Покинуть Альбрас

Я просыпаюсь с криком, и взгляд упирается в черноту безлунной ночи. В ужасе вжимаюсь в стену за спиной, еще не придя в себя от кошмара, ладонь хаотично движется по коже, стараясь стряхнуть ощущение чужих рук. Провожу по шее, влажной от испарины, и чувствую, как бьется кровь в сосудах, а горло трепещет, мне кажется, что задыхаюсь, дышу чаще через приоткрытый рот, упираясь лбом в угол развалин. Это сон, только сон, ничего не повторится, я не позволю. Запускаю пальцы в волосы на затылке, туда, где в основании косы спрятана последняя надежда — не больше мизинца крошечный обоюдоострый стилет, который я сделал из обломка ржавого ножа без рукоятки, найденного случайно в трущобах. А чтобы ненароком не пораниться, всовываю его внутрь толстого кожаного шнура, как в ножны, и концы шнура вплетаю в волосы для надежности. Он всегда со мной. Прикосновение к полированной стали успокаивает дыхание и унимает гулкий стук сердца. Сон развеялся, и мне уже не уснуть. Выхожу из своего трехстенного укрытия убедиться, что тусклая зарница едва касается восточного края неба, оповещая о скором наступлении утра. Кошмары всегда приходят перед рассветом, теперь уже реже, не каждую ночь. Прохожу босыми ногами по вытоптанной траве перед моим домом, она покрыта росой — редкость в Альбрасе. Роса напоминает мне о Лесном королевстве, о молочных утренних туманах, ползущих между стволами огромных деревьев, столь высоких, что в темных изумрудных кронах с земли не разглядеть отдельных ветвей. Стараюсь удержать перед глазами картины прошлого, чтобы теплые воспоминания вытеснили из сознания недавний сон, однако память переносит из ароматного летнего леса во дворец, объятый боем и залитый кровью. Я невольно закрываю лицо руками, когда вижу мертвые тела близких в покоях и залах, где метался в панике, выронив меч из едва не отсеченной руки и хватаясь за окровавленный глаз, метался, пока не нашел матушку. Я упал перед ее разрубленным почти пополам телом на колени и замер в ожидании смерти. Тогда впервые силы бороться оставили меня, тогда впервые мне открылось, как я слаб. Я приседаю перед ручьем и плещу холодной водой на лицо. Почему я не могу вспомнить что-то хорошее, разве этого не было в моей долгой жизни? Я молод по меркам эльфов, но как бы то ни было, дней минуло немало, прекрасных, светлых дней, наполненных любовью, радостью, гордостью. Почему же я всегда вспоминаю лишь ужас смерти и горе утраты? Но как ни страшно мне признавать, эти воспоминания лучше, чем мысли о рабстве, о господине… Мне легче видеть труп матери, чем его лицо, проще чувствовать боль от ранений, чем его руки на своем теле. Вздрагиваю и снова плещу воду. Чистая и ледяная, она струится по щекам, падает на грудь, мочит рубашку. Смыть, смыть эту ночь, эту жизнь, смыть все с себя. Сажусь на землю, прислоняясь спиной к единственному дереву на берегу — неизвестной мне породы, с прямым стволом и гладкой светлой корой, почти без листьев на редких ветвях. Мой взгляд устремляется вдаль, к горизонту, где настойчиво ползет вверх алое зарево рассвета. Еще не виден солнечный диск, а ветер, ночью несущий с моря прохладную влагу, уже становится теплым и душным, будто ему хватило одного лишь отсвета солнца, чтобы впитать жар. День будет знойным, и даже редкие рваные облака, бегущие в краснеющем небе, не спасут. В такие дни на плантации было особенно тяжело. Мне нравится вспоминать себя на плантации — как горячий воздух обжигал кожу, по которой струился пот, затекал в рот и высыхал солью на губах, бежал по спине между лопаток. Натруженное тело ныло, когда я срубал очередной початок, соломенная шляпа сползала на глаза. Я проклинал господина за адский труд, голова кружилась от голода и жажды, но я должен был работать, иначе плеть надсмотрщика снова опускалась на мою еще не зажившую спину. Таким я видел себя в мечтах: загорелым, потным, уставшим, вдыхающим жаркий степной воздух. Но эти воспоминания были ложными — в глубине души я