Поглощенный мраком, ты увидишь свет

      Теплое дыхание щекочет шею. Губы легко дотрагиваются до сухой кожи, исследуют ее. Укус. Рейстлин вздрагивает – боли нет, но неожиданное действие вызывает мурашки, желание закручивается тугой спиралью внизу живота. Будто извиняясь, горячий язык осторожно проходится по следам от зубов, обводит острый кадык, заставляя запрокинуть голову сильнее. Гибкие пальцы прослеживают ход болезненно выступающих ключиц, невесомо ведут вверх и властно хватают за подбородок, не давая отвернуться. Маджере не открывает глаза: не хочет видеть того, в чьей власти сейчас находится. Он и так знает. Настойчивый поцелуй уносит прочь мысли, но как только маг стремится приподняться, чтобы получить больше, чтобы как следует прочувствовать чужой вкус, губы отстраняются. Против воли вырывается недовольный стон, и Рейстлин тянется навстречу, но в грудь тут же упирается рука и толкает назад, так что чародей снова откидывается на подушки. Ему не дают и шанса перехватить инициативу. И как сладко неправильно, что опаснейшего черного волшебника, что легко может заставить повиноваться любого, до дрожи в коленях возбуждает это вынужденное подчинение. Пальцы издевательски медленно расстегивают пуговицы на ночной рубашке. Слишком медленно. Ладони оглаживают худую грудь, пересчитывают ребра… Рейстлину кажется, что он расплавится под этими прикосновениями, распадется на куски, которые обратно собрать во что-то единое будет решительно невозможно. Горошину соска захватывают чужие губы, посасывают, и Маджере хотел бы молчать, но вместо этого издает какое-то жалкое хныканье. Маг непроизвольно вскидывает бедра – ему хочется, ему нужно хоть как-то унять то напряжение, из-за которого пижамные штаны стали так тесны в паху. «Почему ты мне не поможешь?» Будто в ответ на его мысли рука хозяина спускается ниже, ведет по животу и следует вдоль уходящей под хлопок штанов дорожки волос… «Пожалуйста…»       Рейстлин не может удержать разочарованный вздох. Одеяло давно сброшено на пол, рубашка задралась, оголяя темные соски, которым только что (не) уделяли пристальное внимание. Просто сон. Ему нужно.       Извечная ненависть к себе, омерзение, которое вызывает собственное тело, отступают на задний план. Маг поспешно спускает штаны – он должен сделать хоть что-то, чтобы не сгореть заживо в том пламени, что бушует внутри. Уставший от долгого сопротивления мозг, захваченный яркими, такими реальными образами, подкидывает все новые и новые картины. Рука сама тянется вниз, обхватывает скользкий из-за предэякулята ствол, выбивая из гортани очередной стон. Рваные, неумелые движения – не то, чтобы чародей практиковался в этом – Рейстлин не знает даже, как ему нравится. Все, чего хочется, – достичь настолько необходимой сейчас разрядки, и Маджере толкается в кулак, в то время как в фантазиях желанные ласки дарят гибкие пальцы ученика… – Учитель? – как же реально звучит голос… И мысль, что эльф мог застать его в такой недвусмысленной ситуации, мог увидеть, какой маг на самом деле грязный, толкает наконец Рейстлина через ту тонкую грань, что отделяла от оргазма. . . .       Даламару не спалось: не сформировавшиеся до конца мысли роились в голове, не давая заснуть.       Хотелось бы знать, отчего встречи шалафи со светлой жрицей вызывают какое-то смутное беспокойство, почему азарт и горящие глаза Маджере, когда речь заходит об этой девчонке, вместо обычного для эльфа интереса вызывают меланхолию и мрачное желание поспособствовать тому, чтобы Крисания со старшим волшебником не пересекалась… желательно никогда.       Еще это глупое поведение… прибежал к учителю, словно мальчишка, желающий заполучить внимание родителя, показав очередную свою поделку.       