Покинуть Альбрас

Утро в Альбрасе всегда наступает резко: не успев выйти из-за горизонта, южное солнце принимается палить нещадно, косыми лучами ослепляя мои слабые глаза и обжигая кожу, — кажется, даже загорелое до цвета древесной коры и обветренное до грубости подошвы лицо никогда не привыкнет к проклятому светилу. Лесной эльф, рожденный под сенью густых крон на севере, я чужд этому месту, но теперь Альбрас — мой дом. То иссушенный и пыльный, а то внезапно мокрый и душный, раскинувшийся от горизонта до горизонта суетливый город, ненавистный до щемления в сердце и затмевающей рассудок ярости — мой дом. Я медленно поднимаюсь с земли, потирая застуженную поясницу, — ночи становятся холоднее, хотя дни все такие же нестерпимо жаркие. Оглядываюсь: найденное убежище пока оправдывает надежды — здесь, на окраине трущоб, никто не ходит, здесь я в безопасности. Спускаюсь к бьющему из-под плоского желтого камня роднику. Он наполняет небольшое озерцо, с одного края поросшее подводной травой, и убегает прочь, теряясь между желтоватыми песчаными берегами. Это главное мое сокровище, найденное в Альбрасе, — никогда не думал, что чистая вода может сделать меня настолько счастливым. Я встаю на колени перед ручьем, словно поклоняясь ему, и погружаю руки, упираясь ладонями в покрытое галькой дно. Ледяной холод сразу сковывает, но не вытаскиваю рук, пока их не начнет ломить. Отчего-то мне очень приятно это чувство, я зажмуриваюсь, поднимая лицо к небу. Сквозь веки еще низкое солнце видится слепящим красным диском. На какое-то мгновение оно напоминает мне кровавую пелену, застилающую глаза после избиения. Нет, нельзя вспоминать, ни в коем случае! Выдергиваю ладони из воды и начинаю быстро плескать на лицо, чтобы очистить мысли. Я стараюсь не думать о рабстве — после этих воспоминаний часто наступает приступ.

***

Минуло несколько месяцев — я не веду календаря — с тех пор, как во время вспыхнувшего на плантации бунта сбежал из плена. После нескольких неудачных попыток я не решился бы на побег снова, поскольку был окончательно сломлен и все, что двигало мной, — это страх и желание услужить господину. Но однажды доведенные до отчаяния другие рабы осмелились восстать против надсмотрщиков — и двери дома словно сами распахнулись передо мной. Я стоял в нерешительности, боясь сделать шаг за порог, но как только услышал голос господина за спиной, побежал. Даже не обернулся на него, а ведь хотел убить. Когда-то хотел убить. Но тогда я просто бежал. Бежал, не понимая куда, несся вперед, перемахивая через стриженые кустарники сада, куда слуги выводили меня на прогулку, перелезал через перголы, увитые виноградом, через кованую решетку забора. Потом мчался по пыльной дороге, перепрыгивая через трупы и отталкивая обезумевших рабов, не знающих, куда им податься, затем по кукурузному полю, обдирая лицо и руки о жесткие листья, дальше по чахлому лесу из кривых акаций, проклиная шипастое растение, созданное богами мне на погибель. Бежал, пока не рухнул на землю, не в силах сделать больше ни шага. Я вздрагивал, лежа на боку, хватая воздух ртом, стараясь унять стук сердца, растирал по плечам кровь, сочащуюся из царапин, оставленных шипами, и размазывал ее по растрескавшимся губам в попытке утолить невыносимую жажду. И тогда со мной впервые случился приступ. Сначала он походил на тягостную тупую боль, что часто разливалась по голове справа с тех