всегда знал это. Лучшее творение моего больного разума, вымышленные до последней детали, но такие правдоподобные, они спасали меня от полного безумства, оберегая, как нежное дитя, от страшной истины, которая представала передо мной только во снах. Я никогда не был на плантации, ни одного дня, не считая бегства через поля к свободе. Я был слишком красив когда-то, слишком красив даже для эльфа, а среди людей… Господин держал меня в доме, превратив в игрушку для своих утех, жестоких, кровавых, рвущих тело и ломающих душу. Я знал и плеть, и голод, но не это уничтожило меня, выжгло изнутри, а то, что приходилось делать для господина, чтобы избежать наказания и получить еду. Я сжимаю виски с силой, сцепив пальцы в волосах, — нет, нет, этого не было, это просто сон, кошмар, который развеется с первыми утренними лучами. С надеждой смотрю на восток, но солнце все еще не встало, а перед глазами уже плывут радужные круги. Почему сейчас? Пробую дышать глубже, успокоиться, улететь сознанием в небо, но ничего не может отсрочить приступ, я знаю это. Рука сама тянется к стилету, впутанному в косу. Может, сейчас пришло время им воспользоваться, может, еще успею. Вырываю тонкий клинок вместе с пучком волос, но боли от этого уже не чувствую. Приставляю острие к шее, но не успеваю даже поцарапать — рука слабеет и опускается на землю. Стилет катится по берегу и падает в ручей. «Дзинь!» — звук звенит в мгновении ватной тишины, когда клинок ударяется о каменное дно, и голову взрывает пламя мигрени.

***

Половину дня я лежу на берегу на животе, раскинув руки в стороны, не желая подниматься. Поначалу в голове нет ни единой мысли, ни одного образа, багровая вязкая трясина просветляется, на смену ей приходит серая пустота. Но постепенно сознание возвращается, вспыхивают и гаснут обрывки воспоминаний: чьи-то фигуры, улыбки, кровь повсюду, она бежит по лестницам дворца, по моему раненому лицу, по моим голым бедрам, покрытым укусами и синяками от щипков, — встряхиваю головой, приказываю себе забыть последний образ, он из кошмара, не из яви. Лишь когда день близится к полудню и южное солнце угрожает спалить меня дотла, нехотя поднимаюсь. Хорошо, что не нужно никуда идти, сил на это нет. Вчера было дождливо, и потому был повод натянуть поглубже капюшон, я воспользовался этим и сходил на рынок, теперь у меня есть еда на несколько дней. Как всегда после приступа, голода нет, но он появится к ночи, потому принимаюсь за готовку. С вечера я замочил в ручье пересоленную рыбу, укрепив котелок на свисающей ветке так, чтобы свежая вода попадала в него, но рыбу не уносило течением. Теперь надо выпотрошить ее и зажарить. Спускаюсь к ручью и с радостью вижу на дне сверкающий на солнце крохотный стилет. Не хотелось бы потерять оружие — мне понадобилось немало времени, чтобы выточить его. Хотя чем еще заниматься одинокому безумцу долгими вечерами? Я собирался украсить рукоять, но для однорукого это оказалось слишком сложной задачей. Небрежно втыкаю нож в волосы, как шпильку, просто чтобы не потерять, но не прячу от посторонних глаз — сегодня их не ожидаю, буду оставаться дома весь день. Однако стоит мне подняться к костровому кругу рядом с моими развалинами, как обнаруживаю, что я здесь не один. Бездомный мальчишка с южных окраин Альбраса преследует меня с тех пор, как мы случайно столкнулись в закоулке у пекарни. Он ходит за мной по городу, то скрываясь за спинами прохожих, то нарочито вырастая из-под земли прямо на пути и убегая прочь, оглядываясь. Я натыкаюсь взглядом на его светловолосую макушку в колтунах повсюду: на рыночной площади, высматривающим, у кого стянуть монету из кармана или яблоко из корзины; на кабацкой улице, шныряющим между ног пьяных компаний; в речном порту, ползущим за дырявыми лодками на пирсе, стараясь успеть подобрать с земли выпавшую у носильщиков кильку прежде, чем тяжелый сапог наступит ему на руку. Кажется, это обычная жизнь нищего бродяжки, но почему она протекает с