Попытки разговорить мага за столом, обещание продемонстрировать эльфийскую магию… ладно, если бы это было ради учебного процесса или научных изысканий наставника, так ведь нет! Даламар предложил поспособствовать росту плодовых деревьев, помня о том, какие нежные чувства питает Рейстлин по отношению к садоводству, как трепетно следит за своими посадками: поливает в засушливую погоду, рыхлит землю, вручную собирает вредителей и даже специальные зелья готовит, снижающие восприимчивость культурных растений к болезням. «И ты после этого надеешься, что он будет принимать тебя всерьез? – юноша покачал головой. – Дурак». Предположения относительно природы этих чувств возникали, конечно… вот только эльф старательно, изо всех сил гнал их прочь. «Серьезно, Даламар? Ты умудрился влюбиться в человека, да еще и в того, для которого на веки вечные единственной любовью останется лишь магия?» Нельзя думать о таком, нужно отбросить пустые надежды. «А вдруг он узнает? В лучшем случае он меня в порошок сотрет, какое там продолжение образования, какая взаимность…» Нельзя осквернять шалафи, представляя то, что периодически приходило в форме фантазий… Над снами он не властен, а наяву подобные мысли – богохульство. «Ага. Прекрасно. Вот не хватало тебе грезить о Властелине прошлого и настоящего, Даламар».       Нужно пройтись, хотя бы немного у самой башни постоять, подышать ночным воздухом и стоны, завывания неживых из Шойкановой Рощи послушать.       Это не первая ночь, с приходом которой душу эльфа с новой силой начинали терзать переживания, абсолютно недопустимые для ученика Рейстлина Маджере.       Днем юноша всегда был занят – если не учебой, так работой по дому – в последнее время он искренне был рад даже самым неприятным заданиям типа ежемесячного перебирания магических компонентов в многочисленных кладовых (необходимо было систематически проверять сохранность ингредиентов, чтобы предотвратить массовую их порчу и вовремя отследить, когда придет время пополнять запасы) или влажной уборки этой гребаной бесконечной лестницы. Все это позволяло отвлечься, переключиться со своих душевных терзаний на что-то более продуктивное. А вот ночью… ночью мысли возвращались, водопадом обрушиваясь на сознание, засасывая эльфа в проклятый водоворот. Сначала Даламар пытался их игнорировать, потом пробовал находить себе занятия и ночью, но после того, как получил нагоняй от учителя, чуть не заснув, ожидая, когда будет готово зелье, больше старался так не делать. Оставалось лежать, закрыв глаза, пытаясь не думать, старательно прогоняя неуместные фантазии и надеясь, что сон придет как можно скорее. Обычно усталость все же смеживала веки и юноша успевал урвать достаточно времени для отдыха до наступления утра, но с появлением этой Крисании – эльфа передернуло – бессонница стала частой гостьей.       Можно было, конечно, телепортироваться к подножью башни и не заморачиваться со всеми спусками и переходами, однако в том, чтобы пройтись ночью по мрачным коридорам, стараясь не наткнуться в темноте на призрачного стража, был свой шарм. Древние стены будто вздыхали под тяжестью веков; все поскрипывания, шорохи создавали немного нереальную атмосферу. Лунный свет, что местами пробивался сквозь окна, успокаивал и дарил сознанию долгожданное облегчение.       По правую руку вход в комнату шалафи… На дверь не наложено никаких чар: даже при желании эльф не смог бы навредить Маджере, который отличался крайней чуткостью сна и неизменной готовностью встретить опасность, – силы были слишком неравными. А для кого-то, сравнимого по мощи с Властелином прошлого и настоящего, обычные магические барьеры не составили бы большой проблемы, да и чародеев такого уровня можно было пересчитать по пальцам одной руки. Так зачем же лишний раз тратить магическую энергию для защиты покоев от абстрактной опасности, если глобально смысла никакого в этом нет? Кроме того, Рейстлин не раз и не два вызывал подопечного ночью во время своих приступов, и в таких ситуациях уделять время разбирательствам с охранными чарами было максимально не кстати.       