пор, как я получил удар, оставивший на затылке за ухом вмятину в кости и бугристый рубец. Но потом боль начала разрастаться, вспухать, словно в правой половине головы надувался пузырь. Он, наполненный раскаленными иглами, увеличивался до тех пор, пока череп не затрещал, а перед взором не поплыли радужные круги, закрывшие от меня мир. И тогда пузырь лопнул. Я кричал — наверное, кричал, хотя не уверен. Сознание вспыхивало резкими всполохами, когда я успевал увидеть то бледное небо над головой с ослепительным белым солнцем, то серую сухую землю, покрытую трухой прошлогодней листвы, в которую упирался носом, катаясь от боли, а до слуха доносился неясный звук, идущий из груди, — вероятно, это был мой крик, но кратких мгновений прояснения рассудку было мало, чтобы понять это наверняка. В остальное время разум сгорал во всепоглощающем огне приступа. Когда же пламя сменилось на багрово-коричневую трясину, спасительно затягивающую сознание, забивающую нос и горло, я стал приходить в себя. Открыл глаза — передо мной снова плыли круги. Щекой я лежал в чем-то влажном, нос наполнял запах рвоты. Я поднялся на локте, но не смог удержаться и снова упал на спину. Не знаю, сколько пролежал так, глядя в небо, пока не осознал, что, наконец, умираю. Мечта о смерти стала моей заветной с тех пор, как я понял: из рабства не сбежать. А еще понял, что не могу убить себя — слабое ничтожество, я оказался не способен даже на это. Ведь мог бы раздразнить господина, вспыльчивого и яростного, настолько, чтобы тот прикончил меня, но я боялся боли больше, чем желал освобождения, потому делал все, как он говорил. И лишь мечтал, что смерть придет сама и заберет меня. И вот она услышала мои мольбы и явилась, когда я лежал в зарослях акации вдали от плантации и господина, явилась слишком поздно, но все же пришла. Я хотел бы вздохнуть облегченно, но гибель от жажды оказалась слишком мучительной. Слабовольный разум вопил мне: «Найди воду!», и я повиновался. Пошатываясь и хватаясь и без того израненными ладонями за шипастые ветки, я побрел туда, где увидел за кромкой перелеска густую ярко-зеленую траву, остролистой формой напомнившую мне нашу северную осоку. Звериное чутье, всегда заменяющее умирающему рассудок, не обмануло меня, и за травой я увидел водоем, походивший больше на лужу, высыхающую между осклизлыми берегами, покрытую ряской и дурно пахнущую. Плевать! Я упал на колени прямо в воду, раздвинул зеленый налет на поверхности и стал судорожно зачерпывать ладонями сомнительную жидкость, вливая в опаленную горячим воздухом и рвотой глотку. Когда напился и перестал тревожить руками гладь пруда, я замер, увидев в воде отражение, — странное существо смотрело на меня: изможденное лицо со шрамом на левом виске и скуле, вымазанное темной смесью крови, ила и ряски; глаза, красные от лопнувших сосудов, левый подернулся пеленой бельма; обрывки одежды на худых плечах; а над головой, как корона безумца или демона, вставшие дыбом спутанные светлые волосы с застрявшими в них сухими листьями и веточками. Это был я — король лесных эльфов Севера. Изуродованный, сломленный, но теперь свободный. Я поднялся и пошел в сторону, противоположную той, откуда прибежал, не понимая, куда иду. Так ноги привели меня в Альбрас — крупный купеческий город, раскинувшийся на нескольких оазисах между пыльной пустыней и песчаными пляжами теплого моря. Я не думал задерживаться