некоторых пор на моих глазах? Меня не обмануть, я чувствую слежку, и то, что в один день мальчишка появился вблизи моего дома, лишь подтвердило предположение. Не знаю, что ему нужно от меня, хотя догадываюсь, чего может хотеть бродячий пес, что трется у ног прохожего, однажды бросившего ему кость. А может, это естественное детское любопытство, ведь мой уродливый образ интригует? Что ж, оно завело мальчишку слишком далеко. Я искоса посматриваю на груду раскрошенных временем кирпичей, которая громоздится в нескольких десятках шагов от моего пристанища. Когда-то эта куча тоже была чьим-то домом, теперь же, поросшая чахлой сухой травой, служит укрытием от палящего солнца для насекомых и ящериц. Мальчишка прячется там. Мне не нужно видеть его, в этом уединенном месте я чувствую отвратительный запах его немытого тела издалека. Ребенок знает меня, знает, что я тот убийца, которого ищут, возможно, даже видел меня на охоте — уж очень пронырлив, а теперь ему известно, где я живу. Он сдаст меня патрулю, и они придут тогда, когда я буду беспомощен — спать или валяться с приступом. Необходимо избавиться от мальчишки раз и навсегда. Поворачиваю лицо в сторону кирпичей и произношу как можно спокойнее: — Не прячься, я вижу тебя. Подойди ближе. Моя рука будто невзначай тянется к котомке с едой, которую я вчера принес с рынка. Откидываю край сумки так, что становится видна лепешка, лежащая в ней. Я довольствуюсь хлебом и рыбой, изредка покупаю капусту, ничего другого у меня не бывает, не нахожу удовольствия в еде, она нужна мне исключительно, чтобы выжить. Мальчишка повинуется, его тощая фигурка в серых тряпках выскальзывает из-за кучи, он медленно крадется в мою сторону, ссутулившись. Пытаюсь растянуть улыбку и призываю его жестом. Спустя мгновение ребенок стоит чуть в отдалении у костровища, такой же грязный, как всегда, и меня обдает его тошнотворным запахом. Желтовато-зеленые глаза мальчика, влажные от возбуждения, мечутся от котелка к сумке и перескакивают на мое лицо, в них вопрос. — Хочешь есть? — спрашиваю об очевидном. Мальчишка вытягивается так, словно готов броситься вперед. — Я дам тебе хлеб, но сначала подойди, сядь рядом. Чуть щурю глаза от солнца, стоящего позади ребенка, когда тот покорно подходит и садится у моих ног, напряженно глядя исподлобья, не понимая, что его ждет. Я смотрю на его спутанные волосы — нет, такие колтуны не расчесать. Поднимаю нож, которым собирался потрошить рыбу, но не для того, чтобы убить мальчишку — это намерение выветрилось из моей головы столь скоро и бесследно, что мне самому чудно. С трудом поднимаю левую руку, почти обездвиженную, и хватаю свалянную прядь, а правой резко отсекаю ножом волосы мальчика у самой кожи. Он вздрагивает, но не смеет шевелиться, ошеломленный. Клок за клоком, липкие от грязи волосы летят в разгорающийся костер, наполняя воздух вокруг удушающим запахом паленой шерсти, пока ребенок не остается остриженным под корни. — Снимай это! — приказываю тихо, указывая ножом на драную рубаху мальчишки. Он отскакивает назад, смотрит перепуганными глазами то на нож, то на мой левый глаз. По воспаленным, покрытым корочками щекам бегут слезы, когда он покорно стягивает одежду. Когда я с силой надавливаю на его костлявое плечико, заставляя опуститься в ледяную воду озерца, наполняемого родником, мальчишка орет так, словно я пытаю его каленым железом. Мне хочется оттереть его песком, как закопченный котелок, но ограничиваюсь горстью золы. Когда губы ребенка синеют, а крики и мольбы переходят в неясные судорожные всхлипы, отпускаю его. Я выполняю обещание и даю мальчику лепешку. Сам поднимаю с земли брошенную одежду и возвращаюсь к ручью. От смеси запахов прелого пота, мочи и тухлой рыбы, что источают лохмотья, меня едва не выворачивает. С остервенением тру тканью по каменистому дну, стараясь выполоскать хоть часть грязи. Когда возвращаюсь к дому, чтобы развесить тряпье на ветках дерева, мальчишка сидит у огня, подогнув под себя