Даламару хочется протянуть руку, коснуться деревянного полотна двери, повернуть ручку, но он лишь ускоряет шаг, торопясь миновать эту часть башни…       И эльф ведь действительно вышел бы на прохладный ночной воздух, просидел бы остаток ночи, бездумно уставясь в далекий, завораживающий небосвод, на котором веками мерцали и продолжат мерцать созвездия истинных богов. Вышел, если бы острый слух не уловил тихий стон, раздавшийся из покоев учителя. Юноша замер. Учителю… больно?       Перед глазами замелькали картины того, как сгибался Рейстлин, заходясь в раздирающем грудь кашле, как падал на колени, не способный удержаться на подкашивающихся от слабости ногах. Как выплевывал сгустки крови во время самых страшных своих приступов, вытирал рот тыльной стороной руки и пытался скрыть оставшиеся следы, чтобы плачевность его состояния не была ТАК очевидна. Нередко бывало и такое, что из-за перенапряжения диафрагмы и мышц брюшной стенки, Маджере рвало. Причем добраться до ванной комнаты он успевал далеко не всегда, так как приступы какому-то расписанию абсолютно не следовали.       Даламар не мог представить, какой на самом деле дискомфорт испытывал этот гордый мужчина, когда подопечный помогал ему удобно сесть, молча вытирал тряпкой бывшее содержимое его желудка, а потом отмывал аккуратно лицо и отпаивал горячим отваром, придерживая волосы.       Эльф покачал головой. Несмотря на то, насколько серьезными порой были ухудшения состояния шалафи, заходить без спроса было категорически запрещено. Да даже в случае, если бы этого запрета не существовало, юноша все равно не стал бы навязываться, так как понимал, как сильно унижает достоинство непрошенная помощь, как ранит даже малейшее выражение жалости. Рейстлин, могущественный, целеустремленный, амбициозный маг, не потерпел бы к себе такое отношение. «Подожду немного. Если я действительно понадоблюсь – он вызовет меня сам». Даламар уселся на пол, откинул голову на каменную стену и обратился в слух. Беспокойные мысли метались в голове, а очередные стоны, всхлипы все сильнее разжигали внутри тревогу. «Успокойся. Он справится и без тебя». – Дала… маааар… – хриплый голос. Будто с трудом выдыхает, и юный волшебник тотчас подскакивает со своего места. Обычно Маджере использует ментальную связь в подобных случаях, однако сейчас… «Видимо, почувствовал мое присутствие», – это не было чем-то удивительным, если учесть, какой магической силой обладал Рейстлин.       Даламар берется за ручку, и дверь отворяется внутрь комнаты. Шаг – теперь он в покоях наставника. – Учитель?.. – эльфийское зрение позволяет хорошо видеть в темноте, и карие глаза тут же широко распахиваются.       Это не изумление даже – юноша остолбенел, не в силах сделать ни шагу. Те долгие секунды, в течение которых он стоял, едва переступив порог, буквально выжгли на сетчатке сцену, что сейчас предстала перед ним. Аккуратный небольшой член почти полностью скрывает сжимающая его тощая кисть, при движениях можно увидеть лишь основание, либо головку (ДАЛАМАР, ТЫ НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЗАВОРОЖЕН ТЕМ, ЧТО ОНА ТОЖЕ ОТЛИВАЕТ ЗОЛОТОМ), влажную из-за выделившегося предсемени. Яички поджались, и вскоре Рейстлин кончает со вскриком, выплескивая на живот жемчужную в лунном свете жидкость. Грудная клетка с отчетливо проступающими ребрами тяжело вздымается, и эльф слышит едва заметные хрипы, сопровождающие движение воздуха по дыхательным путям чародея. Волосы разметались по подушке, несколько прядей прилипло к покрытому испариной лбу, левая рука все еще сминает в наслаждении простынь… Как же красив он в призрачном свете, что льется из окна… неземной… Даже многочисленные шрамы, явно оставленные магией, что покрывали бедра, ползли по ребрам и переходили на грудь, выглядели изысканным украшением хрупкого тела.       