в нем, хотел лишь прийти в себя и окрепнуть перед долгой дорогой в свои земли, воруя еду и прячась от солдат — в Альбрасе не жаловали нелюдей. И потому они сбивались в стаи или землячества, отгораживались от людей в закрытых кварталах, но других эльфов я не нашел, да и не хотел встречаться с ними, мне было проще одному. Да что там — мне было просто страшно показаться соплеменникам на глаза в своем нынешнем виде. А однажды я узнал от пьяницы, с которым делил ночлег под деревянными мостками во время очередного внезапного ливня, что мое королевство не пало окончательно и народ не уничтожен, а лишь оттеснен вглубь лесов. И мой престол не пуст — его занял юный племянник, отважный и гордый, объединивший за время моего отсутствия до того разрозненные роды на борьбу и преуспевший в сопротивлении. Сколько я пробыл в плену? Не знаю точно, но два или три раза наступал сезон, отдаленно походивший на зиму, с пронизывающими ветрами и холодными сырыми днями. Этого времени племяннику хватило, чтобы отбить столицу Лесного королевства и вернуть святыни. Неудивительно, что народ преклонялся перед ним. Я представил его, юного, со сверкающей короной на златовласом челе, на троне моего отца — величественного, прекрасного, победоносного, и понял, что мне, униженному, поверженному, покрытому шрамами снаружи и изнутри, там не место. Я отказался от идеи идти на север и принял то, что отныне мое пристанище — в Альбрасе. В этом городе теперь мой дом: развалины саманной хижины на окраине, состоящие из трех стен и перекрытые сколоченной из гнилых досок крышей. В Альбрасе я обрел цель, радость и лекарство — убивать людей. Впервые я убил случайно. Он вышел на меня из темноты, полноватый, с пышной шевелюрой — слишком похожий на господина. Меня охватил страх, такой, что сердце остановилось на пару мгновений, а когда застучало вновь, я уже сидел на его груди, сдавливая ладонью гортань. Мужчина бился в агонии, когда я осознал — он не тот, за кого я принял, невинный человек. Невинный? Человек? Разве может быть человек невинен? Их род поражен скверной, вероломные и жестокие, они ломают все, к чему прикасаются, разрушают жизни и души, как случилось со мной. Я ненавидел их, ненавидел жгуче, яростно. Я смотрел на труп и чувствовал странное удовлетворение, будто совершил что-то хорошее, очистил этот мир, сделал его лучше. Какая-то часть моего сознания отчаянно кричала — это убийство, ты запятнал себя, но душа ликовала. Я ощущал спокойствие и прилив сил. А позже, когда убивал снова и снова, заметил, что излечиваюсь, — после совершенного приступ не наступал неделю или две, словно чужие муки спасали меня от собственных. Я понимал, что безумен, но не хотел избавления от этого сумасшествия. Поняв свою цель, за недолгий срок я освоил десяток способов убить: мог сделать это осколком стекла, тарелкой, камнем, гвоздем, просто пальцем — все эти способы обдумывал долгими ночами в доме господина, но так тогда и не решился применить ни один из них. Теперь же время пришло. Я тренировался днями напролет возле своего полуразрушенного дома у родника, оттачивая навыки до совершенства. Я хотел уничтожить их всех, так похожих на господина, в этом многолюдном городе, но, убивая слишком часто и спонтанно, привлек к себе внимание — пришлось стать осторожнее, выходя на охоту лишь тогда, когда приступ был очень близок. Что ж, век эльфа долог, мне некуда было торопиться.