ноги, сгорбившись с половиной лепешки в руках, от которой отрывает куски и торопливо запихивает в уже набитый рот. Его глаза с тревогой смотрят на меня, а бледное тело бьет дрожь то ли от холода, то ли от страха. Сажусь напротив, принимаясь за рыбу, иногда поглядывая на незваного гостя. Жар невысокого огня и полуденное солнце делают свое дело, постепенно плечи мальчика расслабляются и повисают, тело обмякает, веки тяжелеют, я вижу, что его клонит в сон, но беспокойное сознание бродяги заставляет быть начеку, отчего мальчик изредка встряхивает остриженной головой и устремляет на меня пустой взгляд. Однако вскоре истома побеждает, он склоняется на бок, укладывается на землю, не открывая глаз, и сворачивается клубочком. Спустя мгновение мальчишка спит — это видно по мерному дыханию и расслабленному лицу с приоткрытым ртом, откуда торчит кусок лепешки, все еще спрятанный за щекой. Я откладываю на время рыбу и смотрю на него. Возможно, мальчик младше, чем мне показалось в первый раз, или безмятежное выражение лица, пришедшее со сном на смену всегда тревожному и что-то ищущему, заставило меня сейчас думать так. Он очень худой, одни кости, обтянутые кожей. На фоне этого ребенка мое тело, казавшееся мне после рабства истощенным до крайности, пышет здоровьем и налито силой в упругих мышцах. Дряблая кожа покрыта какой-то сыпью или блошиными укусами — я замечаю это, когда набрасываю на скрюченное на земле тельце плащ, чтобы защитить от обжигающего солнца. Зачем я делаю это? Почему он все еще здесь? Этот мальчишка погубит меня. Следует избавиться от него как можно скорее, пока жалость, вырвавшаяся откуда-то из глубин подсознания того, кто раньше был мною, не затопила разум, не подменила его, не заставила забыть, что передо мною — человек! Не для того я выдержал рабство и сбежал, чтобы потерять свободу и наложить на себя руки в тюрьме Альбраса из-за доноса мелкого человеческого гаденыша. Ярость нарастает медленно, нерешительно, словно вода в котелке подрагивает и бежит волнами мелких пузырьков за миг до кипения. Я позволяю злобе выплеснуться, как только осознаю, что нечто забытое, чуждое моей проклятой душе, сухими зернами лежавшее в сердце с тех пор, как я покинул северные леса, вдруг пробудилось и стало прорастать, тревожа и отдаваясь щемящей болью в груди. Стягиваю плащ с мальчишки и толкаю его в спину ногой. Он вскакивает мгновенно, таращась на меня снизу вверх. — А ну пошел отсюда, быстро! — мой голос, пропущенный сквозь зубы, напоминает больше шипение змеи. Я бросаю ему под ноги почти высохшую на палящем осеннем солнце одежду и смотрю, как он поднимает ее, собирая в охапку, как тонкие ребра двигаются под кожей и торчат позвонки на тощей спине. Подхожу ближе в решимости, приседаю на корточки перед мальчишкой и заставляю посмотреть на себя, заговорив: — Никогда не приходи сюда, понял? Чтобы мой глаз больше не видел тебя! — специально говорю «глаз», чтобы напугать сильнее, хотя оба моих глаза видят, просто левый — сквозь мутную пелену. — Если увижу снова — убью, — добавляю тихо, со сталью в голосе. Глаза мальчишки округляются, когда я выдергиваю из волос стилет и провожу им по центру его живота. Не острием, конечно, а концом крошечной рукояти. Он тупой, но с зазубринами — хорошо обработать сталь, когда в твоем распоряжении речная галька и полторы руки, непросто. Именно эти заусенцы легко царапают кожу мальчика, но он этого не видит, его остекленевший от ужаса взгляд вперен в мое свирепое лицо. Он все понимает, вырывается и улепетывает прочь, прижимая к груди ворох тряпья. Теперь он точно сдаст меня патрульным. Выпрямляюсь и смотрю, приставив козырьком ладонь ко лбу, вслед Калему, бегущему по пыльной тропе, набитой мною по колее старой забытой дороги. Калем — так я называю его про себя за цвет глаз. Калемдиэль — «листва на закате», так я назвал бы его, родись мальчишка в моем лесу. Впрочем, что за чушь, разве мог бы Великий лес родить столь нелепое и жалкое существо?