Плененный этой картиной, Даламар замечает обращенный к нему взгляд золотых глаз лишь мгновением раньше того, как чистая магическая энергия, не стесненная никакими формулами, выбрасывает эльфа из комнаты и со всей силой впечатывает в стену, выбивая дух. Зрение на время пропадает, и перед взором лишь разноцветные круги пляшут, но юноша все равно чувствует, как плетется мощное защитное заклинание. Одно из тех, которые он еще не проходил. Чары подрагивают и слегка звенят, передавая весь спектр эмоций заклинателя, но тем не менее колдовской рисунок ложится уверенно, без единой ошибки.       Юноша не встает с пола, пытаясь прийти в себя после сильного удара, и мысли никак не получается собрать, причем Даламар вполне уверен, что причиной этому послужила вовсе не травма. «ЧТО. Я. ТОЛЬКО ЧТО. ВИДЕЛ?» . . .       Послеоргазменная нега держала в плену тело, мысли неторопливо ворочались в голове, и думать решительно не хотелось, однако Рейстлин не мог не почувствовать чужое присутствие. Одного взгляда в сторону дверного проема достаточно, чтобы понять: тот голос, что вывел мага на пик наслаждения, был не фантазией и не миражом, а вполне реальным окликом. Нужные слова-проводники магии даже не успевают начать формироваться в сознании, когда Маджере подрывается со своего места, и ужас, захвативший его, выплескивается наружу концентрированной магической энергией. Ученика откидывает назад, дверь за ним захлопывается со всего размаха, одну из петель вырывает с корнем, а оконные стекла да графин с водой, стоящий на тумбочке рядом с кроватью, разлетаются на мельчайшие осколки, что вспарывают обивку кресла, подушку и безжалостно полосуют открытую спину, плечи и шею. Несколько глубоко впиваются в плоть, но волшебник не чувствует боли из-за шока, и даже заливающая правое ухо кровь из глубокого пореза на виске не останавливает Рейстлина, на автомате накладывающего защитные чары на свои покои. Руки дрожат, но продолжают плести заклинание и только по окончанию сего действа безвольно падают, плетями повиснув вдоль тела. Маг сидит, уставившись в одну точку. По щекам бегут слезы, а сознание разрывают на части невыносимый ужас, отвращение, стыд, самоненависть и отчаяние, сплетающиеся в огромный темный клубок сплошной боли. «Мерзкий. Испорченный. Грязный. Невыносимо омерзительный» – Маджере вгоняет торчащий из плеча осколок глубже, не поморщившись. «А ты что хотел? – в голосе Фистандантилуса сквозит ирония. – Неужели не знаешь, что бывает, когда магию заменяют плотские желания?» – Замолчи. «Этот твой Даламар был единственным, кто общался с тобой как с равным, а не как с ущербным калекой, заслуживающим лишь жалость. Тебя подкупило это? Хах, видно я ошибался, считая, что мы с тобой похожи». Рейстлин тянет себя со всей силы за волосы, но ехидный голос в голове это не останавливает. «А ты ведь мог многого достичь, даже потягаться по силе с богами. Только теперь это невозможно, так как магия не терпит других любовников, помимо себя. Интрижки, все эти вздохи и лобызания под луной, – презрение, которым пропитаны эти фразы, можно ощутить почти физически. – Ты мнил себя могущественным чародеем, а на деле всего лишь озабоченный мальчишка. Что ж, долго скрывать свою истинную сущность невозможно». – Заткнись! – Рейстлин кричит, и голос срывается.       