***

Намочив лицо и волосы, я отстраняюсь от ручья, с горечью замечая, что распирающая боль в правом виске не проходит. Я давно не был на охоте. Не знаю, чего хочу больше: удовлетворения от корчей очередного пухлощекого человечка передо мной или избавления от приближающейся мучительной головной боли. За месяцы, какие живу со своим безумием, я научился управлять им: накапливать злобу, чтобы получить большее расслабление, убив «господина», потому что слабое удовлетворение не могло успокоить набухающий в черепе раскаленный пузырь. Злоба захлестывает меня, едва справляюсь с желанием вскочить немедленно и бежать в город. В таком состоянии я готов убить любого, кто подвернется под руку: женщину, юношу — не только мужчину, похожего на моего мучителя. Но я должен оставаться спокоен — это залог того, что меня не поймают и не посадят в темницу. От слова «темница» меня неизбежно начинает бить дрожь, ноги подтягиваются к груди, боль пронзает на миг все истерзанные части тела. Я вдыхаю, стараясь успокоиться. Расчесываю волосы старым гребешком с прорехами вместо двух зубьев. Я научился мыть голову золой от костра, теперь мои чистые расчесанные волосы, сплетенные в косу, — единственное, что осталось во мне от прежнего меня, от привычек лесного эльфа. Приведя себя в порядок, бреду в город. Сначала надо поесть. Еда закончилась, но деньги ещё остались — я забрал кошель у последнего толстяка неделю назад. Можно зайти в таверну, но слишком опасно — у меня такая приметная внешность. Вряд ли в этом городе много одноглазых эльфов, испещренных шрамами. Меня могут вспомнить случайные прохожие, кто видел жертву до убийства. Меня могут найти люди господина. Сердце вновь сжимается, руки дрожат, я обхватываю лицо, умоляя себя успокоиться. Любое напряжение, связанное с воспоминаниями, сейчас может привести к приступу. Я слишком долго ждал, и теперь боль готова вспыхнуть, как сухая трава от одной искры. Лучше бы я дождался вечера, но уже не могу терпеть, мне плохо, очень плохо — я прислоняюсь лбом к стволу оливы, растущей у дороги. Откуда-то из темных глубин памяти вырывается воспоминание: эльфийская песня-заклинание, просящая у дерева сил. Усмехаюсь — все бесполезно, деревья здесь не те, они глухи к моим мольбам. Я полностью лишен магии с тех пор, как оставил свой лес, плетясь в караване рабов. Подходя к трущобам, накидываю плащ с капюшоном. Сегодня слишком жарко для плаща, но по-другому нельзя: волосы, уши, лицо — все выдает мою чужеродность этому городу. Я голоден. Куплю булку в лавке пекаря, спрячусь в подворотне, наберусь сил, и тогда уже… Правая рука нащупывает в кармане шнурок, я непроизвольно накручиваю его на палец. Сегодня черед шнурка. Не лучший выбор, учитывая, что со вчерашнего вечера левая рука ноет и совсем не слушается — во время нападения людей на мой дворец я получил удар мечом, что проскользнул по лицу, задев глаз, и обрушился на плечо, повредив сухожилия. С тех пор левая рука почти не принадлежит мне, я могу двигать ею лишь слегка, а порой совсем теряю такую способность, а ведь был с рождения левшой. Пришлось долго тренировать правую руку, но я все равно не смог добиться от нее той же силы, потому отказался от меча, предпочитая мелкие клинки или иные предметы. Я стою у открытого окна пекарни, вдыхая сводящий с ума аромат свежего хлеба. Протягиваю монету и с вожделением принимаю горячую лепешку. И в этот момент краем глаза вижу городской патруль. Не знаю, кого он ищет, но инстинкты срабатывают быстрее разума. Я прыжком бросаюсь за угол, в одно мгновение забиваясь в тесный закоулок между пекарней и забором соседнего двора. Здесь воняет плесенью и затхлой водой, нога попадает в илистую многодневную лужу, ботинок вмиг промокает. Ненавижу этот город, как и все человеческое, он омерзителен. Хорош лишь их свежий хлеб, который прижимаю к груди здоровой рукой, как величайшую ценность. Я очень голоден, но не об этом сейчас мои мысли — голова болит, пока тупо, тягостно, но знаю, это ненадолго. Мне срочно нужна жертва. И я вижу ее. В закутке я не один — прижимаясь спиной к неровным кирпичам пекарни, покрытым мшистым изумрудным налетом, поджав колени, сидит человеческий ребенок. Он тоже прячется, это видно по его тревожному взгляду, который мечется с моего лица на просвет, выходящий на улицу, и обратно, в попытке определить, что опаснее: патруль или я. Наверное, украл что-то. Ребенок выглядит точно как мелкий вор: ободранный и худой, с затравленным дерганым лицом. Я не знаю, сколько ему лет — не умею определять скоротечный возраст людей на глаз. Он не младенец, которого кормят грудным молоком, но и не подросток, а что-то между. Это мальчик, и он отвратителен. На внешность дитяти невозможно смотреть без содрогания: волосы, что задуманы природой пшеничными, черны от грязи и сваляны в остроконечные пучки, торчащие над головой, как рога, щеки покрыты красно-желтой коростой, губы растресканные, к тому же мальчишка грызет их и отрывает корочки желтыми зубами прямо на моих глазах, отчего из ранок начинает сочиться кровь, пробивая себе русло на покрытом темным слоем пыли подбородке. Из-за по-человечески пухлых щек его голова кажется круглой и слишком большой для тощей птичьей шеи и острых неразвитых плеч, с которых свисает огромная рубаха в темно-коричневых пятнах. Приближаюсь к ребенку, накручивая шнурок на палец внутри кармана. В нос ударяет запах — тошнотворный смрад немытого тела и вонь ношеной неделями одежды. Почему люди так поступают со своими детьми? Даже бродячая сука вылизывает своих щенков, чтобы уберечь от заразы. Люди хуже всех живых существ, и мне нравится убивать их. Я не спеша достаю шнурок, склоняясь над мальчишкой. Я ловлю взгляд его растерянных глаз. Понимает ли он, что мне нужно? Его глаза теплого оттенка зелени, с золотистыми переливами, как листва на закате, они чистые и прозрачные, как топаз, искрящийся под пеленой набегающих слез. Я теряюсь от его взгляда, осматриваю грязное лицо, пытаясь найти сходство с господином, но он совсем не похож на старого изверга, ничем не похож. Я не получу успокоения, которое мне сейчас необходимо как воздух. А потому отодвигаюсь от ребенка, чувствуя, как плывут перед глазами радужные круги. Мне срочно требуется кого-то убить, но не этого мальчишку. Я выпрямляюсь и устремляюсь к проходу, а в голове взрывается комок испепеляющей боли. В последнее мгновение чувствую, как что-то дергает меня сзади за плащ, и слышу детский голос, но не могу разобрать слов. Падаю на спину, и сознание тонет в адском огне. Прихожу в себя нескоро. Приступ закончился, но голова тяжелая, мысли вязкие, а к горлу подкатывает тошнота. Взгляд упирается в небо, уже вечереющее. Я осторожно приподнимаюсь, оглядывая закоулок: мальчишка все еще здесь. Он пятится назад, но не слишком испуганно, и спрашивает с любопытством: — Ты демон? — Демон? — переспрашиваю. Сейчас я плохо соображаю и с трудом понимаю человеческую речь. Мальчик указывает пальцем, покрытым черными заусенцами, на мой левый глаз. — Солдаты искали демона с белым глазом. Говорили, он убил офицера неведомым способом. Смутно догадываюсь, о каком офицере речь. — Они проходили мимо, когда ты побежал туда, — он переводит палец на выход из закоулка. — Я сказал тебе не ходить, но ты упал. Сажусь прямо в лужу, не находя сил двигаться, тру голову рукой. Сейчас только вижу, что мальчишка что-то опасливо прячет за спиной, зажимая в кулаке, — это кусочек, оторванный от моей лепешки. Она валяется рядом, краем окунувшись в жидкую грязь. Меня все еще тошнит, от вида грязного хлеба становится хуже. Голода нет, как и нет желания убивать — приступ прошел, и теперь я буду копить злобу до следующего. Поднимаю лепешку и с досадой бросаю ребенку в лицо: — На, подавись, — шепчу, — мерзкое отродье. Уходя, вижу, как тот вгрызается зубами в хлеб, исподлобья глядя мне вслед чистыми теплыми глазами.