***

Мои ожидания относительно сообразительности Калема оказались завышенными — он никуда не пропал и все так же мозолил мне глаза в Альбрасе. Я не делал вид, что не замечаю его, но мальчишка все же был уверен, что хорошо прячется, даже в тот момент, когда я однажды бросил ему монету, увидев глубокие тени под глазами и запавшие щеки. Но к дому не приходил. Не являлись и солдаты, несмотря на два убийства, совершенные мной в южном районе города. Не сдал, не донес? Не догадался, что можно так сделать? Не слышал о награде, не умеет читать или не заметил листовок, расклеенных на столбах? С этими мыслями стою в вечернем порту, глядя на то, как свет фонарей на пристани трепещет среди барашков легких волн. Река Альбра, летом полноводная, но сейчас, осенью, обмелевшая и замедлившая течение, бьется о каменный пирс. Откуда несет она свои воды, прежде чем стать теплым морем в нескольких лигах от Альбраса? С горных хребтов Ваали или южнее, с нагорья Кранха? Пытаюсь вспомнить карту, висевшую в моем кабинете, расположенном под самой крышей дворца. Когда-то я был образованным, аристократ высшего уровня, я половину жизни провел за книгами. Зачем это мне сейчас? Что толку в том, что Альбра течет с Ваали, что эти сведения меняют для меня, стоящего сейчас над ее темными водами с тонким кинжалом в руках? Для чудовища, подгоняемого жаждой крови и мук. Хотя я все чаще замечаю, что ненависть моя гаснет, теряет яркость. Мне уже не хочется разрезать на куски каждого в этом городе, как раньше. Когда я прохожу через толпу на рынке, мною овладевает безразличие и усталость от шума, а не ярость. Время идет, и моя боль тает, капля за каплей исподволь утекает глыба жгучего льда, сковавшего сердце. И лишь сны возвращают все на свои места, сводя с ума, бросая меня, беспомощного, обратно в ад тех дней, о которых так хочу забыть, но не могу. Потому не останавливаюсь, буду убивать до тех пор, пока кошмары и приступы не оставят меня, хотя уже не чувствую воодушевления при виде смерти, почти ничего не чувствую, только привычку, рутину. Оборачиваюсь и смотрю пристально на толстого человека в дорогом камзоле, что давно спорит с капитаном рыболовецкого корабля о цене на полный трюм трески. Я выбрал его еще вчера, но с тех пор никак не могу подобраться. Наконец, разговор окончен. Капитан удовлетворенно кивает и отправляется к пришвартованной у соседнего пирса шхуне, а богач идет в темноту вдоль безлюдной набережной и ступает на широкие мостки, едва видимые при свете фонарей. Я догадываюсь, что ему понадобилось там, — весь день не расстававшийся с изящной золоченой фляжкой, подпитой делец распахивает камзол и вскоре извлекает из штанов член, намереваясь помочиться в реку. Он мочится, но уже от ужаса и под себя, когда одним прыжком я валю его грузное тело на мостки и рассекаю горло — первое, что необходимо сделать, чтобы не было криков, ведь порт никогда не бывает пуст. Человек еще жив, выпученные глаза бешено вращаются в глазницах, а изо рта выступает пена, слюна течет по полным щекам, и это напоминает мне вечно слюнявые губы господина, его огромный язык, заполнявший мой рот, как гигантский живой слизень. Меня передергивает болезненной судорогой, челюсти стискиваются, из горла рвется скрипящий стон, мне хочется схватить себя за голову, но окровавленный кинжал в руке подсказывает, как унять боль. Я бью им наотмашь по лицу уже мертвого мужчины