Величайший маг из всех, когда-либо живших на Кринне, делил с Маджере одно тело, а потому все эмоции, все мысли считывал безукоризненно верно. И всегда озвучивал неприглядную правду [1]. «Ничего себе... ты ведь действительно боишься, что этот мальчишка отвернется от тебя, – Фистандантилус звучал удивленно, однако было кристально ясно, что это лишь уловка, призванная придать вес словам, чтобы били они особенно больно. – Бедный. Так долго создавал себе образ гордого, опасного волшебника, по отношению к которому допустимо испытывать лишь страх и уважение… неужели забыл, каково это, когда над тобой смеются? Таких, как ты, никогда не будут уважать». Голос исчез, но сказанное из головы не уходило. Он прав. После того, что только что произошло… нет, после того, что Рейстлин только что сделал, больше нельзя было отрицать тот факт, что Маджере по отношению к своему ученику испытывает самые низкие чувства. Маг взял кусок стекла, до которого мог сейчас дотянуться, прикрыл глаза и прошелся по предплечью, вскрывая кожу, будто оболочку от какого-то фрукта. Он ублажал себя, представляя, как его тело ласкал Даламар. Это не было сном. Он действительно мечтал, как подопечный сделает с ним все эти грязные вещи. Движение кисти, и новый разрез начинает заполняться кровью из поврежденных сосудов. Рейстлин отбрасывает стекло и резко дергает на себя край простыни, еще больше пачкая ее в крови. Он принимается оттирать с себя следы спермы, трет так сильно, что на животе красные следы остаются, и чародей содрал бы с себя кожу, если бы это помогло ему забыть, помогло перестать испытывать влечение к эльфу. Он ведь действительно променял магию. На что? Властелин прошлого и настоящего? Черта с два. Ущербный, с чего-то возжелавший силу и решивший, что знания смогут сделать его более полноценным. А вдруг его мнимое могущество – лишь предлог? Маджере замер, не отпуская простынь, ибо только что пришедшая идея заставила его похолодеть от ужаса. Вдруг он всех высот добился только для того, чтобы на него обратили внимание? Чтобы почувствовать, что его кто-то ценит? Все планы и стремления, эксперименты и научные трактаты вдруг показались настолько ничтожными, настолько фальшивыми, что Рейстлин застонал. Неужели все было ложью? Неужели все то, чего он достиг, не имеет никакого смысла, так как было сделано не ради магии, а ради внимания? Неужели он ничем не отличается от тех идиотов, для которых смысл жизни существует лишь тогда, когда рядом кто-то есть?       Отброшенный ранее осколок отвечает на колдовской зов и снова ложится в руку. Рейстлин сжимает его крепче, так что края впиваются в ладонь, и с размаха всаживает в мышцу бедра. Вскрик не удается сдержать, но магу плевать, и он повторяет это действие еще пару раз, своими руками кромсая собственное тело. «И ведь Даламар увидел. Увидел и наверняка все понял».       Перед глазами проплывают отложившиеся в памяти моменты: теплая улыбка, мягкое «шалафи», что ученик произносил с таким уважением. Изящные руки, протягивавшие стакан с отваром, из которого поднимался пар. Искорки интереса в глазах. «Что я наделал?» – чародей закрывает лицо руками и сжимается, не в силах выносить ту боль, что раздирала изнутри. Ничего из этого больше не будет.       Можно было бы стереть эльфу память, но Маджере даже не рассматривает такой вариант. Он просто не сможет смотреть в глаза подопечному, зная, ЧТО от него скрывает. Завтра ученик уйдет. Возможно, даже бросит что-то презрительное напоследок: Даламар всегда был на удивление безрассудным, и тогда, когда его представления об учителе рухнули, когда смелые мечты об успешной карьере разбились вдребезги, он не станет молчать. «Почему все вышло так?»