасности, которое появлялось в присутствии близнеца независимо от того, завидовал ли Рейстлин, обижался ли, пошатнулось. И из-за этого было крайне некомфортно. – Все, я понял, спасибо за такие подробные объяснения, – голос звучал недовольно, с такой привычной уже ноткой язвительности, но младший Маджере лишь залез под одеяло и отвернулся к стене, не сомневаясь в том, что Карамон спишет все на усталость. – Да, конечно, тебе пора спать… прости, – и после небольшой паузы раздалось, – но постарайся больше не общаться с ним, Рейст…

11 лет назад

      Карамон уже набрался опыта в делах сердечных, в этом не было чего-то удивительного: красивый, статный юноша пользовался успехом у девушек. Его мускулы, покрытая ровным загаром кожа, волнистые каштановые волосы, что рассыпались по плечам, – все это противоположному полу казалось крайне привлекательным. Добросердечный, простой; даже не отягощенный излишне интеллектом, старший Маджере являлся крайне хорошей партией…       Нужно ли радоваться за брата при таком раскладе? Пожалуй, да, однако если ты – его тщедушный близнец, которого к тому же ненавидят за чрезмерно острый язык и на которого внимание в положительном смысле направлено просто не бывает, происходящее будет вызывать лишь глухое раздражение и некую зависть.       Рейстлин не мог сказать, что ему сильно не хватает подобной популярности: бесчисленные книги, обучение, подработки занимали почти все время… Однако порой, вечерами, когда брат уходил к очередной подружке, а на улице уже начинало смеркаться, подросток ловил себя на том, что сидел, бездумно уставившись в окно, а в груди неприятно скреблось одиночество… Маджере встряхивался, старался быстрее занять себя чем-то, чтобы не думать впустую о невозможном: вполне ясно было, что им вряд ли кто-то заинтересуется. Да и планировал Рейстлин посвятить себя магическому искусству, так что, может, и к лучшему, что отношений ему не видать?       Однако когда одна из тех девочек, что бегали за Карамоном, решила привлечь к себе внимание, заставив того ревновать, и начала делать вид, что интересуется его братом, не воспользоваться такой возможностью было просто глупо. Почему бы не приобрести опыт, не узнать, каково это?       Вот только «эксперимент» оказался настолько провальным, насколько вообще мог быть. Мало того, что девушка оказалось до невозможности ограниченной и лишь раздражала, из-за чего Рейстлин просто не мог понять, каким образом следует вести себя с ней, так еще и пошловатые обжимания, когда она старательно притиралась к нему полной грудью и показательно стонала… слюнявые, мокрые поцелуи… все это вызвало лишь отторжение и никак не трогало душу. Если не считать проснувшуюся брезгливость, конечно.       На этом моменте можно было остановиться, однако Рейстлин хотел дойти до конца. Вид обнаженного женского тела ведь всех мужчин возбуждает? Может, так он сможет наконец что-то почувствовать? Сможет лишиться девственности и понять наконец, отчего секс описывают с таким количеством положительно характеризующих его эпитетов, шепчась вечерами… Лучше бы Маджере остановился.       У него не встал. Совсем. Как ни демонстрировала подружка Карамона свои прелести, как бы призывно ни раздвигала ноги, Рейстлин не чувствовал ничего. Никакого возбуждения. Было стыдно из-за того, что его болезненное тело видят без одежды, из-за того, что он вообще оказался в такой ситуации, из-за его мужского бессилия; и это все вместо ожидаемого приятного тепла внизу живота… Девушка даже взяла в рот его расслабленную, сморщенную плоть, пытаясь разжечь хоть какой-то огонь между ними, однако Рейстлину хотелось лишь закрыть лицо руками да сквозь землю провалиться. Это было ужасно.       Когда она натянула поспешно простое льняное платье, когда выплюнула напоследок едкое «ты жалок», маг очень надеялся, что это все – лишь страшный сон, от которого можно очнуться, вот только происходило все в реальности.       Дополнительный повод для насмешек со стороны сверстников, проскальзывающая во взгляде брата жалость… Рейстлин все это пережил, окончательно убедившись в том, что сердце свое, как и тело, сможет отдать лишь магическому искусству. Ему никто не нужен. Он не должен тратить силы и время так бессмысленно, отвлекаясь от самого главного, что было у него в жизни.