подо мной, лезвие оставляет разрез от уха до уха. Мне начинает казаться, будто он смеется, из глубины памяти всплывают смутные картины ухмыляющегося господина, и вот моя рука уже беспорядочно рассекает плоть, добирается до маленького сморщенного члена, вывалившегося из портков, — не думая, отрезаю его. И только тогда успокаиваюсь и вижу себя со стороны: весь в крови и ошметках плоти, волосы растрепались и налипли на лицо, я раскачиваюсь, как умалишенный, и сдавленно всхлипываю, сидя верхом на обезображенном трупе. Окончательно в реальность меня возвращает неуловимое движение справа. Резко оборачиваюсь туда и вижу недалеко, за ящиками, Калема. Проклятье, откуда он здесь?! Глаза мальчишки расширены от страха, я пытаюсь понять, мог ли он разглядеть то кровавое месиво, в которое я превратил человека? Или видит лишь меня, окровавленного и безумного? Скорее второе, молю богов, чтобы это было так, ведь хрупкие детские души следует беречь от ужасов. Вскакиваю с места, поддавшись порыву увести мальчишку отсюда, отвернуть его лицо, но он в панике бросается прочь — немудрено, мой облик с испачканным кровью кинжалом в руке не сулит ничего хорошего. Вот теперь я точно больше не встречусь с Калемом, мне удалось напугать его по-настоящему. Но почему-то вместо удовлетворения чувствую печаль. Со стороны пирсов бегут люди. Перевожу на них взгляд и тотчас бросаюсь в воду. Прохладные волны Альбры смывают с меня кровь и успокаивают сердце.

***

Проходит не меньше двух недель, когда я действительно не вижу мальчишки, но однажды вечером чувствую его взгляд из-за груды кирпичей. Стараюсь выглядеть сурово, пока поворачиваюсь к нему, боязливо стоящему там, куда не попадает свет от костра. Мне плохо видно его, но все равно замечаю — с ним что-то не то, он пришел не просто так. — Подойди к костру, — зову. Калем медленно идет странной походкой, чуть согнувшись. — Что с тобой? У тебя что-то болит? — спрашиваю, когда он выходит на свет. — Болит живот, — Калем отвечает тихо. Я почти никогда не слышал его голоса, потому вздрагиваю от неожиданности. Калем поднимает рубаху и тычет грязным пальцем рядом с выступающим пупком. Его обычно запавший живот вздут, но вряд ли это что-то серьезное. Скорее, съел что-нибудь не то, может, стухшее. Прикасаюсь рукой к животу, кожа чуть горячая, у мальчишки небольшой жар. Будь у него заноза или вывих, я бы попробовал помочь, но сейчас ничего не могу сделать. Зачем он пришел, чего ждет от меня? — Есть хочешь? — спрашиваю чуть виновато. На удивление, Калем отрицательно качает головой. — Ложись у костра. Ночи становятся холоднее с каждым днем. Хоть и южная, но осень давно вступила в свои права. Скоро придет четвертая зима, которую я проживу в этих краях, но первая, которую проведу не в доме господина. Пронзительный ветер несет с моря сырость, треплет волосы и сбивает огонь. Калем дремлет, свернувшись калачиком, чуть вздрагивая, — его знобит. Я заворачиваю его, сонного, в свой плащ и накидываю на голову капюшон так, что из него торчит только маленький нос. Мне тоже холодно, но плащ один, потому ложусь позади мальчика, прижимаясь спиной к спине, и засыпаю. Мне снится холодная камера карцера, куда я часто попадал в первое время жизни у господина, до того, как научился «усмирять свою эльфийскую гордыню», а точнее, просто убил в себе прежнего эльфа, заменив на презренное существо, способное лишь выживать. Железная дверь отворяется с лязгом, и я вскакиваю на ноги. В дверях стоит он. Я не слышу голоса господина, вижу лишь, как кривится его рот и трясутся полные щеки. Он бьет меня ногой в живот, я сгибаюсь пополам и падаю на колени, он бьет еще и еще и тычет возбужденным членом в лицо. Во сне время течет рвано, я не замечаю, как член оказывается у меня во рту, он заполняет его полностью, толкается в глотку, мои глаза лезут из орбит, меня тошнит, я знаю, если вырвет — захлебнусь. Удары по животу сыплются и сыплются, кажется, ниже груди у меня измятый фарш, месиво из потрохов, а не тело. Еще толчок в рот, и я не могу дышать, задыхаюсь… и просыпаюсь. Сажусь, хватаясь рукой за избитый во сне живот, и судорожно ловлю воздух ртом. Я в реальности, я в порядке, это просто очередной кошмар. Чувствую, как голова наливается тяжестью. Так скоро, не успел проснуться, а уже приходит приступ — вечный спутник кошмаров. Слышу какой-то тихий звук и опускаю глаза. У моих ног плачет во сне Калем. Он сбросил плащ, мечется по нему, хватается за желудок. Не задумываясь, подтягиваю мальчика к себе так, что его голова ложится мне на бедро, левую ладонь кладу на уже отросшие, стоящие торчком светлые рыжеватые волосы, а правой начинаю гладить его твердый горячий живот по кругу, как делала мне в детстве матушка. Калем сразу успокаивается, его маленькая, покрытая трещинами и цыпками рука накрывает мою обветренную руку. Отчего-то мне становится больно в груди. Я вдруг осознаю, что был одержим жалостью к себе и даже представить не мог, что на свете может быть кто-то несчастнее меня. Но маленькое существо в моих руках, пришедшее ко мне в поисках успокоения во время пустячной детской хвори, заставляет задуматься об этом. Ребенок, одинокий настолько, что во всем мире вокруг него не нашлось никого ближе меня — меня, демона, собиравшегося перерезать весь Альбрас. Из груди рвется что-то, раздирая меня когтями изнутри, мне трудно дышать, но не со сна — меня душат невыплаканные слезы. Я склоняюсь над Калемом, глаза жжет, горло дрожит. И я выпускаю из себя скопившееся, выплескиваю беззвучными рыданиями, содрогаюсь и освобождаюсь. И неожиданно обнаруживаю, что забыл о кошмарном сне, забыл о господине, забыл даже о подступавшем приступе, а головная боль тем временем отходит, утекает с последними высыхающими на щеках слезами. Сознание очищается и просветляется, как восточный край неба, куда я сейчас смотрю широко раскрытыми глазами. Приступа нет, он не наступил.

***

Калем промаялся с животом несколько дней. Почти не ел, спал, кутаясь в плащ. Когда окончательно повеселел и начал раздражать меня, я стал прогонять его. Мне хочется сказать: «Приходи еще», глядя в его теплые глаза, но молчу. Вместо этого спрашиваю: — Как твое имя? Мальчик пожимает плечами. — Не знаешь своего имени? — удивляюсь. — Ну, может, прозвище у тебя есть? Калем качает головой. — Ничего страшного, я придумал тебе имя, — говорю на прощание. — Буду звать тебя Листочек. На моем лице появляется что-то вроде улыбки, когда я вижу радостное изумление. Имя нравится ему. — А тебя как зовут? — спрашивает с интересом. — Э… — не могу произнести. Имя эльфийского короля больше не соответствует мне, ведь он — это уже давно не я. Представляюсь: — Дэлари — «злой дух» по-нашему, — первое, что пришло на ум. Мальчишка смотрит с недоверием. — Плохое имя, — заключает и убегает прочь по тропе.